Откровение Люцифера: кто и зачем подменил Бога?

В таком мире человеческая психика не может существовать без объяснений. Это не слабость – это архитектура. Мозг, который не находит причину, начинает её изобретать. Это называется апофения – склонность видеть паттерны и связи там, где их нет. И это не патология. Это норма. Эволюционно полезная норма, потому что мозг, который ищет паттерны даже там, где их нет, лучше находит их там, где они есть, – а значит, лучше выживает. Но у этой полезной нормы есть побочный эффект: она порождает богов...

Итак, в обществе, где нет объяснений, появляется человек, который говорит: я знаю! Я знаю, почему пришла болезнь. Я знаю, как умилостивить духа реки. Я знаю, что нужно сделать, чтобы охота была удачной. Я умею разговаривать с теми, кто управляет этим миром. Я – посредник!

Откуда берётся этот человек? Как правило, из особого опыта. Классический путь шамана – тяжёлая болезнь, изменённые состояния сознания, видения. В большинстве шаманских традиций считается, что будущего шамана «выбирают» духи – через болезнь, через кризис, через опыт символической смерти и возрождения. Антропологи называют это «шаманской болезнью». Человек заболевает, бредит, видит видения, теряет сознание – а потом выздоравливает и говорит: я был там, по ту сторону. Я видел духов. Я с ними говорил. Они дали мне знание и силу...

Был ли этот опыт реальным? В каком-то смысле – да. Изменённые состояния сознания – будь то высокая температура, голодание, употребление психоактивных растений, сенсорная депривация или ритмический транс от длительных танцев и барабанного боя – производят переживания исключительной яркости и убедительности. Человек действительно что-то видит. Что-то слышит. Что-то переживает. То, что эти переживания служат продуктом его собственного мозга, а не контактом с потусторонним миром, – это понимаем мы, с нашим знанием нейрофизиологии. Сам шаман этого не понимал. И племя, которое наблюдало за его трансом, этого не понимало. Для них всё было реальным. Шаман действительно путешествовал в иные миры. Шаман действительно говорил с духами. Потому что иного объяснения не было.

Но вот что интересно. Интересно то, что происходило дальше. Потому что шаман – не только посредник. Шаман – это власть. И власть вполне конкретная, вполне земная, очень хорошо ощутимая в повседневной жизни племени.

Поразмыслите об этом. Человек, который знает то, чего не знают другие. Человек, который может говорить с силами, недоступными остальным. Человек, к которому приходят с вопросами и уходят с ответами. Человек, который решает, удачна ли будет охота, правильно ли выбрано место для стоянки, угоден ли богам этот брак или эта война. Этот человек обладает властью. Не властью вождя, основанной на физической силе. Властью знания. Властью информации. Властью монополии на контакт с тем, что управляет миром.

И вот здесь, в этой точке, религия делает свой первый шаг из области психологии в область политики. Шаман – ещё не жрец в том смысле, в котором мы понимаем это слово применительно к развитым цивилизациям. Но это уже прообраз жреца. Это уже человек, чья власть основана не на мускулах и не на богатстве, а на монополии доступа к сакральному. На праве говорить от имени духов. На праве интерпретировать волю высших сил.

А кто контролирует интерпретацию – тот контролирует всё!

Это понимание придёт позже, когда общества усложнятся, когда появятся города и государства, когда жречество превратится в институт. Но зерно этого понимания было посеяно уже здесь – у костра, в темноте, когда один человек сказал остальным: я знаю то, чего не знаете вы. Я говорю с теми, с кем вы говорить не можете. Слушайте меня!

И люди слушали. Потому что страх велел слушать. Потому что неизвестность велела слушать. Потому что надежда велела слушать.

Страх, неизвестность, надежда – вот три кита, на которых стоит вся религиозная история человечества. Они не изменились за двести тысяч лет. Изменилось только оформление...

Пещерные рисунки Ласко и Альтамиры датируются примерно двенадцатью – семнадцатью тысячами лет до нашей эры. Но есть свидетельства религиозной деятельности и более ранние. В пещере Бломбос в Южной Африке найдены охровые рисунки возрастом около семидесяти пяти тысяч лет. В пещере Эль-Кастильо в Испании – отпечатки ладоней и точечные рисунки возрастом более сорока тысяч лет. На индонезийском острове Сулавеси обнаружены древнейшие образцы фигуративной живописи: в пещере Леанг-Тимпусенг – отпечатки ладоней и изображения животных возрастом около тридцати пяти – сорока тысяч лет, а в пещере Леанг-Булу-Сипонг – охотничья сцена возрастом не менее сорока четырёх тысяч лет, что делает её одной из древнейших известных нам фигуративных композиций. Ещё более древние образцы, обнаруженные в пещере Леанг-Карапуанг на том же острове, отодвигают границу нарративного искусства за пятьдесят тысяч лет.

Что всё это означает? Это означает, что потребность обозначить своё присутствие, оставить след, установить контакт с чем-то большим, чем ты сам, – эта потребность сопровождает наш вид с самого начала его существования как вида. Она не была навязана. Она не была изобретена каким-то одним гением в какой-то одной точке земного шара. Она возникала снова и снова, независимо, повсюду, где появлялся человек разумный. Потому что она вшита в нас. Она часть нашей природы.

Но быть частью нашей природы – не значит быть истиной. Это важное различие, которое религия на протяжении всей своей истории старательно размывает.

Когда первобытный художник рисовал бизона в глубине пещеры – он не лгал. Он делал то, что казалось ему совершенно разумным и необходимым. Когда шаман входил в транс и рассказывал о своих путешествиях в мир духов – он, скорее всего, говорил то, что сам переживал как реальное. Здесь не было обмана в обычном смысле этого слова. Здесь было заблуждение – искреннее, полное, абсолютное. Заблуждение о природе мира, о природе сознания, о природе тех переживаний, которые мозг производит в изменённых состояниях.

Но это заблуждение выполняло важнейшую социальную функцию. Оно цементировало общество. Оно давало людям общий язык, общую картину мира, общие ритуалы, общую систему ценностей. Племя, у которого есть общие боги и общие обряды, – это племя, которое действует согласованно. Которое может мобилизоваться перед лицом угрозы. Которое соблюдает договорённости, потому что их нарушение карается не только вождём, но и богами. Религия была социальным клеем задолго до того, как кто-то придумал государство и закон.

Это делает её возникновение понятным. Объяснимым. Даже в каком-то смысле неизбежным. Но это не делает её истиной.

И вот здесь мне хочется остановиться и сказать нечто важное – то, что станет лейтмотивом всей этой книги. Разговор о религии как о человеческом изобретении, порождённом страхом и обслуживающем власть, – это не разговор о том, существует ли Создатель. Это два совершенно разных разговора, которые люди упорно, на протяжении тысячелетий, путают между собой. Религия и Бог – не синонимы. Религия – человеческая конструкция. Бог – вопрос, который стоит за всеми человеческими конструкциями и который ни одна из них не смогла ни разрешить, ни исчерпать.

Первобытный человек, рисующий бизона на стене пещеры, тянулся к чему-то реальному. К ощущению, что мир не случаен. Что за видимым порядком вещей стоит что-то большее. Это ощущение – одно из самых глубоких и самых честных, что есть в человеке. Но потом пришли те, кто сказал: мы знаем точно, что это такое. Мы знаем его имя. Мы знаем, чего он хочет. Мы знаем, как с ним говорить. И – самое главное – только мы можем говорить с ним от вашего имени. Платите. Слушайтесь. Воюйте, когда мы скажем. Умирайте, когда мы прикажем. Бог так велел!

Вот где заблуждение превращается в обман. Вот где религия рождается как инструмент власти. Но до этого ещё далеко. Пока мы стоим у самого начала. У костра. В темноте. И слушаем, как шаман начинает петь.

Первые ритуалы. Магия, смерть и попытка договориться с миром

Ритуал древнее религии. Это утверждение может показаться странным – как нечто может быть древнее того, частью чего оно является? Но если вдуматься, всё становится на свои места. Религия как система – как свод верований, как институт, как организованная структура с иерархией, догматами и священными текстами – явление относительно позднее. Ей от силы несколько тысяч лет в её развитом виде. Ритуал же – действие, совершаемое в ответ на нечто непознанное, действие, призванное установить контакт с тем, что больше тебя, – этому столько же лет, сколько человеческому сознанию. А может быть, и больше.

Мы уже говорили о том, что неандертальцы хоронили своих мёртвых. Погребение – ритуал. Причём ритуал удивительно сложный, если вдуматься в то, что за ним стоит. Чтобы хоронить мёртвых, недостаточно просто осознавать смерть как факт. Нужно иметь представление о том, что смерть что-то значит. Что умерший куда-то отправляется, или что его дух остаётся рядом, или что между живыми и мёртвыми существуют отношения, требующие соблюдения определённых правил. Нужно иметь представление о том, что неправильное обращение с мёртвым телом влечёт за собой последствия. Иными словами – нужна концепция. Пусть самая примитивная, пусть невербализованная, пусть существующая только в виде смутного ощущения, инстинкта, привычки – но концепция.

Откуда берётся эта концепция? Из наблюдения. Из опыта. Из того самого поиска паттернов, о котором мы говорили. Человек наблюдал смерть – смерть животных, смерть соплеменников – и замечал одну вещь, которая не могла не поразить его воображение. Вот живое существо – оно двигается, дышит, смотрит, реагирует на мир вокруг. И вот оно мёртвое – тело то же самое, но что-то исчезло. Что-то, что делало его живым, ушло. Куда? Это «куда» и есть начало всей религиозной метафизики.

Анимизм – так называют исследователи самую раннюю из известных нам форм религиозного мировоззрения. Слово происходит от латинского «anima» – душа, дыхание, жизнь. Суть анимизма проста: у всего есть душа. Не только у людей – у животных, у растений, у рек, у гор, у ветра, у камней, у огня, у деревьев. Весь мир населён духами, и каждый из них обладает волей, намерениями, характером. С каждым из них можно – и нужно – поддерживать отношения.

Обидеть духа реки – значит навлечь на себя наводнение. Не задобрить духа леса перед охотой – значит вернуться с пустыми руками. Потревожить дух умершего неправильным погребением – значит обречь себя на его месть.

Анимизм не религия в современном смысле этого слова. У него нет богов в строгом смысле – есть духи, бесчисленные, повсюду, в каждом камне и каждом дереве. У него нет храмов и нет жречества в развитом виде. У него нет священных текстов – потому что нет письменности. Но у него есть главное: картина мира, в которой человек не одинок, в которой за каждым явлением природы стоит воля, с которой можно взаимодействовать. И у него есть ритуал – как инструмент этого взаимодействия.

Ритуалы анимистических культур поражают своим разнообразием и одновременно – своим глубинным единством. Разнообразие – в деталях: в конкретных действиях, в конкретных символах, в конкретных правилах. Единство – в логике. Логика везде одна и та же: установить контакт с духом, умилостивить его, попросить о помощи или защите, поблагодарить за уже полученное. Это диалог. Неравный диалог – дух несравнимо сильнее человека – но диалог. И это принципиально важно, потому что диалог предполагает взаимность. Дух не просто обрушивает на тебя свою волю – он слышит тебя. Он может откликнуться. Может помочь. Может смилостивиться. Ты не пылинка в равнодушной вселенной – ты участник разговора.

Именно эта иллюзия участия – величайшее психологическое достижение религии. И величайший её обман.

Но вернёмся к ритуалам и к тому, что они говорят нам о человеческой природе.

Погребальные ритуалы – самые древние и самые универсальные. Они есть у всех известных нам культур без единого исключения. Способы погребения различаются радикально: земля, огонь, вода, воздух, деревья – человечество придумало десятки способов обращения с мёртвым телом. Но неизменно одно: смерть требует церемонии. Смерть – переход, и переход должен быть совершён правильно.

Что значит «правильно»? Это зависит от культуры. Но везде «правильно» означает: в соответствии с тем, чего хочет или требует то, что по ту сторону смерти. Дух умершего, боги подземного мира, предки – названия разные, суть одна. Есть некие правила, установленные не людьми, а чем-то большим. И нарушение этих правил влечёт последствия.

Здесь стоит сказать о церемонии, которую обычно обходят стороной в академических работах, но которая кажется мне принципиально важной. Погребальный ритуал – не только забота о мёртвом. Это прежде всего забота о живых. Психологически. Ритуал даёт горю форму. Он говорит: вот как надо переживать потерю. Вот что надо делать. Вот что надо говорить. Вот сколько это должно длиться. Он превращает хаос утраты в упорядоченный процесс. Он даёт общине точку сборки в момент, когда смерть грозит разрушить её единство. Он напоминает живым, что смерть – не конец, что умерший ушёл куда-то, а не просто перестал существовать.

Это невероятно ценная функция. Я говорю это без иронии. Но обратите внимание: она не имеет никакого отношения к тому, существует ли в действительности загробный мир и путешествует ли туда душа умершего. Ритуал работает независимо от того, правда ли то, что за ним стоит. Он работает потому, что отвечает психологической потребности. Потому что человеку нужна форма для переживания. Потому что общине нужен объединяющий опыт. Это и есть социальная функция религии – и именно она объясняет её невероятную живучесть.

Помимо погребальных ритуалов, в палеолите существовали ритуалы охотничьи. О них мы знаем прежде всего из пещерной живописи – и из этнографических параллелей с современными охотничьими культурами, которые сохранились до наших дней в отдалённых уголках планеты. Логика охотничьего ритуала проста: перед тем как убить животное, нужно получить на это разрешение. Или заранее извиниться перед его духом. Или совершить действия, обеспечивающие удачу.

Это кажется нам странным. Нам – людям, которые покупают мясо в супермаркете, совершенно не думая о животном, которое его дало. Но подумайте о психологии охотника палеолита. Он зависит от охоты буквально – это вопрос жизни и смерти. Охота опасна – мамонт или бизон могут убить. Охота непредсказуема – ты можешь потратить три дня и вернуться ни с чем, и тогда племя будет голодать. Охота требует убийства – а убийство, даже убийство животного, требует какого-то психологического оправдания, какого-то примирения с тем фактом, что живое существо лишается жизни твоей рукой.

Ритуал решает все эти проблемы одновременно. Он даёт психологическую уверенность перед лицом риска. Он устанавливает правила взаимодействия с духом животного – а значит, снимает вину за убийство: ты не просто убиваешь, ты совершаешь установленный обряд, ты действуешь в рамках договора между людьми и животными, санкционированного высшими силами. И он создаёт ощущение контроля там, где контроля нет.

Ощущение контроля. К этому словосочетанию я буду возвращаться снова и снова на протяжении всей этой книги, потому что оно ключевое для понимания религии. Люди не просто боятся неизвестности. Люди физически, психологически не могут существовать в состоянии полного отсутствия контроля над своей жизнью. Это разрушительно для психики. И религия – в самом своём первобытном, первичном виде – прежде всего механизм создания иллюзии контроля. Не реального контроля – иллюзии! Потому что реального контроля над грозой, над болезнью, над засухой нет. Но если есть ритуал – есть ощущение, что ты что-то делаешь. Что ты не пассивная жертва обстоятельств, а участник процесса. Что от тебя что-то зависит. Пусть это неправда – но психологически это спасает.

Современная психология, кстати, прекрасно знает этот механизм. Люди в ситуации неопределённости и стресса неизменно прибегают к ритуализированному поведению – даже абсолютно светские люди, убеждённые атеисты. «Счастливая» рубашка перед важным событием. Определённая последовательность действий перед экзаменом. Спортсмены, у которых есть суеверия и приметы. Это не религия – но это та же самая психологическая функция. Ритуал как способ совладать с тревогой перед неизвестным. Мы не так далеко ушли от человека палеолита, как нам хотелось бы думать!

Были в палеолите и ритуалы иного рода – ритуалы, связанные с переходами в жизни человека. Рождение, достижение зрелости, вступление в брак, смерть – эти точки перехода маркировались обрядами во всех известных нам культурах. Антропологи называют их «обрядами перехода» или «обрядами инициации». Арнольд ван Геннеп, французский этнограф начала двадцатого века, описал их трёхчастную структуру: сепарация, порог (то, что Виктор Тёрнер позже назовёт «лиминальностью»), инкорпорация. Отделение от прежнего статуса, пребывание на пороге – в состоянии неопределённости, «между» – и вхождение в новый статус.

Инициация мальчика в мужчину – один из наиболее распространённых и наиболее изученных обрядов перехода. В разных культурах он выглядит по-разному, но структура неизменна: мальчик символически умирает и рождается заново мужчиной. Его уводят от матери, от женской части общины. Он проходит через испытания – болью, голодом, страхом, изоляцией. Он получает тайное знание, доступное только мужчинам. И он возвращается другим – с новым именем, с новым статусом, с новыми правами и обязанностями.

За этим стоит не только психология – за этим стоит социальная инженерия. Инициация решает сразу несколько задач. Она проверяет готовность юноши к взрослой жизни – его выносливость, его способность переносить боль и страх, его способность хранить тайну. Она создаёт братство – мужчины, прошедшие инициацию вместе, связаны общим опытом, который не разделяют те, кто не прошёл. Она устанавливает иерархию – есть те, кто прошёл, и те, кто нет. И она освящает этот социальный порядок авторитетом высших сил – потому что испытания инициации назначены не старейшинами племени, а духами предков, богами, космическим порядком вещей.

Видите? Уже здесь, в самом примитивном виде, религия выполняет функцию легитимации социального порядка. Иерархия не просто существует – она санкционирована богами. Правила не просто установлены людьми – они освящены высшими силами. Это делает их несравнимо более устойчивыми, чем любые чисто человеческие договорённости. Человеческий закон можно оспорить. Слово вождя можно поставить под сомнение. Но волю богов – попробуй оспорить!

Это открытие – что религиозное освящение делает социальный порядок практически несокрушимым – окажется одним из важнейших в истории человечества. Им воспользуются все без исключения правители, жречества, институты власти на протяжении всей нашей записанной истории. Но семя этого открытия было посеяно здесь – в палеолите, в момент, когда первый шаман впервые сказал: духи предков велят делать так, а не иначе!

Что представляли собой первые объекты поклонения? Здесь мы вступаем на территорию, где факты редеют и начинаются интерпретации. Но кое-что сказать можно с достаточной уверенностью.

Первыми объектами сакрального почитания, по всей видимости, были природные феномены особой силы и непредсказуемости. Огонь – ослепительный, уничтожающий, дающий тепло и могущий убить, совершенно непохожий ни на что в мире живой природы. Солнце – источник тепла и света, исчезающий каждый вечер и возвращающийся каждое утро, управляющий сменой сезонов, от которых зависела вся жизнь. Луна – меняющаяся по непонятному, но регулярному циклу, связанная с приливами, с женскими циклами, с ночью и её опасностями. Гроза – сочетание оглушительного звука и смертоносного огня, падающего с неба. Вулканы – там, где они были, – извергающие огонь из самой земли...

Все эти явления объединяло одно: они были одновременно могущественными, непредсказуемыми и связанными с вопросами жизни и смерти. Огонь мог согреть и мог сжечь. Солнце давало жизнь урожаю – и могло выжечь его в засуху. Гроза могла принести живительный дождь – и могла убить молнией. Это не метафора и не поэтическое преувеличение: для человека палеолита отношения с этими силами были буквально вопросом выживания. Естественно, что он наделял их волей и личностью. Естественно, что он пытался с ними договориться.

Особое место среди объектов ранней сакральности занимают животные. Тотемизм – система верований, в которой определённое животное выступает сакральным покровителем рода или племени, – одна из древнейших форм религиозной организации. Тотемное животное – не просто символ. Это предок, защитник, духовный союзник. Убивать тотемное животное запрещено – или разрешено только в особых ритуальных обстоятельствах. Члены рода считают себя потомками этого животного – не в метафорическом, а в буквальном смысле.

За тотемизмом стоит глубокое наблюдение о единстве живой природы. Человек палеолита не противопоставлял себя природе – он чувствовал себя её частью. Он видел себя в одном ряду с животными, которых наблюдал, на которых охотился, от которых зависел. Эта интуиция – что человек не господин природы, а её участник, что он связан со всем живым нитями родства и взаимной ответственности, – была по сути глубоко верной.

Современная экология пришла примерно к тем же выводам, только на другом языке.

Но тотемизм был не только экологической интуицией. Он был социальным инструментом. Тотем разделял людей на группы – и регулировал отношения между группами. В частности, тотемные запреты часто включали запрет на брак внутри тотемной группы. Это экзогамия, запрет кровосмешения, один из важнейших социальных регуляторов в истории человечества. И он был освящён религиозным авторитетом тотема. Снова: религия как инструмент социальной организации.

Женские статуэтки палеолита – так называемые «венеры» – заслуживают отдельного разговора. Их найдено около двухсот – двухсот пятидесяти, они датируются периодом от сорока до десяти тысяч лет до нашей эры, они обнаружены на огромной территории – от Западной Европы до Сибири. Все они изображают женское тело с подчёркнутыми признаками плодородия: большими грудями, широкими бёдрами, округлым животом. Лица у большинства из них намеренно не проработаны или вовсе отсутствуют – не личность важна, а функция. Что это такое?

Мнения исследователей расходятся. Одни видят в них образы богини-матери – верховного женского божества, олицетворяющего плодородие, рождение, жизнь. Другие полагают, что это были амулеты, связанные с беременностью и родами. Третьи считают, что это автопортреты женщин – изображения себя с особой точки зрения. Четвёртые предлагают и вовсе неожиданные интерпретации. Но в чём большинство исследователей сходятся: эти статуэтки связаны с сакральным, с тем, что выходит за рамки повседневного. Они не игрушки и не украшения. Они – объекты, имеющие ритуальное значение. А это означает, что уже сорок тысяч лет назад у человека был образ сакральной женственности – образ порождающей, дающей жизнь силы, которой поклонялись и к которой обращались. Это важно по одной причине, о которой мы поговорим подробнее в следующих главах.

В большинстве развитых религий, которые дошли до нашего времени, – и особенно в трёх авраамических религиях, о которых пойдёт основной разговор в этой книге, – Бог мужского рода. Безоговорочно, категорически, без альтернативы. Отец, Господь, Аллах, Яхве – всё это мужские образы. Женское начало либо вытеснено на периферию, либо демонизировано, либо превращено в служебный персонаж – мать, жена, соблазнительница.

А между тем самые древние из найденных нами сакральных образов – женские.

Богиня-мать старше всех богов-отцов на десятки тысяч лет. Это не случайность и не декоративная деталь. Это свидетельство о чём-то, что было вытеснено, заменено, переписано в ходе той религиозной революции, которую мы называем возникновением монотеизма. Но об этом – позже.

Пока же зафиксируем главное, что мы узнали из этого блока. Ритуал древнее религии – и он выполнял и выполняет функции, которые не имеют отношения к истине, но имеют прямое отношение к выживанию. Психологическому выживанию – как механизм совладания с тревогой и неизвестностью. Социальному выживанию – как инструмент организации общины, установления правил, создания общей идентичности. И политическому выживанию – как способ легитимации иерархии и власти авторитетом высших сил.

Религия унаследует все эти функции. И добавит к ним ещё несколько – более сложных, более изощрённых, более беспощадных. Но это уже следующая глава истории. Истории о том, как маленькое племя у костра превращается в город, город – в государство, и как религия становится из личного дела каждого делом государственным. Делом обязательным. Делом, за уклонение от которого можно поплатиться жизнью.