Боги ушли, твари остались
- -
- 100%
- +
Всю ночь пьяные мужики насиловали её тело. А когда пыталась сопротивляться, били ремнями. К утру Аделия вся истекала кровью. Боли не чувствовала. Ею овладело одно желание, закрыть глаза и умереть. Сама мысль о смерти освобождала поруганное тело от страданий. Только глаза никак не хотели закрываться, а в ушах всё громче начинала звучать какая-то небесная, всё накрывающая собой музыка…
Аделия молча продолжала любоваться цветками рододендронов. Сейчас её взгляд выбрал оранжевые цветы. Тяжесть воспоминаний и мрачность той действительности перечеркивались реальными цветами вечности. В эту минуту ей захотелось превратиться в один из этих кустов. Чтобы, ни о чём не задумываясь, не вспоминая и не надеясь, раскрывать свои лепестки навстречу солнцу. С беспечной радостью дарить свой аромат каждому дуновению ветерка. Желание стать цветком настолько захватило её, что она не заметила, как к ней подошел Альфред и, увидев слезы на глазах, прижал её голову к своей щеке.
Еще не понимая, что произошло, Аделия почувствовала сердцем – он! Уверенная рука легла на её голову, погладила ласково и нежно, как ребенка. Пронзительная тишина заложила уши. Оба без слов ощутили огромность и невозможность происходящего. Она боялась оторваться от щеки Альфреда. Крупные слёзы падали на лацкан его серого твидового пиджака.
– Сегодня в «Адлоне» собрание членов городской организации НСДАП. В холле столкнулся с твоим мужем, он сказал, ты пошла гулять в парк, – не зная с чего начать, скороговоркой проговорил Альфред.
– Неужели мы встретились? – прошептала Адель. – Сколько лет я мечтала об этом… сколько лет.
– Я тоже, – Альфред еще сильнее прижал её к себе.
Наконец Аделия нашла в себе силы поднять голову и посмотреть в глаза Альфреду.
Отстранилась от него и сквозь слёзы увидела то самое любимое лицо. Почему же вчера в опере оно показалось совсем иным?
– Ты стала еще прекрасней, – не удержался Альфред.
– Столько лет страданий. – Аделия совершенно растерялась. Она не могла сообразить, что следует говорить, отвечать, делать. Никак не могла отвести от него взгляд. Поэтому на вопрос:
– Как ты здесь оказалась?
Ответила просто:
– Чтобы увидеть тебя.
– Мне сообщили, что ты замучена в сибирской тюрьме.
– Была замучена… Десять лет… Умирала постоянно. Думая все годы о тебе. Не мечтала, не надеялась, жила воспоминаниями. Кроме них, в моей жизни ничего нет.
– А муж?
– Что муж? Ах, Франц… это так. Так надо.
В голове Аделии произошел переворот, какой-то камень заблокировал способность думать. Вся логическая последовательность признания, к которому она готовилась, рассыпалась вдребезги.
– Он знает о нас? – продолжил Альфред тоном, более соответствующим допросу.
– Нет, – соврала она. У неё язык не повернулся признаться.
– Он кто?
– Он? Это только так, чтобы тебя увидеть. Он не при чём.
Аделия вытерла рукой слёзы и произнесла без всякого надрыва:
– Я любила тебя каждую секунду, поэтому и не умерла.
Альфред молча поцеловал её в губы. Этот поцелуй вернул их друг другу. Оба ощутили то самое щемящее чувство единения, когда две половинки целого мгновенно стремятся совместиться.
– Я тоже, – прошептал он. Подозрения, мучившие его всю ночь, вопросы, на которые он хотел потребовать ответа, ревность, вспыхнувшая с первого взгляда, всё это захотелось отодвинуть как можно дальше. Дать возможность сердцу ощутить тот восторг, казавшийся давно похороненным, но мгновенно воскреснувший и не требующий доказательств. Поэтому, вместо того, чтобы спрашивать, Альфред принялся оправдываться:
– Я пытался разыскать тебя. Обращался в министерство. Мне подтвердили, что ты арестована, как враг народа. Я сразу понял, что из-за меня. Тогда ещё не было войны. Когда подписали договор, я даже написал в ваш НКВД, но никто не ответил… наверное, это еще больше навредило тебе.
– Не знаю. Мне в лагере об этот не сообщали.
– Да, всё из-за меня, нам нельзя было открывать наши отношения. Ты бы осталась в Липецке, сейчас я бы освободил тебя.
– О чём ты, Альфред? Прошло десять лет! Какой Липецк!
– Всё равно, мы поступили глупо. Я не подумал, а должен был понимать…
Прошлое казалось далёким, но для них оно было намного ближе, чем окружающая действительность. Он боялся задавать вопросы, а Аделия при всём желании не смогла бы выдавить из себя ни малейшего признания, способного оттолкнуть его от неё.
Редкие прохожие старались не смотреть в сторону обнявшейся парочки, слишком нелепо это выглядело среди бела дня. Они продолжали стоять, прижавшись друг к другу мокрыми щеками, стараясь отдалить минуту неизбежных объяснений.
Франц заметил их издалека. Невольно остановился в тени веток раскидистой липы. Когда он в холле случайно столкнулся с Альфредом, то понял, что выстроенная интрига близка к кульминации. Поначалу хотел оттянуть развязку и сослаться на недомогание жены, оставшейся в номере. Этот ход давал возможность прощупать противника. Выяснить, к какому развитию ситуации он готов. Остались ли в нём какие-то чувства к давно утраченной невесте. И каково сегодня его восприятие Аделии. Так Франц и собирался сделать. Но когда увидел обращенный к нему страдальчески-молящий взгляд Альфреда и услышал его прерывистое дыхание, скомкавшее вопрос: «Где ваша жена?», решил положиться на интуицию и безразлично ответил:
– Прогуливается в парке.
Сейчас, наблюдая из своего укрытия, с удовольствием отметил, что вроде интуиция не подвела. Достал из кармана припасённую для особых случаев сигару, раскурил и принялся терпеливо наблюдать.
Альфред первым нарушил молчание:
– Когда ты вышла замуж?
– Иначе сгнила бы в лагере, – пробормотала она, опустив всё, что скрывалось за этой фразой.
Альфред отстранил Аделию от себя, взял за руку и опустился вместе с ней на скамейку. Франц понял, что назревает серьезный разговор, и вышел из тени липы. Расслабленно-прогулочной походкой направился к ним. Отсалютовал поднятой вверх рукой с зажатой между пальцами сигарой.
– Рад, что наше знакомство продолжается. Жена так часто хандрит в последнее время…
Альфред смущенно встал:
– У неё на глазах были слёзы.
– О, да. Нервная система расшатана. Что делать, война. Мы специально приехали в Берлин, чтобы показать её медицинским светилам. Кстати, любезный фон Трабен, нет ли у вас среди знакомых авторитетного психиатра?
– Есть.
– В таком случае будем вам крайне признательны.
– Франц, к чему этот цирк?! – не выдержала Аделия.
Франц, не обращая на неё внимания, взял Альфреда под руку и отвел в сторону.
– К сожалению, жена не совсем здорова. Должно быть и сами заметили…
– О чём вы?
– Ей нужен покой. Всякие странные видения и навязчивые мысли терзают её… – Франц намеренно постарался напустить побольше тумана, чтобы его собственная роль в этой игре не казалась столь откровенно подставной.
Альфред, в свою очередь, переживал столь сильное эмоциональное возбуждение, что был не в силах начать распутывать клубок загадочных отношений между Аделией и мужем. Странность ситуации угнетала его, в случайность их встречи он уже не верил, к тому же поведение Франца настораживало. Мало на свете найдется мужей, готовых с распростёртыми объятиями лезть к человеку, очевидно неравнодушному к его жене: большая загадка скрывалась за всем этим. Для открытого прямого человека, каким был Альфред, существовал один способ разгадать её – сшибить всех лбами и посмотреть, что из этого получится. Но он отчаянно не хотел увидеть снова слезы на глазах Аделии. Поэтому предложил:
– Самое лучшее место для отдыха – мой дом. Приглашаю вас в гости, это недалеко – на Ванзее. Жду завтра вечером. Машину подадут к отелю. А сейчас вынужден уйти, у меня собрание в «Адлоне».
После чего повернулся к Аделии. Подтвердил:
– Я очень надеюсь… завтра в пять, – и, не отреагировав на рассыпавшегося в благодарности Франца, направился к выходу из парка.
Глава шестая
Аделия и Франц молча дошли до самого озера. По нему беспечно скользили лодки с отдыхающими. Забытая картинка мирного времени. Дамы держали над головами зонтики. Мужчины налегали на вёсла. Тишину нарушали только редкие моторки и кряканье уток.
– Возьмём лодку? – предложил Франц.
Она лишь пожала плечами, все еще пребывая под впечатлением встречи с Альфредом, и удивлялась тому, что её язык не повернулся выложить всю правду сразу…
Уже в лодке, ухватившись руками за борта, она неожиданно сказала по-русски:
– Уезжай отсюда!
– Не понял… – весла, которыми легко грёб Франц, зависли в воздухе.
– Уезжай, исчезни, я сама разберусь… Мы разберемся.
Вёсла почти плашмя ударились о воду, обдав Аделию брызгами и намочив сигарету в её руке.
– Не дури, – строго предупредил Франц. Теперь, когда игра началась, он не собирался терпеть её истерики. – Будем действовать чётко по легенде. Без всяких отклонений.
– Посмотрим, как ты меня заставишь, – впервые за много дней улыбнулась Аделия.
Франца насторожила эта улыбка. Она больше напоминала безжалостный оскал хищника, готового вцепиться в горло. Губы женщины подрагивали, а кончик языка слегка зацепился за верхние зубы. Такая улыбка не могла принадлежать сломленной, вечно плачущей женщине. Она явно выдавала цепкую властную натуру. «Как, в сущности, мало я о ней знаю» – отметил про себя Франц.
– Что ты предлагаешь? – спросил он, продолжая грести в сторону поросшего деревьями берега.
Улыбка, словно приклеилась к лицу Аделии и не хотела с него исчезать.
– Соберёшь свой чемодан, сядешь в поезд, а дальше, как знаешь.
– Что дальше?
– Сообщишь в Центр, что меня на первом же свидании забрали в гестапо…
– Дальше?
– Я поеду к Альфреду одна.
– Дальше?
– А дальше тебя не касается!
– Ошибаешься. Не ты эту операцию задумала, не тебе её отменять. За нами стоит большое количество людей. Каждый наш шаг контролируется. Хочешь предать родину? Тогда я первый расстреляю тебя!
– Стреляй, – всё с той же улыбкой предложила она.
Франц бросил вёсла. Такого поворота событий он не ожидал. Чёртова улыбка выражала больше решительности, чем произнесённые слова. Глупо было сейчас взывать к совести агента Аделии Шранц. Говорить о долге перед народом, партией, страной! Неужели в неё снова вселилось любовное безумие? Франц всегда опасался эмоционально неуравновешенных натур. Слава богу, в разведке их практически не было. Поэтому следовало взять себя в руки и логически доказать Аделии, что она не имеет права поступать, как хочется её сердцу.
– Мне исчезать некуда. Тебя расколют за пять минут. Меня поймают. Удастся избежать гестапо, нарвусь на пулю от своих. Предателей нигде не ценят. Нужно было отказываться в Москве, а не здесь, и не сейчас.
– Меня бы расстреляли…
– А так за компанию расстреляют и меня. Спасибо за заботу. Пойми, Аделия, мы с тобой не охотники, а жертвы. Я, потому что заигрался в вольную жизнь, а ты заигралась в любовь. Поэтому мы вместе. У нас есть ничтожная возможность физически выжить, при этом принеся пользу своей стране, где каждый день погибают на фронте десятки тысяч человек.
– Мы им ничем не поможем… – на этот раз улыбка исчезла с её губ.
Даже после десяти лет, проведенных в Белморлаге, она оставалась советским человеком. Войну, как таковую, не видела. Лагерь был настолько удален от материка, что никакие внешние события не вторгались в его жалкое существование. Подвоз продуктов окончательно прекратился к зиме 1941 года. Выживали только благодаря поморам, которых отпускали на охоту. А с весны перешли на рыбу. Начальство на семгу, а заключенные на селедку и треску.
Первые сводки с фронтов и голос Левитана из радиоточки Аделия услышала в кабинете следователя, где велась её психологическая обработка перед засылкой в Германию. Тогда и вспомнила слова Лиды Померанец: «На воле сейчас хуже, чем здесь».
– У меня есть план, чтобы избавить вас от себя, – продолжил Франц – ты договариваешься с Альфредом, и мы устраиваем аварию. Ты остаешься жива, а я якобы сгораю в машине. После чего Альфред помогает мне перебраться в Швейцарию. Дальше поступай, как знаешь.
– Альфред согласится?
– Если всё еще любит, то с удовольствием. Только организацию возьму в свои руки, чтобы по-настоящему не грохнули.
– А что доложишь Центру?
– Мертвые не докладывают.
– А как же война? Долг? Родина?
– Мой последний долг – внедрить агента «Литораль» – Аделию Шранц в гитлеровскую элиту. Его я выполню. Центр знает, что послал меня на смерть. Значит, всё по правилам.
– Мне-то как дальше?
– Если выживешь, они тебя сами найдут. Только не советую сдавать меня. Погиб, и точка.
– Решил отсидеться в Швейцарии?
– Заслужил.
Этот диалог разительно отличался от тех разговоров, которые велись с ней в кабинетах под неусыпными взглядами портретов то Дзержинского, то Сталина. В них упор делался на долг перед коммунистической родиной, перед советским народом. Там никто не думал о себе, о личном благополучии, твердили только о решительной схватке с врагом. Во всяком случае, так казалось Аделии. А Франц не скрывает, что разведка – всего лишь опасная работа.
– А что будешь делать, когда закончится война?
– Надеюсь прожить другую жизнь.
– Понимаю…
Аделия снова вспомнила Лиду Померанец. Та учила её, как надо выживать. «Если оказалась в лагере, представь, что тебе доверили роль осужденной. Ты должна сыграть её как можно правдивее и честнее. Это не ты совершаешь гнусные неправедные поступки, без которых не выжить, а то другое твоё “я”, которое сейчас стало заключённой. Тебе не нужно переживать, страдать, мучиться. Пусть то, другое твоё “я”, доказывает окружающим, как ты здорово притворяешься. Когда тебя насиловали, нужно было не орать и биться в истерике, а помнить, что есть еще одно “я”, остающееся чистым и нетронутым. А роль изнасилованной играть со страстью, с удовольствием от того, что она тебе удается. Тогда ничего трагического не ощутила бы. И кровью не залилась бы…»
К удивлению Аделии, Франц сейчас рассуждал точно так же.
– Ты знаешь учителя танца, который выбрал путь хитреца? – процитировала она Лиду Померанец.
– О чём ты?
– О нём…
– Что-то новенькое. Откуда?
– В лагере рассказали.
– А… – пренебрежительно отозвался Франц, – выброси из головы всякую чепуху. Чтобы наши пути разошлись, мы сначала должны взяться крепко за руки и пройти по одной жердочке над пропастью.
До этого разговора Аделия ни разу не задумывалась о судьбе Франца. Он был для неё представителем Центра, начальником, охранником, хозяином её жизни. Но как только она приняла решение самой распорядиться собственной судьбой, Франц превратился в обычного человека со своими шкурными интересами. Такого она не могла не пожалеть. Одно дело, если он погибнет за родину, а совсем другое, если из-за неё. Такой грех на душу Аделия брать не собиралась.
– Только сам договорись с Альфредом, – согласилась она.
– Если до этого дойдет. Всё зависит от тебя, вернее, от силы вашей любви.
– Не надо об этом.
– Извини, молчу, – Франц налег на вёсла и развернул лодку назад к стоянке…
…Альфред вышел из зала сразу после окончания долгой занудной речи Бормана. Ему было не до великих исторических задач рейха. В вестибюле отеля встретил своих приятелей – Генриха Гофмана и Бенно фон Арента. Оба уже успели приложиться к фляжке, всегда сопровождавшей Гофмана в его кофре для фотоаппаратуры. Бенно отвечал за декорирование зала символикой партии, а Генрих, которого друзья называли «профессор», следил, чтобы съёмка проводилась во всех утверждённых ракурсах.
Никто из них не желал продолжать мучиться от жары в переполненном зале. Альфред собирался ехать домой, но вдруг почувствовал, что боится остаться наедине со своими мыслями и переживаниями. Поэтому с готовностью откликнулся на предложение профессора отправиться к нему в фотоателье, куда уже приглашены молоденькие фрау и где дожидается привезенный из Парижа ящик арманьяка.
С тех пор как Гофману был предоставлен целый институт, он превратил своё ателье в место отдыха с друзьями. Альфред познакомился с Генрихом, благодаря Герингу, попросившему личного фотографа Гитлера сделать несколько фотопортретов лучших асов люфтваффе. Они сразу нашли общий язык. Гофман вёл богемный образ жизни. Любил повеселиться в компании девушек. А на Альфреда они вешались сами.
Нынешняя встреча ничем не отличалась от предыдущих оргий. Но на этот раз Альфред налегал исключительно на арманьяк.
– Что с тобой? – спросил Бенно, выйдя из-за ширмы, за которой еще недавно раздавались женские стоны.
– Не тянет.
– Заболел?
– Хуже…
– Влюбился? – сочувственно предположил Бенно.
– Похоже…
Несмотря на довольно доверительные отношения с друзьями, Альфред никогда не демонстрировал свои душевные переживания. Оставался вещью в себе. Многие связывали это с последствиями тяжелого ранения, которое он получил во время высадки десанта на Крит. Сам Альфред об этом никогда не рассказывал. Намёки делали девицы, с которыми он периодически пытался заняться сексом. После ранения Альфред мучился сильнейшими головными болями. Они же предательски возникали в момент наступления оргазма, от чего он просто терял сознание. Только изредка благодаря огромному количеству спиртного ему удавалось завершить половой акт. Зато на следующий день он проклинал всё на свете, мучаясь от тяжелейшего похмелья.
Геринг, обожавший выслушивать всякие сплетни, узнав об этом, стал еще теплее относиться к Альфреду, поскольку сам страдал от болезненных приступов, связанных с половой сферой.
Но никто никогда не заговаривал с Альфредом на эту тему, позволяя себе шутки только по поводу его нежелания жениться.
– Кто она?
– Так… старая знакомая.
– Я её знаю?
– Нет.
– О, таинственная незнакомка? – Бенно от удовольствия провел по губам длинными пальцами правой руки. У него был такой жест – от носа к уголку губ, выражавший эстетство и жеманство, свойственные ему. Бенно считал себя изящным художником и даже в разработку грандиозных декораций пытался вносить элементы утонченной красоты. Поэтому, хоть и носил кличку «главного жестянщика рейха», был натурой склонной к мистическому романтизму. Именно это в нём ценил фюрер. А еще он был отчаянным эротоманом. Часами мог с наслаждением рассказывать о поведении дам в его объятиях и подбивал к подобным откровениям окружающих.
Альфред на его провокации не поддавался. Их разговор прервал Генрих, подошедший в обнимку с двумя обнаженными дурнушками. На их полных, торчащих в разные стороны грудях он нарисовал жирным черным карандашом свастику и знаки СС.
– Это мои элитные отряды! – пьяно представил он. Девицы угодливо звонко расхохотались. Они обожали профессора за щедрость и ненавязчивость. Этот в отличие от Бенно редко тащил какую-нибудь из них за ширму. Его больше вдохновляла разнузданная нагота подвыпивших девиц. Сам Генрих с пошлой улыбкой объяснял, что алкоголизм победил в нём кобелизм. Если бы не дочь Хенни, периодически разгонявшая веселые компании, профессор так и жил бы в своем притоне, окруженный одалисками.
– Профессор, наш друг влюбился! – торжественно объявил Бенно.
Генрих со смехом зарылся в груди одной из девиц. Отсмеявшись, сказал с пафосом:
– О… это должна быть неземная женщина! С душой, которая… больше всего остального! – и хлопнул девицу по крутой заднице.
– Таких не бывает, – вздохнул Бенно.
Альфред с сожалением посмотрел на стареющих ловеласов. Ему нравился их плотский подход к жизни. Натуры творческие, артистичные, они разительно отличались от партикулярно вышколенных приспособленцев, составлявших окружение высших чинов рейха.
– Она есть.
– Так познакомь! – в один голос воскликнули приятели. А девушки ободряюще хихикнули.
– Возможно…
Из-за ширмы вышла еще одна девица. Она тоже была совершенно голая, но в сапогах Бенно. Подошла к Альфреду, села к нему на колени, обняла за шею.
– Милый, закончи со мной то, что не удалось этому, – кивнула в сторону Бенно.
Бенно отреагировал резво:
– Нет уж, я сам. Еще не хватало в моих сапогах давать другому. – Схватил нахалку за руку и потащил вновь за ширму.
Генрих налил всем арманьяк и с пафосом произнес:
– Мой друг, не забывай – любовь калечит, а секс лечит! Вот наше лекарство – кивнул на девушек и передал им фужеры. Те, не смущаясь своей наготы, смотрели на Альфреда с лукавым сочувствием.
Альфред встал, выпил вместе со всеми, закусил поцелуями, впился губами в девичьи груди и почувствовал, что пора ехать домой.
Глава седьмая
Бежевый опель «Олимпия» поджидал их перед входом в отель. Шофер, розовощекий толстяк, с пышными седыми усами, закрученными уголками вверх, в мундире унтер-офицера времен Первой мировой войны стоял возле машины. Меланхолично курил маленькую трубку и, казалось, готов был ждать вечность.
Аделия до последней минуты не могла решить, во что одеться. Сначала примерила вечернее платье. Но показалось претенциозно. В шифоновом летнем – слишком легкомысленно для гостей. Кофта с юбкой – очень тоскливо…
Франц терпеливо наблюдал за сменой нарядов и отреагировал только тогда, когда она появилась в белых бриджах и тонкой фланелевой курточке фисташкового цвета.
– Вот! Скромненько и со вкусом!
– Не слишком спортивно?
– Мы же за город на прогулку. – Сам он был одет в костюм колониального кроя из мелкого рыжего вельвета. Вместо галстука повязал шелковый коричневый шарф.
Аделия согласилась. Остальные наряды уложила в чемодан и вручила его со словами:
– На всякий случай.
Как только они появились в дверях отеля, шофёр-толстяк спрятал трубку в карман и поспешил к ним навстречу.
– Ульрих, – широко улыбаясь, представился он.
– Как вы нас узнали? – удивилась Аделия.
– Было сказано, фрау очень красивая и ни на кого не похожа.
Он взял чемодан из рук Франца и пошел к машине…
Ехали недолго, около часа. Ульрих с удовольствием отвечал на вопросы Франца, стремившегося выудить больше информации об Альфреде.
– Что ж вы постоянно живете вдвоем?
– А как же?! Привыкли. Мы с женой двадцать лет служим при доме. Меня мальчишкой генерал Карл фон Трабен взял в услужение. Сначала на конюшню. Потом я с ним в солдаты ходил, но ненадолго. Нашел себе жену и вернулся назад. Умерла моя Хильда сразу вслед за родителями Альфреда. С тех пор вдвоем. А раньше, как хорошо жили… Я садовником, Хильда по хозяйству. Благодать… Фрау Габи на нас нарадоваться не могла. Относилась как к своим…
– У вас есть сад? – машинально спросила Аделия. Она не прислушивалась к рассказам шофёра. Её мысли были зациклены на предстоящей встрече с Альфредом.
– Был… сейчас сплошные заросли. Пытаюсь поддерживать, – вздохнул Ульрих и добавил: – Хозяйки нет.
– Да, без жены плохо, – согласился Франц, – а что ж, герр фон Трабен не женится?
– Вот и я о том же… Только у него взгляд на женщин слишком придирчивый. Вечером вроде бы ничего, доволен, а утром говорит, увози-ка её побыстрее.
– Часто отвозишь? – со смехом поинтересовался Франц.
Ульрих почувствовал, что сболтнул лишнее. Посмотрел в зеркало на реакцию Аделии. Она никак не отреагировала.
– По-всякому бывает. Хозяин гостям всегда рад. И мне веселее.
– Кто ж его кормит? – не удержалась Аделия.
– О! Я же на фронте в обозе при кухне был. Научился кашеварить. Сам люблю поесть. Сейчас с продуктами сами знаете… Никаких запасов не осталось, а раньше…
Машин на трассе было немного. Ульрих ехал аккуратно, не превышая скорости. Страх, с утра колыхавшийся под сердцем Аделии, понемногу утих. Но ей хотелось, чтобы эта поездка длилась бесконечно долго…
Альфред сам открыл ворота. Машина въехала в маленький уютный дворик с фонтаном в центре и подстриженными кустами роз вокруг. Радушная улыбка на лице Альфреда не могла скрыть его волнения. Он был в домашней куртке вишневого цвета, в белой рубашке с широким отложным воротником и в мягких серых брюках. Пальцами левой руки нервно перебирал косточки четок.
Ульрих поспешил вылезти из машины и открыл даме дверцу. Альфред помог ей выбраться, при этом сильно сжав протянутую ему руку. Он очень боялся, что Аделия не приедет, даже поначалу хотел ехать за ней сам. Но сдержался, и вот она стоит перед ним. Такая же прекрасная, как и десять лет назад. Только взгляд иной – испуганно-выжидательно-восторженный…
Она почувствовала, что всё еще нравится ему. Правильно говорила Лида Померанец: «Пусть насилуют тело и душу, но не молодость и красоту. Сбереги это, а остальное всё само возродится».
Франц подошел к Альфреду, похлопал его по плечу, как старого приятеля.
– Спасибо за машину, отличная поездка.
– Проходите в дом, – пригласил Альфред и по праву хозяина пошёл вперед.