Откровение Люцифера: кто и зачем подменил Бога?

Роберт Алексеевич

НОРМАТОВ

ОТКРОВЕНИЕ ЛЮЦИФЕРА:

КТО И ЗАЧЕМ ПОДМЕНИЛ БОГА ?

ОТ АВТОРА

У меня нет богословского образования. Нет учёной степени по религиоведению, истории или философии. Я не защищал диссертаций, не публиковался в рецензируемых журналах, не получал грантов на исследование священных текстов. По сути - я дилетант.

Всё, что вы прочтёте в этой книге, - результат не академической карьеры, а многолетнего личного поиска, самообразования и, если угодно, неспособности безоговорочно мириться с устоявшимися постулатами. Я читал,

сравнивал, думал, спорил - с книгами, с друзьями, с самим собой. И постепенно пришёл к выводам, которыми считаю возможным поделиться с другими.

Возможно, кто-то сочтёт отсутствие специального образования моим главным недостатком. И это будет справедливое замечание. Действительно, можно спросить: какое право имеет человек без богословской кафедры рассуждать о Боге, религии и священных текстах?

Право - возможно, никакого особенного. Но есть одна вещь, которая, как мне кажется, принадлежит каждому человеку независимо от его дипломов и званий. Это право задавать вопросы.

Иногда профессионал видит больше дилетанта. Это очевидно. Но иногда свежий взгляд, незамыленный, замечает то, что скрывается за привычкой. Иногда человек, не принадлежащий к определённой школе или институту, способен спросить о том, что внутри этой системы давно перестали спрашивать.

Вместе с тем я не предлагаю заменить одну догму другой. Не претендую на истину в последней инстанции. Не призываю считать мои выводы окончательными. Даже близко не было такого намерения.

Эта книга - размышление. Личный путь одного человека, который слишком долго принимал готовые ответы на собственные вопросы, прежде чем решил попытаться искать их самостоятельно.

Разумеется, личное размышление не освобождает автора от ответственности за факты. В процессе работы над книгой я обращался к специалистам с отдельными вопросами, обсуждал некоторые темы с коллегами и знакомыми, изучал историческую, религиоведческую и философскую литературу. Выяснил много интригующего, интересного, порой даже - парадоксального. Оказывается вокруг многих тем, затронутых в этой книге, существуют серьёзные споры, альтернативные интерпретации и обоснованные возражения.

Поэтому я решил не прятать возможную критику за пределами текста. В конце каждой главы будет размещён раздел «Критические замечания и контраргументы». В нём будут рассмотрены возможные возражения к изложенным версиям, слабые места аргументации и альтернативные точки зрения. Мне представляется более честным не делать вид, будто моя позиция неуязвима, а предоставить читателю возможность увидеть спор с разных сторон.

Я не прошу соглашаться со мной. Более того, мне было бы странно, если бы читатель соглашался со всем, что написано в этой книге, только потому, что это написано автором. Если после прочтения у вас останутся вопросы - это нормально. Если вы будете возражать - тем более. Если мои рассуждения заставят вас обратиться к источникам, проверить сказанное, поспорить со мной мысленно или прийти к совершенно иным выводам - значит, книга уже выполнила одну из своих главных задач.

Потому что настоящий поиск начинается не там, где человек получает готовый ответ.

Он начинается там, где однажды перестаёшь бояться вопроса.

ПРОЛОГ.

Я не помню точного момента, когда начал сомневаться...

Это не было ударом молнии. Не было драматического отречения у алтаря. Не было дня, который можно было бы обвести в календаре и сказать: вот тогда всё началось.

Скорее, это было медленное течение, постепенно размывающее привычные берега.

Вопросы приходили не грозно, а почти буднично. А почему, собственно, так? А откуда это известно? Кто сказал, что именно так нужно понимать написанное? Почему один и тот же Бог в разных устах становится совершенно разным? И что, если мы слишком долго принимали чьи-то ответы за истину только потому, что эти ответы повторялись достаточно долго и достаточно уверенно?

Однажды я обнаружил неприятную вещь.

Многие убеждения, которые я считал своими, на самом деле никогда мне не принадлежали. Они были получены вместе с языком, культурой, традицией. Кем-то сформулированы. Кем-то объяснены. Кем-то разложены по полочкам.

Кем-то объявлены единственно правильными. А мне оставалось только кивать. И в какой-то момент мне стало душно. Не от веры. От формы, в которую её упаковали. От уверенности тех, кто никогда не сомневается. От готовых ответов на вопросы, которые я ещё даже не успел задать.

От странной ситуации, при которой разговор о Боге постепенно оказался невозможен без посредников. Словно между человеком и Творцом обязательно должен стоять институт. Организация. Толкователь. Человек в особой одежде, обладающий правом объяснить тебе, что именно ты должен думать о вечности.

Но если Бог действительно существует - нуждается ли Он в монополистах? И если существует истина - может ли кто-то обладать на неё исключительным правом?

Именно здесь начинается эта книга. Не с попытки доказать, что Бога нет. И не с попытки создать нового Бога. Напротив. Она начинается с подозрения, что подлинное представление о Боге могло быть когда-то скрыто, искажено или подменено.

Возможно, это прозвучит слишком дерзко. Но разве история человечества не состоит из бесконечных подмен? Мы подменяли знание авторитетом. Сомнение - послушанием. Совесть - ритуалом. Дух - буквой. И очень часто, говоря о Боге, говорили вовсе не о Нём, а о собственных страхах, амбициях и стремлении управлять другими людьми.

Человек удивительное существо. Он способен придумать систему, объявить её божественной, а затем начать убивать, унижать и проклинать тех, кто осмелится усомниться в её

непогрешимости. И всё это - во имя Бога. Но что, если одна из самых страшных трагедий человеческой истории заключается именно в этом? Что, если мы слишком часто поклонялись не Богу, а представлению о Боге, созданному людьми? Что, если за тысячелетиями догматов, запретов, ритуалов и взаимных проклятий всё ещё скрывается нечто гораздо более древнее, простое и настоящее?

Я не знаю.

И именно поэтому я решил искать.

Эта книга - не откровение свыше. Не учебник.

Не манифест новой церкви. Это попытка пройти по следам одного вопроса. Вопроса, который на первый взгляд может показаться кощунственным. Кто именно говорит с человеком от имени Бога? И всегда ли тот, кто произносит имя Бога, действительно говорит от Его имени?

История религий знает пророков, жрецов, реформаторов, еретиков, святых и лжепророков. Знает войны, которые велись за истинную веру. Костры, на которых сжигали ради спасения души. Священные книги, которые читались по-разному. Заповеди, которые толковались противоположным образом. И среди всего этого неизбежно возникает вопрос, от которого невозможно отмахнуться:

А где здесь Бог?

Где заканчивается человеческое представление о Нём и начинается Он Сам? И если между этими двумя вещами существует разница, то насколько она велика?

Название этой книги может показаться провокацией. «Откровение Люцифера».

Для одних это имя давно стало символом абсолютного зла. Для других - метафорой света, знания и бунта. Для третьих - культурным образом, обросшим тысячелетиями позднейших интерпретаций. Но, возможно, прежде чем бояться имени, стоит сначала попытаться понять историю, которая за ним стоит. Возможно, прежде чем произнести привычное проклятие, следует спросить: а всё ли мы действительно знаем о том, кого проклинаем? И не случилось ли так, что за привычными образами скрывается история гораздо сложнее той, которую нам рассказывали?

Эта книга не требует от вас веры. Она требует только одного - не закрывать вопрос раньше времени. Не принимать удобный ответ лишь потому, что его повторяли до вас тысячи раз.

Не путать древность традиции с истинностью.

Не путать количество верующих с количеством доказательств. И главное - не бояться признать простую вещь:

«Я не знаю».

Возможно, именно с этой фразы начинается настоящее познание. Не с уверенности. Не с догмы. Не с принадлежности к правильной группе. А с честного признания границ собственного знания.

В этой книге вы встретите идеи, которые могут показаться вам странными, спорными или даже возмутительными. Некоторые вызовут несогласие. Некоторые - раздражение.

Возможно, где-то вы захотите сказать: «Нет. Так быть не могло». И это нормально. Я не прошу вас отказаться от своей веры. Не прошу принять мою. Я вообще не считаю, что вера должна отменять способность человека думать...

Если после прочтения этой книги вы захлопнете её со словами «это ересь» - я не обижусь. Если потом откроете снова - буду рад.

Но если хотя бы один человек после прочтения остановится и спросит себя: «А что, если всё было не совсем так, как мне рассказывали?» -

значит, этот путь был начат не напрасно. Потому что самые важные дороги редко начинаются с уверенного знания. Они начинаются с сомнения. С одного неудобного вопроса. С момента, когда привычная картина мира вдруг даёт трещину. А дальше остаётся только идти.

Не к готовому ответу. Не к новой догме. Не к очередному человеку, который пообещает объяснить устройство Вселенной. А туда, где за всеми человеческими словами о Боге, возможно, всё ещё звучит вопрос, который старше всех религий и моложе каждого утра:

А что, если всё не так?

ГЛАВА I

ОТ КОСТРА ДО ХРАМА. КАК ЧЕЛОВЕК ПРИДУМАЛ БОГОВ?

«Чернь считает религию истиной, мудрец – ложью, правитель – полезным изобретением»

– Древнее изречение, чаще всего приписываемое Сенеке Младшему

«Богов человек придумал много. Но величайшее человеческое изобретение – не бог, а право говорить от его имени»

– из мыслей автора, написанных в стол

Вступление

О вере и знании

Когда меня спрашивают – верю ли я в Бога? – я отвечаю, что сам вопрос в своей банальности забавен, а по сути – говоря откровенно – даже глуп. Глуп и при этом чрезвычайно показателен.

Миллионы верующих не вполне отдают себе отчёт в том, что именно они утверждают, когда произносят: я верую в Бога. Они убеждены, что говорят нечто возвышенное. На деле – расписываются в сомнении. Но об этом чуть позже.

Я всегда задаю встречный вопрос: а вы верите в своих родителей? В то, что они у вас есть или были? Вопрос неизменно сбивает с толку. Собеседник на секунду замирает и отвечает почти растерянно: что значит – верю? Я знаю, что они у меня есть... Вот именно. Знаю. Не верю – знаю! Так и я. Я не верю в Бога — я знаю, что Он есть. Знаю так же твёрдо, как знаю, что у любого механизма есть конструктор, у любого текста — автор, у любого замысла — режиссёр. Я понимаю, что это утверждение звучит как претензия на знание, которого у меня нет. И это не претензия. Это признание того, что для меня очевидность Создателя — того же порядка, что очевидность собственного существования. Но я не могу предъявить доказательство. И не буду притворяться, что могу.

Создатель есть — так я это вижу. Его не может не быть — так это работает во мне. И именно поэтому разговор о религии — разговор не о Боге, а о том, что люди с этим знанием сделали. Я не претендую на то, что моя очевидность должна быть очевидностью для всех. Я говорю от первого лица — и приглашаю читателя проверить на своём опыте.

Это знание — не научное, верифицируемое знание. Это метафизическое допущение, которое я принимаю, потому что оно делает мой опыт мира единым целым. Критик может сказать, что это иллюзия, — и он будет прав в том смысле, что это нельзя доказать. Но я выбираю эту гипотезу, как учёный выбирает рабочую модель. Доказательств нет — есть указания. Это моя позиция, и я не выдаю её за большее.

Теперь о вере. О том самом слове, которым так любят бросаться. Для меня вера — это всегда доля сомнения. Не уверенность, а её заменитель. Мы называем верой то, в чём не уверены до конца, — именно поэтому и нужна вера как категория. Я верю, что завтра будет хорошая погода. Я верю, что поезд придёт вовремя. Но я не верю в то, что дважды два четыре, — я это знаю! Разница принципиальная, и она многое объясняет.

Верующий — это сомневающийся, который выбрал красивое слово для своего сомнения. Ничего постыдного в этом нет — честное сомнение лучше самодовольной уверенности. Но тогда давайте называть вещи своими именами и не делать из веры добродетель, а из знания — ересь.

Веру можно потерять — разувериться, разочароваться. Знание потерять нельзя. Оно может только рождать вопросы, утомление либо просветление. И это всё может чередоваться...

Вот он – первый парадокс религии. И первое её лицемерие.

Человек у костра. Рождение страха и первых богов

Есть вещи, о которых учёные говорят осторожно, взвешивая каждое слово, прячась за терминами и оговорками. Я буду говорить прямо. Религия родилась не от откровения — или, во всяком случае, не только от него. Не от контакта с высшим разумом. Не от мистического опыта особо одарённых людей. Религия родилась от страха — от простого, животного, совершенно понятного страха существа, которое вдруг осознало себя смертным в непонятном и враждебном мире. Страх — одна из главных причин. Когнитивное религиоведение добавляет другие механизмы: обнаружение агента, телеологическое мышление, интуитивный дуализм. Но страх — один из наиболее очевидных и фундаментальных факторов. Многое из последующего — храмы, догматы, священные тексты, инквизиции, крестовые походы, миллиарды верующих на протяжении тысячелетий — вырастало уже из сочетания этих факторов.

Давайте отправимся назад. Далеко назад – туда, где нет ни одного письменного источника, ни одного храма, ни одного жреца. В палеолит. В каменный век. За двести, триста, а то и четыреста тысяч лет до нашей эры. Туда, где наши предки – уже достаточно похожие на нас анатомически, но живущие в мире, который нам с вами и в страшном сне не приснится, – делали первые шаги к тому, что впоследствии назовут духовностью.

Что мы знаем об этих людях? Значительно меньше, чем хотелось бы, и значительно больше, чем кажется на первый взгляд. Археология – наука терпеливая и скрупулёзная. Она работает с тем, что осталось: с костями, с камнями, с угольками давно погасших костров, с охрой на стенах пещер. И вот что она нам говорит.

Уже неандертальцы – не homo sapiens, заметьте, а их сородичи, параллельная ветвь рода Homo, в каком-то смысле конкуренты, вымершие около сорока тысяч лет назад – хоронили своих мёртвых. Это задокументированный факт.

Стоянка Шанидар в иракском Курдистане, раскопки середины двадцатого века: скелеты неандертальцев в намеренно вырытых ямах, в характерных позах, а рядом – пыльца цветов. Много пыльцы. Некоторые исследователи интерпретировали это как свидетельство того, что цветы клали намеренно, что мёртвых украшали, провожали, что-то им желали – или чего-то от них ожидали. Впрочем, эта интерпретация оспаривается: ряд учёных полагает, что пыльца могла попасть в грунт естественным путём – например, через норных грызунов. Тем не менее сам факт намеренного погребения в специально вырытых ямах сомнению не подлежит.

Задумайтесь на секунду над этим фактом. Не homo sapiens. Неандерталец! Существо, принадлежащее к другой ветви того же рода, не предок наш, а двоюродный брат по эволюции. И вот это существо уже понимало, что смерть – событие, требующее ритуала. Что просто бросить тело и уйти – нельзя. Что надо что-то сделать. Что-то совершить. Потому что иначе – что? Иначе страшно. Иначе мёртвый вернётся. Иначе то, что забрало его, придёт и за тобой. Или – и вот здесь начинается самое интересное – иначе он не попадёт туда, куда должен попасть.

Это может указывать на то, что уже тогда существовали представления о том, что смерть что-то значит – возможно, что умерший куда-то отправляется или что между живыми и мёртвыми сохраняется какая-то связь. Это и есть зародыш религиозного мышления. Самый первый, самый примитивный, самый честный его вариант – ещё без жрецов, без догматов, без священных текстов. Просто страх смерти и надежда на то, что за ней что-то есть. Замечу: захоронение не равно доказательству веры в загробную жизнь. Это может быть забота о живых — о том, чтобы мёртвый не вернулся и не навредил. Но и это — уже ритуал, уже символическое поведение, уже зачаток того, что потом станет религией.

Homo sapiens пошёл значительно дальше.

Примерно пятьдесят тысяч лет назад – хотя некоторые исследователи отодвигают эту дату ещё глубже – случилось то, что принято называть «верхнепалеолитической революцией» или «взрывом человеческого творчества». Внезапно, по меркам эволюции практически мгновенно, у людей появляется искусство. Настоящее, сложное, технически совершенное искусство. Пещерная живопись Альтамиры и Ласко – бизоны, лошади, мамонты, нарисованные с такой точностью и такой жизненной силой, что современные художники смотрят на них с восхищением.

Наскальные рисунки по всему миру – от Европы до Австралии, от Африки до Сибири. Статуэтки – знаменитые венеры палеолита с их подчёркнутыми женскими формами, явно несущие символическую нагрузку. Флейты из костей птиц и бивней мамонта – старейшие подтверждённые музыкальные инструменты, найденные на сегодняшний день.

Зачем всё это? Вот вопрос, который антропологи и философы обсуждают до сих пор, не приходя к единому ответу. Зачем человеку палеолита, который тратил большую часть времени и сил на добывание пищи, на защиту от хищников, на элементарное выживание в условиях ледникового периода, – зачем ему было забираться в глубину пещеры, где нет дневного света, где холодно, где тесно, где приходилось светить себе факелом или жировой лампой, – и рисовать? Причём рисовать не у входа, не там, где удобно, – а именно в глубине, в самых труднодоступных местах?

Ответ, который кажется мне наиболее убедительным и который разделяют многие исследователи, состоит в следующем: это было не искусство ради искусства. Это был ритуал. Это была магия. Это была попытка установить контакт с теми силами, от которых зависела охота, зависело выживание, зависела жизнь всего племени. Я говорю об этом как о гипотезе — потому что мы не можем знать наверняка, что происходило в головах людей палеолита. Но эта гипотеза объясняет многое: и труднодоступность изображений, и их повторяющиеся сюжеты, и то, что животные на них часто изображены пронзёнными.

Нарисовать бизона – значит получить власть над бизоном. Или попросить власти у того, кто над ним властен. Пронзить нарисованного зверя копьём – значит обеспечить удачу на охоте. Глубина пещеры – особое пространство, пространство между мирами, где земное соприкасается с нездешним. Художник, спускавшийся туда с факелом и охрой, был не просто мастером. Он был посредником. Шаманом.

И вот здесь мы подходим к фигуре, без которой невозможно понять ни историю религии, ни историю власти, ни историю человечества в целом. К фигуре шамана.

Шаман — одна из наиболее ранних форм религиозной специализации, которую мы можем реконструировать по этнографическим данным. Называть его «первым религиозным специалистом в истории нашего вида» — это гипотеза, а не установленный факт: у нас нет способа проверить, как выглядела религиозная организация в палеолите. Но то, что фигуры такого типа возникали независимо в разных культурах — от Сибири до Амазонии, от Африки до Северной Америки, — говорит о чём-то важном. Это не случайность. Это закономерность — или, точнее, указание на неё. Это ответ человеческого общества на универсальную потребность. Какую потребность? Потребность в объяснении. В контроле. В надежде.

Подумайте о положении человека палеолита. Он живёт в мире, который подавляет своей непредсказуемостью. Завтра может прийти болезнь и выкосить половину племени – и никто не знает, почему она приходит и почему уходит. Охота может быть удачной или провальной – и никакой видимой причины для этого нет. Гром гремит в ясном небе. Река выходит из берегов и уничтожает всё, что было накоплено за лето. Ребёнок рождается мёртвым. Старейшина, самый мудрый и опытный человек в племени, умирает за три дня от укуса змеи. Почему? Почему всё это происходит? За что? Можно ли это предотвратить? Можно ли это остановить?

Для нас с вами ответы на большинство этих вопросов существуют. Мы знаем о микробах и вирусах. Мы понимаем физику грозы. Мы умеем строить дамбы. У нас есть медицина, метеорология, гидрология. Наше знание о мире несовершенно – но оно несравнимо больше того, чем располагал человек каменного века. А теперь попробуйте представить себе мир, в котором всего этого нет. Совсем. Вообще. Где нет ни одного объяснения ни для одного из этих явлений. Где мир вокруг тебя – сплошная, непроницаемая тайна, в любой момент готовая тебя убить!

В таком мире человеческая психика не может существовать без объяснений. Это не слабость – это архитектура. Мозг, который не находит причину, начинает её изобретать. Это называется апофения – склонность видеть паттерны и связи там, где их нет. И это не патология. Это норма. Эволюционно полезная норма, потому что мозг, который ищет паттерны даже там, где их нет, лучше находит их там, где они есть, – а значит, лучше выживает. Но у этой полезной нормы есть побочный эффект: она порождает богов...

Итак, в обществе, где нет объяснений, появляется человек, который говорит: я знаю! Я знаю, почему пришла болезнь. Я знаю, как умилостивить духа реки. Я знаю, что нужно сделать, чтобы охота была удачной. Я умею разговаривать с теми, кто управляет этим миром. Я – посредник!

Откуда берётся этот человек? Как правило, из особого опыта. В некоторых традициях шаманский статус связывался с личным опытом, инициацией, видениями или представлением о призвании со стороны духов. Классический путь шамана – тяжёлая болезнь, изменённые состояния сознания, видения. Во многих шаманских традициях считается, что будущего шамана «выбирают» духи – через болезнь, через кризис, через опыт символической смерти и возрождения. Антропологи называют это «шаманской болезнью». Человек заболевает, бредит, видит видения, теряет сознание – а потом выздоравливает и говорит: я был там, по ту сторону. Я видел духов. Я с ними говорил. Они дали мне знание и силу...

Был ли этот опыт реальным? В каком-то смысле – да. Изменённые состояния сознания – будь то высокая температура, голодание, употребление психоактивных растений, сенсорная депривация или ритмический транс от длительных танцев и барабанного боя – производят переживания исключительной яркости и убедительности. Человек действительно что-то видит. Что-то слышит. Что-то переживает. То, что эти переживания служат продуктом его собственного мозга, а не контактом с потусторонним миром, – это понимаем мы, с нашим знанием нейрофизиологии. Сам шаман этого не понимал. И племя, которое наблюдало за его трансом, этого не понимало. Для них всё было реальным. Шаман действительно путешествовал в иные миры. Шаман действительно говорил с духами. Потому что иного объяснения не было.

Но вот что интересно. Интересно то, что происходило дальше. Потому что шаман – не только посредник. Шаман – это власть. И власть вполне конкретная, вполне земная, очень хорошо ощутимая в повседневной жизни племени. Поразмыслите об этом. Человек, который знает то, чего не знают другие. Человек, который может говорить с силами, недоступными остальным. Человек, к которому приходят с вопросами и уходят с ответами. Человек, который решает, удачна ли будет охота, правильно ли выбрано место для стоянки, угоден ли богам этот брак или эта война. Этот человек обладает властью. Не властью вождя, основанной на физической силе. Властью знания. Властью информации. Властью особого доступа к тому, что, как считается, управляет миром. Эта власть возникает независимо от того, был ли сам шаман искренним или сознательным обманщиком — мы не можем этого знать. Власть возникает из структуры: один знает то, чего не знают другие.

И вот здесь, в этой точке, религия делает свой первый шаг из области психологии в область политики. Шаман – ещё не жрец в том смысле, в котором мы понимаем это слово применительно к развитым цивилизациям. Но это уже прообраз жреца. Это уже человек, чья власть основана не на мускулах и не на богатстве, а на особом доступе к сакральному. На праве говорить от имени духов. На праве интерпретировать волю высших сил.

А кто контролирует интерпретацию – тот контролирует всё!