Откровение Люцифера: кто и зачем подменил Бога?

Я не физик и не претендую на разрешение этого спора. Но я замечаю вот что: даже в рамках самых строгих научных дискуссий вопрос о том, случайна ли эта настройка, остаётся открытым. Ни одна из сторон не может доказать свою правоту окончательно. Но из этого не следует, что оба утверждения одинаково научно обоснованны. Корректнее сказать иначе: современная наука не располагает методом, который позволял бы подтвердить или опровергнуть метафизическое утверждение о существовании Создателя. Для меня это оставляет вопрос открытым, но не доказывает наличие Создателя.

Разница в том, что религия часто говорит: мы знаем, кто он. Мы знаем его имя. Мы знаем, чего он хочет. Мы знаем, как с ним говорить. И только мы можем говорить с ним от вашего имени. А я говорю — это претензия, которая не может быть обоснована. Не ложь в смысле сознательного обмана — а именно претензия. Красивая, тысячелетняя, искусно выстроенная — но претензия.

У нас нет общепроверяемого способа установить имя или природу Создателя. Для меня честный ответ заключается в том, что мы этого не знаем. И это — апофатическое утверждение. Оно говорит не о том, что Создателя нет, а о том, что он больше любого нашего описания. Он не старик с бородой на облаке – это детский образ, созданный для людей, которым нужен был понятный, человекоподобный бог. Он не капризный царь, требующий поклонения и уничтожающий тех, кто ему не нравится, – это образ, созданный земными царями для обоснования своей власти. Он не бухгалтер, считающий грехи и заслуги, – это образ, созданный жрецами для того, чтобы держать паству в страхе и зависимости.

Что Он такое, Кто Он такой – мы не знаем. Я не вижу оснований утверждать больше.

Но то, что он есть, – я знаю. Знаю не потому что так написано в книге. Не потому что так сказал жрец. Не потому что страшно думать об обратном. А потому что вселенная, в которой возможно всё то, что в ней есть, – разум, красота, любовь, математика, музыка, сострадание – эта вселенная слишком невероятна для случайности. Потому что сам факт того, что я могу задать вопрос о смысле, – уже ответ. Я понимаю, что это уже не вывод науки, а философская посылка, которую я принимаю. Для меня мир, в котором вопрос о смысле вообще возможен, не может быть бессмысленным.

Для меня это не акт слепой веры, а логический и философский аргумент. Но аргумент – ещё не доказательство. Это то, что остаётся, когда убираешь все религиозные конструкции – со всеми их богами-самодурами, жрецами-манипуляторами, священными войнами и концепциями загробного воздаяния, удобно служащими власти. Когда убираешь всё это – остаётся вопрос. Чистый, незамутнённый, честный вопрос: откуда всё это? Для меня сам факт существования этого вопроса указывает на возможность ответа, но не доказывает, что ответ нам уже известен. И этот вопрос сам по себе указывает на то, что ответ существует в каком-то смысле – но не помещается ни в одну из придуманных людьми религиозных систем.

Первобытный человек у костра чувствовал это. Чувствовал – не знал, не понимал, не мог сформулировать – но чувствовал! Именно это чувство и породило всю религиозную историю человечества. Чувство, что мир не случаен. Что за видимым стоит невидимое. Что существование – не просто физический процесс, а нечто большее.

Я считаю, что в этом чувстве было нечто верное: человек интуитивно сталкивался с вопросом, который не сводился к непосредственному выживанию. Но это ещё не означает, что первые ответы человека были верными.

А потом пришли те, кто сказал: мы знаем, что именно стоит за видимым. Мы знаем точно. И мы вам расскажем – за определённую плату. Платите зерном, платите золотом, платите свободой, платите жизнью. Платите повиновением. Платите страхом. Платите детьми на жертвенниках. Бог так велел – мы проверили.

И вот здесь заканчивается история о Создателе и начинается история о религии. Это две разные истории. В этой книге мы будем рассказывать вторую – подробно, беспощадно и без права на ложь во имя чьего бы то ни было спокойствия. Но первую историю – историю о том, что стоит за всем этим человеческим нагромождением, – мы не будем забывать. Она будет присутствовать на каждой странице как точка отсчёта. Как напоминание о том, зачем вообще стоит разбирать этот завал из догматов, жертвоприношений, священных текстов и религиозных войн. Разбирать – чтобы под завалом найти что-то настоящее. Если оно там есть. А я думаю, что есть.

Человечество прожило с религией десять тысяч лет. Его долговечность сама по себе не доказывает истинность религиозных представлений. Но она заставляет спросить, какие реальные человеческие потребности, переживания и вопросы сделали этот поиск столь устойчивым.

Я допускаю, что в основании этого поиска может быть нечто большее, чем совокупность психологических и социальных механизмов. Но это предположение, а не доказанный вывод. Это что-то и есть предмет нашего разговора. Не религия. Не боги, придуманные людьми для людей. А то, что стоит за ними и что никакая религия до сих пор не смогла ни вместить, ни исчерпать, ни даже приблизительно описать...

Пора двигаться дальше.

В следующей главе мы поговорим о том, как из многобожия рождается монотеизм. О том, почему идея единого бога возникла именно там, где возникла, и именно тогда, когда возникла. О том, что она принесла миру – и что она у мира отняла. И о том, почему переход от многих богов к одному – не обязательно шаг вперёд. Иногда это шаг в сторону. Иногда – шаг назад. Зависит от того, каким именно получился этот единый бог. А получился он – как мы увидим – очень разным. В зависимости от того, кто именно его описывал и чьи интересы при этом обслуживал.

Критические замечания и контраргументы

Возможная критика 1. Редукционизм: сведение религии только к страху и контролю – упрощение.

Критик указывает, что объяснять возникновение религии только страхом смерти и желанием контроля – значит игнорировать данные когнитивного религиоведения. Религия возникает также из работы нормальных когнитивных механизмов: обнаружения агента, телеологического мышления, интуитивного дуализма души и тела. Эти механизмы действуют непреднамеренно и не требуют сознательного обмана. Следовательно, авторская картина первобытного шамана как манипулятора, использующего страх для власти, однобока и тенденциозна.

Авторский контраргумент:

Я не пишу учебник антропологии. Моя задача – не описать все причины возникновения религии, а вычленить те механизмы, которые делают религию инструментом власти. Когнитивные механизмы, о которых говорит критик, действительно существуют. Но они не отменяют того факта, что как только религиозная система получает институциональную форму, она может становиться инструментом социального контроля.

Страх и власть не единственные причины религии, но они ключевые для понимания того, почему религия принимает те институциональные формы, которые мы наблюдаем в истории. Я сознательно акцентирую эти аспекты, потому что они систематически замалчиваются религиозной апологетикой.

Моя цель – не баланс, а обличение. И в этом качестве первая глава выполняет свою задачу.

Возможная критика 2. Функционализм не опровергает истинность религии.

Критик утверждает: из того, что религия выполняет социальные функции (утешение, сплочение, легитимация власти), вовсе не следует, что её содержание ложно. Медицина тоже функциональна, но не иллюзорна. Автор подменяет эпистемический вопрос (истинно ли религиозное утверждение) социологическим (полезно ли оно). Это логическая ошибка.

Авторский контраргумент:

Я никогда не утверждал, что функциональность доказывает ложность. Я утверждал другое: функциональность объясняет живучесть религии независимо от её истинности. Религия может быть ложной и при этом чрезвычайно полезной для социальной стабильности. А может быть истинной – и тоже полезной.

Мой аргумент направлен не против истинности религии как таковой, а против утверждения, что её распространённость и историческая устойчивость доказывают её истинность. Это распространённый апологетический приём: «миллиарды людей не могут ошибаться». Я показываю, что могут – если ошибочное убеждение выполняет важные социальные функции.

Это не доказательство ложности религии, но снятие одного из псевдо-аргументов в пользу её истинности.

Возможная критика 3. Тенденциозная интерпретация шамана и ритуалов.

Критик замечает, что автор изображает шамана как циничного манипулятора, использующего страх для личной власти. Этнография показывает, что шаманы чаще всего искренне верят в свой контакт с духами. Их трансовые переживания реальны для них, а не сознательный обман. Авторская интерпретация – проекция современных институциональных злоупотреблений на глубоко иной культурный контекст.

Авторский контраргумент:

Искренность шамана не отменяет власти, которую он получает. Напротив, искренняя вера делает власть ещё более эффективной. В некоторых традициях шаман получает особый статус посредника между общиной и сакральным миром. Этот статус даёт ему реальную власть в общине. Вопрос не в том, обманывает ли шаман сознательно. Вопрос в том, создаёт ли его роль структурную асимметрию, в которой одна группа людей (посредники) получает власть над другой (прочими членами общины). И ответ – да, создаёт.

Я не обвиняю шаманов в цинизме. Я анализирую механизм, который работает независимо от субъективных намерений. Этот механизм впоследствии разовьётся в институциональное жречество с его монополией на истину. Моя интерпретация не тенденциозна – она структурна.

Возможная критика 4. Анахронизм: перенос современных категорий на палеолит.

Критик указывает, что в палеолите не было «институтов» в современном смысле, не было жреческой бюрократии, не было монополии на истину в том виде, в каком мы знаем её из истории письменных религий. Использовать понятия «жречество», «монополия», «институт» применительно к первобытным обществам – исторически некорректно.

Авторский контраргумент:

Я использую эти понятия метафорически – но метафора имеет под собой реальную основу. Некоторые реконструкции предполагают существование в палеолитических сообществах людей с особыми ритуальными функциями; называть их шаманами в строгом этнографическом смысле мы не можем. Но уже тогда доступ к сакральному мог быть ограничен, и уже тогда это ограничение могло создавать асимметрию власти. Формы были иными, чем в Египте или средневековой Европе, но механизм – тот же. Называть это «прото-жречеством» или «зародышем института» было бы точнее, но я сознательно использую сильные выражения, чтобы читатель не мог уклониться от вывода: власть, основанная на особом доступе к сакральному, возникает на самых ранних этапах человеческой истории. Это не анахронизм, а выявление структурной непрерывности.

Резюме первой главы

Первая глава не претендует на исчерпывающую теорию происхождения религии. Она выполняет конкретную задачу: показать, что страх, неопределённость и надежда создают почву для возникновения посредников – людей, берущих на себя функцию контакта с сакральным. Эти посредники могут получать власть, а сама структура посредничества способна создавать условия для её концентрации и последующей монополизации. Критические замечания указывают на упрощения и односторонность – но эти упрощения оправданы полемической задачей главы.

Для детального анализа когнитивных механизмов возникновения веры читатель может обратиться к специальной литературе (Бойер, Барретт, Атран). Моя книга – о власти, а не о когнитивной эволюции. И в этом контексте первая глава задаёт верный вектор: религия на ранних этапах своего институционального развития могла тесно связываться с властью. Посредничество создавало для этого определённые условия, хотя сама религия не сводилась к политической функции.

ГЛАВА II

ОДИН ВМЕСТО ВСЕХ. РОЖДЕНИЕ МОНОТЕИЗМА

«Если бы Бога не существовало, его следовало бы выдумать»

– Вольтер

Многобожие как естественное состояние

Почему богов было много – и почему этого стало мало? Есть соблазн смотреть на политеизм – на веру во множество богов – свысока. Как на нечто наивное, детское, недоразвитое. Как на ступень, которую человечество должно было пройти на пути к более зрелому, более утончённому монотеизму. Именно так эту историю рассказывали и продолжают рассказывать теологи авраамических религий – иудаизма, христианства, ислама. Сначала люди верили во многих богов – это было заблуждение. Потом бог открылся в своём единстве – это было откровение. Эволюция от низшего к высшему, от заблуждения к истине, от тьмы к свету.

Я предлагаю посмотреть на эту историю иначе. Без заранее известного финала. Без телеологии – то есть без убеждения, что история движется в заранее определённом направлении к заранее определённой цели. Просто как на историю – со всеми её случайностями, противоречиями и не всегда очевидными мотивами участников.

И вот что мы увидим, если посмотрим так: политеизм можно рассматривать не как простое заблуждение, а как внутренне последовательный ответ на устройство мира, каким оно представлялось людям в тех исторических условиях.

Подумайте об этом без предубеждений. Мир, который наблюдает человек, – разнообразен. В нём есть море и суша, небо и подземный мир, жара и холод, жизнь и смерть, любовь и война, урожай и голод. Эти силы не просто различны – они часто противоречат друг другу. Море поглощает сушу. Смерть уничтожает жизнь. Война разрушает то, что строит мир. Если за всем этим стоит воля – то почему этой воле быть единой? Единая воля порождала бы единый, непротиворечивый мир. Мир же, который мы наблюдаем, – полон противоречий, конфликтов, борьбы противоположных сил.

Многобожие отвечало на это честно: потому что источников воли много. Потому что за морем стоит один бог, за войной – другой, за любовью – третий, и они не всегда согласны между собой. Именно поэтому мир таков, каков он есть, – потому что боги спорят, договариваются, побеждают и уступают друг другу, точно так же, как спорят и борются силы природы, которые они олицетворяют.

Это объяснение несовершенно – но оно по крайней мере не создаёт той мучительной проблемы, которую создаёт монотеизм.

Проблемы теодицеи – вопроса о том, почему всемогущий и всеблагой единый бог допускает страдание и зло. В политеистическом мире проблема зла принимает другую форму: зло можно связывать с конфликтом богов, ограниченностью отдельных божеств или несовпадением их воли. Это объяснение могло казаться внутренне непротиворечивым в рамках соответствующей картины мира.

Политеизм был также во многих отношениях терпимее монотеизма — и это не случайность, а следствие его логики. Во многих политеистических обществах религиозный плюрализм был структурно возможнее, чем в религиях, претендующих на единственную истину. Но это не делало политеистические общества автоматически терпимыми: они также знали религиозные преследования, культовые конфликты и насилие. Если у твоего народа одни боги, а у соседнего народа — другие, это не проблема. Сам по себе политеистический принцип не требует признания единственной религиозной истины, поэтому включение чужих богов в собственную систему в таких обществах было возможно. Монотеистические системы, напротив, легче формировали исключительную претензию на единственную истинную веру. Но историческая практика обеих моделей была значительно сложнее.

В античном мире конфликты редко сводились к войне за единственную религиозную истину в том смысле, который позднее получил широкое распространение в некоторых монотеистических традициях. Греки воевали с персами – но не за право своих богов быть единственными богами. Римляне завоёвывали народ за народом – и во многих случаях включали богов побеждённых в свой пантеон. Это называлось interpretatio romana: римляне отождествляли чужих богов со своими, находили соответствия – и признавали чужое сакральное легитимным. Греческий Зевс становился римским Юпитером. Египетская Исида получала храмы в Риме. Галльский Марс сливался с римским. Это была религиозная дипломатия – инклюзивная, прагматичная, в каком-то смысле даже великодушная.

Монотеизм уничтожит эту терпимость — в тех формах, которые он приобрёл в истории. Идея единственного истинного Бога создаёт структурную возможность религиозной исключительности: если истина одна, конкурирующие боги и культы могут быть объявлены ложными. Если существует только один истинный бог – все остальные боги автоматически становятся ложными. А поклонение ложным богам – это уже не просто заблуждение, это оскорбление истинного бога. Это грех. Это преступление. Это то, за что полагается наказание – и в этой жизни, и в следующей. В некоторых исторических формах монотеизма эта логика создавала мощный потенциал для религиозной исключительности и нетерпимости. Не случайно крупнейшие религиозные войны истории – крестовые походы, арабские завоевания, религиозные войны Реформации – связаны именно с монотеистическими религиями. Во всех этих случаях религиозный фактор переплетался с политическими, территориальными, экономическими и династическими интересами.

Политеистические конфликты, при всей их жестокости, как правило, не ставили целью уничтожение чужой веры как таковой – потому что сама логика многобожия не предполагает единственной истины, за которую нужно убивать.

Но я забегаю вперёд. Вернёмся к вопросу: почему монотеизм вообще возник? Что заставило людей отказаться от удобного, логичного, терпимого многобожия и обратиться к идее единого бога – со всеми её внутренними противоречиями и со всей её нетерпимостью?

Ответов несколько, и ни один из них не единственный. Это важно понять сразу – в истории религии, как и в истории вообще, моноказуальные объяснения исторических процессов обычно недостаточны. Всегда есть несколько причин, переплетённых между собой, и разделить их можно только аналитически, в реальности же они действовали одновременно и взаимно усиливали друг друга.

Первая причина — интеллектуальная. Одной из возможных интеллектуальных предпосылок было стремление увидеть за многообразием богов и явлений мира единое первоначало.

Что если мир един — а он явно един, потому что одни и те же законы действуют повсюду, солнце одно для всех, смерть одна для всех — то и источник этого мира должен быть един.

Эта интуиция философская — и она возникала независимо в разных местах.

Греческие философы ещё до Сократа искали единое первоначало всего сущего. Индийская мысль пришла к концепции Брахмана — безличного абсолютного начала, стоящего за всеми богами и за всем существованием. Египетские жрецы в определённые периоды трактовали своих многочисленных богов как проявления единого скрытого начала. Здесь важно различать: философское единство первоначала, безличный абсолют, богословское возвышение одного божества и строгий монотеизм — это разные вещи. Не следует объединять их под одним термином.

Эта философская интуиция — что за множеством должно стоять единое — сама по себе не религия. Это скорее метафизика. Но она создаёт почву, на которой монотеизм может вырасти.

Вторая причина — политическая. И вот здесь начинается самое интересное.

В ряде исторических случаев монотеистические или моноцентрические религиозные системы укреплялись в условиях централизации власти и могли использоваться как объединяющий символ государства. Многобожие хорошо работает в мире небольших общин, каждая из которых имеет своих богов. Но когда возникает большое государство, объединяющее множество разных народов с разными богами, — оно нуждается в религиозном единстве не меньше, чем в едином законе и единой армии. Потому что религиозное единство — это единство идентичности. Мы — один народ, потому что у нас один бог. Наш закон — единый закон, потому что его дал единый бог. Наш царь — единый правитель, потому что его назначил единый бог.

Это не теория — это история. Само совпадение заслуживает анализа, хотя оно не доказывает единственной причинной связи.

Третья причина — психологическая. Единый всемогущий бог предлагает нечто, чего не может предложить пантеон: абсолютную защиту. Если у тебя много богов — ни один из них не всемогущ. Каждый силён в своей области, но уязвим в других. Бог моря не защитит тебя от болезни — для этого нужен другой бог. Бог войны не поможет с урожаем. Ты всегда в зоне риска — потому что твои покровители ограничены. Единый всемогущий бог закрывает все эти уязвимости разом. Он везде. Он всесилен. Он видит всё. С ним — ты под защитой абсолютной.

Разумеется, это может создавать ощущение защиты — потому что если бог всемогущ, а верующий всё равно болеет, теряет детей, разоряется и умирает, значит либо бог не всемогущ, либо он по какой-то причине не защищает тебя. Но психологическая привлекательность идеи мощная. Психологическая сила идеи единого, всесильного Бога могла быть одним из факторов её привлекательности. Она могла давать человеку ощущение защиты, порядка и определённости в мире, полном неопределённости. Но объяснять историческое распространение монотеизма только этой психологической силой было бы чрезмерным упрощением. На этот процесс влияли политические структуры, социальные изменения, экономические интересы, военная экспансия, особенности конкретных религиозных традиций и исторические обстоятельства.

Четвёртая причина — и это, пожалуй, самая редко называемая, но самая важная для понимания того, как монотеизм реально функционирует, — экономическая.

В некоторых централизованных религиозных системах идея единого Бога могла сопровождаться централизацией культа, жречества и ресурсов. В таких случаях религиозная централизация действительно могла уменьшать конкуренцию между отдельными культами и усиливать вертикаль управления.

В политеистическом мире жреческие структуры нередко были более раздроблены: разные божества имели собственные храмы, культы и экономические ресурсы. Это создавало конкуренцию за пожертвования, земельные владения и политическое влияние. Но степень такой раздробленности сильно различалась от общества к обществу.

Поэтому связь между монотеизмом и концентрацией религиозной власти следует рассматривать не как универсальный закон, а как одну из исторических возможностей. В некоторых случаях централизация религии действительно была выгодна тем, кто находился наверху политической и институциональной вертикали. Я рассматриваю это как одну из возможных причин укрепления отдельных монотеистических систем, а не как единственное объяснение возникновения монотеизма.

Итак, многобожие было логичным, терпимым и соответствовало опыту человека в непредсказуемом, противоречивом мире. Монотеизм предложил абсолютную защиту, политическое единство и психологическую определённость — ценой нетерпимости, монополии на истину и концентрации власти в руках единого жречества. Сделка, которую человечество в конечном счёте приняло. Была ли это хорошая сделка? Судите сами. У нас впереди ещё четырнадцать глав.

Эхнатон. Первый достоверно зафиксированный радикальный эксперимент с единственным культом

Середина четырнадцатого века до нашей эры. Египет – величайшая держава тогдашнего мира. Не просто великая – подавляюще великая. Позади уже более тысячи лет непрерывной цивилизации, более тысячи лет строительства, завоеваний, накопления богатств и знаний. Египет времён восемнадцатой династии – колосс, перед которым соседние государства выглядят карликами. Его армии господствуют в Нубии на юге и в Леванте на севере. Его торговые корабли бороздят Средиземное море и Красное море. Его храмы – крупнейшие сооружения, которые когда-либо строил человек. Его жречество – богатейшее и влиятельнейшее в мире.

И вот на трон этого колосса восходит человек, который перевернёт всё. Или попытается перевернуть.

Аменхотеп Четвёртый – таково его имя при восшествии на престол. Сын Аменхотепа Третьего, фараона блестящего и миролюбивого, при котором Египет достиг, возможно, наивысшей точки своего процветания. Молодой фараон поначалу ничем особым не выделяется – правит, совершает ритуалы, строит. Но примерно на пятом году своего царствования он делает нечто, от чего египетский мир буквально содрогается.

Он объявляет, что истинный бог – один. И имя ему Атон.

Атон — солнечный диск. Не бог солнца в антропоморфном смысле — не Ра с соколиной головой, не Амон в своей сложной теологической многосоставности. Именно диск — физический солнечный диск, дающий свет и тепло всему живому. Абстрактный, лишённый человеческих черт, не имеющий ни семьи, ни истории, ни мифологии. Просто источник жизни. Просто свет. По крайней мере, таким он предстаёт в тех текстах, которые до нас дошли — а дошли далеко не все.