Лимберлост

Каждое утро после завтрака Нед свежевал кроликов на старом сером пне. Постепенно набив руку, он стал реже ошибаться и тратил на одного животного все меньше и меньше времени. Сначала он приставлял нож к скакательным суставам, разрезал сухожилия, сворачивал лапки. Потом делал небольшой разрез на брюшке, аккуратно, чтобы не повредить внутренности. В этот разрез он просовывал палец и начинал отделять кожу от мышц, освобождал брюшко, потом спину, а затем выворачивал передние и задние ноги через проделанные ранее отверстия.

Он делал это тщательно и осторожно, ни на секунду не забывая о форме и качестве шкурки. Единственный момент, когда Неду приходилось проявлять грубость, наступал в самом конце процедуры. Последним местом соединения шкурки с плотью была шея. Резким движением он дергал шкурку и отрывал ее. Тушка оставалась голой и рубиново-красной. Островки шерсти сохранялись только вокруг сломанных скакательных суставов и на голове, которая казалась теперь непропорционально большой.

Нед научился свежеванию у Тоби, который в свою очередь научился у Билла, а тот никогда не рассказывал, где и чему научился. Однажды, показывая Неду, где делать разрез на брюшке, Тоби заявил, что Билл может освежевать кролика без ножа.

– Понятия не имею, как это делается, – сказал тогда Тоби, смущенно улыбаясь. – Я пытался рассмотреть, но он делает все так быстро. Здесь ткнул, там дернул, раз-два – и кролик освежеван. И никакого лезвия в руке.

* * *

Ближе к концу той благодатной недели Нед сумел освежевать одного кролика так аккуратно и искусно, что почувствовал необходимость показать работу отцу и спросить его кое о чем. Было около девяти. Он нашел отца в саду стоящим перед молодой яблоней. Подойдя ближе, Нед растянул шкурку в ладонях, готовый продемонстрировать отцу ее идеальную сохранность. Ни единого пятнышка крови, чистая работа. Но отец как будто не заметил сына. Он рассеянно оглядывал деревья, пока что-то не привлекло его внимание на небе. Тогда он закинул голову и принялся рассматривать какое-то облако, беззвучно шевеля губами.

С минуту Нед молчал. Но ничего не изменилось, и он вернулся к своему пню и ножу.

Позднее отец подошел к нему сам. Он похвалил шкурку, висевшую в сарае рядом с другими, добытыми Недом на той неделе, а еще сказал, что будет жаль, если они испортятся из-за жары. Он предложил подвезти Неда в город, чтобы тот продал результаты своих трудов.

– У меня тоже есть там дела. Поедем во вторник.

Нед кивнул. Он попытался вспомнить прогноз погоды на дни, предшествующие вторнику, попробовал прикинуть, сколько еще шкурок сможет добавить к своей коллекции за это время. Отец повернулся, чтобы уйти, и тут Нед вспомнил, о чем хотел спросить старика тем утром.

– Тоби говорил, что Билл умеет свежевать кроликов без ножа.

Отец остановился.

– Не надо этого делать. Тем более если хочешь продавать мех. Эффектный трюк, но шкурка после этого выглядит помятой, края изорваны. Так можно делать только в большой спешке. Например, если надо накормить собак, прежде чем они задерут ягненка. Делай, как делал. У тебя хорошо получается.

– Но…

– Но что? Что ты мне нокаешь, я же не лошадь.

– Прости. Но он правда так умеет?

Отец повернулся лицом к саду. Вдохнул запах деревьев.

– А кто, по-твоему, его научил?

* * *

За день до их поездки в город в Лимберлост вернулась сестра Неда, Мэгги. Она жила у дальней родственницы в Хобарте, училась там на педагога. Мэгги намеревалась провести на юге все лето, хотела взять какие-то дополнительные курсы, чтобы быстрее получить диплом. Но обстоятельства изменились. Нед точно не знал, какие и как именно. Он узнал от отца, что Мэгги собирается домой, вечером накануне ее возвращения. А на следующий день она уже бодро шагала по усыпанной гравием подъездной аллее, и тяжелый чемодан нисколько ее не смущал.

Пока она ужинала и мылась, стало совсем поздно. Нед собирался поговорить с сестрой, но она казалась усталой, хотя с виду была рада встрече, и Нед решил, что разговор только утомит ее еще больше. Поэтому он занес чемодан в комнату Мэгги и пожелал ей спокойной ночи.

Лежа в постели, Нед слышал, как Мэгги разговаривает с отцом, но не стал вслушиваться, о чем идет речь. Она была старшей из четверых детей и единственная хорошо помнила маму. И разумеется, им с отцом, как всегда, было о чем поговорить.

* * *

Следующим утром Нед обнаружил Мэгги сидящей на корточках возле курятника. Он пытался понять, что она там делает, прикидывал, как лучше начать разговор. Он видел, как ее пальцы нырнули под сетку-рабицу и как лицо сестры изменилось из-за того, что она там обнаружила.

Рука Мэгги остановилась на голом участке земли. Земля была исчерчена узкими бороздками, металлическая сетка в том месте приподнималась волной. Она сунула руку в углубление, и, когда железные зубья царапнули кожу, Нед, должно быть, дернулся или невольно вскрикнул. Мэгги подняла глаза. В выражении ее лица мелькнуло нечто среднее между раздражением и насмешкой. Нед приветственно поднял ладонь, слова ускользали от него.

Иногда любовь к сестре вспыхивала в нем с такой силой, что он становился на редкость эмоциональным – ему хотелось немедленно показать Мэгги свой любимый нож или просто поболтать с ней, о чем угодно. Такое случалось и раньше, до того, как она уехала в столицу, хотя тогда Нед был еще слишком маленьким, а Мэгги была сосредоточена на учебе.

Теперь он снова почувствовал себя так же. А еще его пронзило осознание того, что он единственный ее брат, оставшийся в Лимберлосте. Ему придется смешить ее, как это делал Тоби, придется быть молчаливым компаньоном в разных делах, как Билл в прежнее время. Ему придется отвлекать сестру от мыслей о том, как далеко сейчас они оба. Чувство долга волной поднималось в нем одновременно с непредсказуемыми импульсами любви, но при этом он мог лишь стоять перед ней с поднятой вверх ладонью, спутанным сознанием и прилипшим к нёбу языком.

Она вынула руку из-под сетки и поднялась, отряхивая землю с коленей.

– Тут кто-то рылся.

– Кто?

Мэгги коснулась носком ботинка участка голой земли.

– Не знаю. Может, кот. Или тасманский дьявол.

– А внутрь проник?

– Пока нет.

Мэгги двинулась вокруг курятника. Куры квохтали, наблюдая за ней из-за сетки, и пытались клевать землю возле канавки, которую она только что исследовала. Нед вспомнил рассказы Скворца про его сестру с дробовиком в руках.

– Может, это был ястреб?

Мэгги подняла глаза.

– Ястреб…

Нед избегал ее взгляда.

– У соседей ястреб повадился охотиться на кур. Может, это тот же самый.

Мэгги указала на исцарапанную землю:

– Думаешь, ястреб приземлился, отрастил лапы и попытался сделать тут подкоп?

– Ну… нет.

– Ястребы не делают подкопы, великий охотник. Они пикируют сверху.

Она улыбнулась, совсем беззлобно, но Неду на секунду стало нечем дышать. Он чувствовал себя глупым, ощущал жгучий стыд. Он даже хотел поспорить – или не хотел. Он хотел пройти мимо нее и попытаться убедить Мэгги, что бороздки в земле вполне могли быть оставлены птичьими когтями. Или развернуться и как можно быстрее уйти. Нед сомневался. И, прежде чем сделал или не сделал что-то из этого перечня, он услышал, как отец зовет его собрать кроличьи шкурки, потому что пришло время ехать в город.

* * *

До Биконсфилда их подвозил отец Скворца. У отца Неда не было своего грузовика, а отец Джека был не прочь удружить.

Они ждали у выезда из Лимберлоста: Нед с охапкой кроличьих шкур и его отец с гроссбухом в руках. Вскоре из-за невысокого холма поднялось облако пыли, и в нем показался грязно-белый грузовик. Машина затормозила, отец Неда сел в кабину, а сам он забрался в кузов. Грузовик рванул вперед, и Нед весь подобрался, наблюдая, как сад и река стали постепенно удаляться. Камни плевками летели из-под колес в высохшие канавы.

В Биконсфилде они припарковались возле рынка. Мужчины договорились встретиться возле грузовика через час, после того как закончат свои дела. Нед не был уверен, что отец пойдет с ним продавать шкурки, не был уверен и в том, что сам хотел бы этого. Отец Джека двинулся прочь. Отец Неда взглянул сначала на гроссбух, а потом на сына.

– Не опаздывай. И не дай себя обмануть.

Он направился в сторону рынка. На мгновение у Неда похолодело внутри, но он тут же встряхнулся и пошел к лавке Старого Синглайна.

Синглайн пусть и охотно жульничал, но товар всегда брал. Нед начал продавать ему кроличьи шкурки прошлым летом, когда впервые самостоятельно занялся звероловством. Он мог бы продавать их в армию напрямую, но тогда пришлось бы просить кого-то об одолжении, чтобы ездить в Лонсестон. Нед знал, что отец бы этого не одобрил. И несмотря на то, что Синглайн – человек из словоблудия, капилляров и паров бренди – торговался и разглагольствовал так, что заставлял Неда зевать, он всегда платил наличными. Нед считал его лавку самым простым способом сбыть шкурки, а может быть, и единственным, хотя ему и не хотелось бы, чтобы Синглайн об этом догадался.

Он отыскал лавку, расправил шкурки и толкнул почти невесомую дверь.

После Нед удивлялся, почему так нервничал, почему заговорил более низким голосом. Синглайн в тот день будто бы скукожился. Может, недомогал, может, страдал особенно жестоким похмельем. Может, его сыновья или племянники примерили военную форму, может, война изматывала старика, как и всякого в те годы. Нед не стал расспрашивать, даже не попытался. Он назвал справедливую цену, и Синглайн, поверхностно осмотрев шкурки, придравшись к следам от капкана и недостаточному блеску меха, все же согласился эту цену заплатить. Нед покинул лавку с тяжелым карманом и крайне возбужденным. Он без промедления принялся высчитывать, сколько еще кроликов сможет убить и сколько за них выручит.

Жонглируя в уме цифрами, Нед не смог удержаться и решил пройти мимо лодочной мастерской Биконсфилда. Поверх забора ему открылся вид на обширный парк плавучих средств. Мертвых, лишенных воды. Динги, ялики, острые как кинжалы корпуса яхт на высоких прицепах. Дерево, краска, ткань, канаты, железо, жесть. За полчаса, остававшиеся у Неда в запасе, он успеет запечатлеть каждое судно у себя в памяти. Он еще долго будет вспоминать их, закрывая глаза, пока лето не остынет и не закончится.

Однако если отец управится со своими делами раньше, не исключено, что он внезапно завернет за угол и увидит сына здесь, у забора. И тогда фантазии Неда перестанут быть секретом. Отец вмиг раскроет намерения сына и поймет, какая неблагородная жадность побуждает его к охоте.

Это предположение болью отзывалось у Неда внутри. Поэтому он побродил зигзагами по улицам Биконсфилда, дожидаясь условленного часа. Временами он поднимал взгляд на поросшие лесом холмы, жестяные крыши домов, высокий копер местной шахты.

Когда Нед вернулся к грузовику, отец уже был на месте. Он вопросительно посмотрел на сына. Тот приподнял карман, провисший под тяжестью монет. Отец вскинул бровь.

– Ты же не продешевил, надеюсь?

– Сколько запросил, столько и взял.

Губы старика тронула слабая усталая улыбка.

– Ну что ж, ты или крепкий орешек, или полный тупица. Хотя тупицей я бы тебя не назвал.

От такой похвалы Неда бросило в жар, он утратил дар речи. На краткий миг его жизнь освободилась от бремени борьбы и от вины и стыда за приобретенные навыки.

Отец прислонился к низкой каменной стене, разглядывая бледные холмы. Вялые пальцы едва удерживали гроссбух. Как только вернулся отец Скворца, они уехали.

* * *

Почти стемнело, когда Нед и его отец вылезли из грузовика на том же месте, где утром в него забрались. Отец двинулся к дому по подъездной аллее, а Нед заметил на соседском огороде нечто, заставившее его задержаться. Сначала он решил, что это пугало, но, присмотревшись, понял, что фигура медленно и осторожно перемещается по огороду.

Нед не сводил с нее глаз. Фигура была стройной, приблизительно его роста, хотя издалека было трудно разглядеть как следует. Копна соломенно-русых волос вздрагивала от каждого шага. Келли. Сестра Скворца. У нее в руках было что-то вроде граблей или мотыги, но к земле она этим орудием не прикасалась. Девочка просто шла размеренной походкой, выпрямив спину и обратив лицо к небу. Когда она повернулась к дороге, Нед понял, что в руке у нее не мотыга, а ружье.

Келли держала его вовсе не так, как Нед себе представлял. Он-то думал, что девочка будет немного сутулиться, что тяжесть оружия непременно принудит ее тело и руки напрячься. Но сейчас в сгущающихся сумерках Келли казалась ничем не обремененной. Она держала дробовик крепко и уверенно, и в ее походке читались только гордость, сосредоточенность и, как виделось Неду, желание отомстить.

* * *

Тем вечером, расставив привычные капканы, Нед дал крюк на обратном пути к дому. Образ Келли стоял перед глазами, яркий и незыблемый. В оранжевых лучах заката Нед дошел до курятника и остановился возле пятачка, который утром исследовала Мэгги. На участке земли, начисто лишенном травяного покрова, он насторожил капкан, вспоминая слова сестры, выражение ее лица. Огонек, который все это зажгло в нем. Он думал о том, как поймать в западню ястреба. Как тот поведет себя? Выставит вперед коготь или вытянет похожий на серп клюв, позволив клешням капкана сомкнуться на рыжевато-коричневой шее и сломать хрупкие косточки? Отправляясь спать, Нед весь горел от волнения и ужаса.

Следующим утром он подавил желание первым делом проверить капкан у курятника. Он прошел мимо с ружьем в руке, уговаривая себя сперва поохотиться, пока погода благоволит. Почти сразу он заметил кролика, который жевал траву возле мелкого ручья, впадавшего в реку. Пуля вошла в череп прямо под глазом. Чистый выстрел, неиспорченная шкурка – Нед решил, что это хороший знак. Но тем утром кролики ему больше не попадались, и, проверив один за одним капканы, он обнаружил, что все они пусты. Нед перенасторожил капканы, сработавшие вхолостую, и переставил их на более удачные места в траве. Только на обратном пути к дому он позволил себе проверить капкан под сеткой курятника.

Сначала ему показалось, что и там пусто. Не было ни мертвой птицы внутри, ни кучки перьев на земле. Однако, подойдя ближе, Нед увидел, что капкан сработал, но между зубьями находилась не птица, а что-то другое. Нед замедлил шаг. Он старался ступать как можно тише, но получалось плохо. Из капкана на него смотрели чьи-то глаза.

Продолговатая усатая мордочка с розовым носиком. На макушке два маленьких уха. Существо прижималось телом к земле так, словно пыталось казаться как можно меньше, хотя скрыть свои размеры ему все равно не удавалось. Животное было длиннее и крупнее кошки. Густой коричневый мех с ярким узором белых пятнышек поблескивал в лучах рассветного солнца. Толстый хвост, такой же длины, как туловище с головой, вместе взятые, тоже весь в пятнах. Короткие лапы, длинные розовые пальцы с изогнутыми коготками.

Нед сделал еще один шаг вперед. Животное ощерилось, широко раскрыло пасть, обнажив острые белые зубы. Сумчатая куница.

Раньше он никогда их не видел. Слышал разговоры, знал, что более мелкую разновидность называют кволлами, что более крупных (таких же, как попавшаяся к нему в капкан) зовут тигровыми кошками. Знал, что они воруют домашнюю птицу, что они хитрее и коварнее даже рыжих лисиц. Единственным реальным свидетельством их существования, которое попадалось Неду, были пятнистые шкурки. Одной был искусно отделан пенал его одноклассника, вторую, растянутую, он видел на задней стене в лавке Старого Синглайна. Редкое сокровище в крапинку из волшебства.

Нед смотрел на куницу, на белоснежные пятна, такие заметные на темно-коричневой шерстке. За такую шкурку он может много выручить. Возможно, небывало много. Гораздо больше, чем за кроличью. Синглайн найдет кому такую продать, если, конечно, не решит повесить ее на стене в пару к уже имеющейся. Он знает людей, готовых дорого заплатить за шкурку этого зверя, людей, способных превратить ее в одно из тех изящных манто, какими богатые дамы прикрывают плечи.

А может быть, он принесет ее Мэгги. Убьет вредителя и подарит сестре шкурку такого необыкновенного окраса. Конечно, это не ястребиное перо для подушки, но все-таки трофей. Доказательство его мастерства, намек на то, каким хорошим помощником он может быть. Какой он талантливый.

В груди у Неда гудело. Великий охотник.

Он положил ружье и кролика на землю, шагнул вперед, занес левый ботинок над зверем. Тот встал на задние лапы, каким-то образом еще шире раскрыв пасть. Зубы острыми иглами кололи воздух. Глубокий хриплый вскрик вырвался из горла, разорвав утреннюю тишину. Куница вытянулась, поднявшись до колена Неда, а потом неловко упала на землю.

Нед не двигался. Его ботинок все еще нависал над куницей. Она приземлилась не на передние лапы. Зверь лежал на боку, его тело казалось неуклюжей запятой на земле. Потом куница свернулась клубком и положила голову на одну из задних лап.

Только тогда Нед увидел, как куница попалась в капкан. Он сомкнулся на правой задней лапе. Вокруг раны запеклась кровь, она темной коркой покрывала мех. Нед увидел рубиновую рану, матовые нити сухожилий и ярко-белую кость. Наверное, ночью куница пыталась освободиться, но металл не поддавался, и она сильнее разодрала рану. Теперь, когда Нед занес над ней ботинок, куница снова вспомнила про израненную заднюю лапу и возобновила попытки высвободиться. Сквозь сжатые зубы вырвался болезненный писк. На землю упали капли свежей крови.

Ботинок показался Неду тяжелым. Он ощущал, что дрожит и едва удерживает равновесие. Хотел поставить ногу на землю. Хотел, чтобы куница перестала причинять себе боль. Все дело в шкурке, говорил он себе. Я не хочу, чтобы она портила мех. Но, наблюдая за тем, как куница мучает себя, слушая крики агонии, он не мог думать о мехе, о деньгах, о Мэгги. Он просто хотел положить конец этой сцене.

Но что же делать с зубами зверька? Со страхом, с гневом бессилия? Нимало не медля, Нед направился к сараю, где взял пустой деревянный ящик и крышку металлического бака. С ними в руках он вернулся к загону для кур и накрыл ящиком попавшееся в западню животное. Куница дернулась, тявкнула, начала извиваться, но дотянуться до Неда ей было не по силам, как и выбраться из ящика. Приподняв ящик на пару сантиметров от земли, он медленно отвел его от загона и почувствовал, что зацепил дальней стенкой своего пленника. Капкан потянулся следом. Тогда Нед правой рукой с силой нажал на ящик, так что животное осталось внутри, а раненая лапа и западня оказались снаружи. Верещание усилилось, и Нед понял, насколько усугубил страдания куницы, но зато теперь он смог одной левой рукой разомкнуть капкан и вынуть окровавленную лапу из зубьев.

Нед бросил капкан в траву и протолкнул раненую лапку в просвет между ящиком и землей. Крики стихли. Тогда он взял металлическую крышку и медленно подсунул ее под ящик, позволив кунице забраться на нее сверху. Так у ящика появилось дно. Солнце уже поднялось высоко, когда Нед перенес ящик в сарай, перевернул его в дальнем углу за штабелем точно таких же ящиков и прижал крышку двумя кирпичами. Он не позволял себе думать. Забрав ружье и кролика, подстреленного на рассвете, Нед отправился завтракать.

5

Образ этой пятнистохвостой сумчатой куницы преследовал Неда годами. Ее широко разинутая пасть всплывала в памяти каждый раз, когда он становился свидетелем того, как в один миг смешиваются воедино ужас и ярость. Например, когда однажды он увидел мальчика, бросающего камень в собственную мать на главной улице Биконсфилда. Или когда наблюдал, как в баре после матча два пьяных регбиста возят друг друга по столу из миртового дерева. Или когда в бытность чернорабочим на овцеводческой ферме материковой Австралии в адскую жару он стал очевидцем того, как перегревшиеся на солнце овчарки зверели, плюясь клочьями пены. Еще один такой случай произошел недалеко от дома, когда ему было двадцать лет.

Он плавал в море, в той его части, что омывала скалистое побережье с бухтами и сухими лесами к северо-западу от Лимберлоста. С ним был Скворец и несколько ребят из долины, а еще девушка, которая в то время занимала мысли Неда и днем, и ночью, даже когда они не виделись. Компания доехала до места, где дорога заканчивалась, и двинулась пешком через береговые скалы, сквозь густые рощи казуарин и заросли царапающегося орляка по тропинке, которая, резко нырнув вниз, наконец привела их в узкую бухту. Этот уединенный залив отделяла от водного простора крутая стена из щербатого долерита, а за ней просторной блестящей равниной лежал океан.

Нед плавал с маской и трубкой возле кораллового рифа. Искал моллюсков галиотисов, которых еще называют морскими ушками. Там было много красных галиотисов, их узорные раковины в форме покрытых ржавчиной спиралей прятались среди камней и водорослей, но различить их было нетрудно, стоило лишь захотеть. Среди кораллов мелькали рыбки, в основном серо-желтые губаны, но попадались и рыбы-жабы, оранжевые морские петухи, полосатые морвонги. Нед то и дело замечал в водорослях зыбкий танец каракатиц. Там, где между камнями проглядывало бледное океанское дно, он видел косяки исполненных важности лососей, что проносились совсем близко к поверхности воды. Под ними по песку плавно двигались громадные черные диски – охотящиеся скаты с шипами на длинных хвостах.

Нед нырнул глубже. Его взгляд скользил по водорослям, вбирал текстуры и вспышки цвета на скалах. Вскоре легким стало тесно в груди, и ему пришлось всплыть на поверхность, чтобы вдохнуть воздуха. Женщины из племени леттеремайрренер, жившие раньше на этом побережье, умели надолго задерживать дыхание и, нырнув, доверху наполняли морскими ушками плетеные сумки, которые висели у них на шее. Он слышал, как об этом рассказывали старики из долины, заставшие те времена. Нед мог оставаться под водой не дольше минуты. Когда ощущал жжение в легких, он представлял себе аборигенок, обмазанных тюленьим жиром, и то, как они откалывают от скал раковину за раковиной сподручным деревянным долотом. Ему редко удавалось добыть даже одного галиотиса за раз, а использовал он для этого ржавую плоскую отвертку. Сравнивая себя с теми женщинами, Нед ощущал в груди звенящую пустоту; он осознавал недостаток сноровки, нехватку практических уроков и древних знаний. Он чувствовал непрочность собственной связи с местом, где живет. Чувствовал, как мало он властен над миром.

Но солнце стояло высоко, океан был спокоен. Нед набрал в легкие воздуха и снова нырнул. Вскоре он увидел в синем сумраке выпуклый крапчатый панцирь галиотиса. Он опустился ниже, пытаясь удержаться на месте и одновременно подсовывая отвертку под раковину. Иногда моллюск чувствовал все эти движения вокруг себя и присасывался к камню. После этого его было сложнее отковырнуть, приходилось нырять несколько раз. Но тут Нед справился быстро: он воткнул отвертку между раковиной и камнем и оторвал моллюска прежде, чем тот почувствовал опасность. Схватив раковину, Нед заметил что-то разноцветное рядом со своей рукой.

Галиотис не метнулся в сторону, как сделала бы рыбка, не дернулся в попытке уплыть, как кальмар или каракатица. Нед вынырнул на поверхность, хватая воздух ртом, и снова погрузился. Сначала он увидел только риф и воду, но история повторилась: что-то сине-коричневое отпрянуло и ударилось о плоскую вертикальную скалу. Подвинувшись ближе, Нед увидел, что это на самом деле. Спинорог.

Он застыл прямо перед Недом, прижимаясь к скале. Шип на голове поднялся, и рыба подалась вперед, направляя оружие на своего преследователя. Шип больше напоминал рог, чем часть позвоночника, а сама рыба была похожа на маленького океанского единорога.

Нед завис перед спинорогом. Рыб из этого семейства он видел только в прилове. Забагренные случайно, они не проявляли признаков борьбы и издавали короткие утробные звуки, плюхаясь на пристань или палубу. Нед считал их существами неразумными, лишенными чувств. Но в этой рыбе билась энергия страха. Ее шип-рог стал еще длиннее. Тело вибрировало от скрытой внутри силы. Рыба открыла рот, показав ряд зубов.

В это мгновение воспоминание о сумчатой кунице возле курятника снова вернулось к Неду. Отчаянная оборона рыбы освежила в памяти те события. Зверек, загнанный в угол, встающий на дыбы. Его пятна, такие яркие в утреннем свете, и кровь, и темная шерсть, и поблескивающая кость. Его пасть со сверкающими зубами и шипящие вскрики. Его ярость. Его паника.

У Неда жгло в груди, отчасти из-за недостатка кислорода, отчасти из-за чего-то еще, багрового и тяжелого. Рыба ринулась в атаку. Нед устремился к поверхности.

Вынырнув, он стал жадно хватать воздух ртом. Он протер глаза, проморгался от попавшей в них соли, щурясь от яркого солнечного света. Морское ушко, добытое под водой, все еще было зажато у него в кулаке. Нед удивился, обнаружив в руке эту складчатую мышцу, сокращающуюся в своем панцире.