Операция «Круиз»

Глава первая

Москва. 1994 год.

Павел впотьмах пробирался в ложу. Вытянутой рукой нащупал тяжелые складки бархатных занавесей и осторожно раздвинул их. Сцена, освещенная всего несколькими свечами, вставленными в рожки старинного канделябра, казалась бесконечно далекой. В благоговейной тишине громыхнуло кресло, задетое ногой Павла. Он пригнулся, словно извиняясь перед погруженным во мрак залом, и нащупал сиденье. Некоторое время казалось, что в огромном театре он пребывает в полном одиночестве. Но вот на сцене промелькнуло белое платье и раздался низкий женский голос. Смысл сказанного Павел не уловил, потому что сердце учащенно забилось. Это была она! Актриса, львица, пожирательница мужей и предмет его юношеских вожделений… Сколько вечеров провел он у телевизора, с жадностью всматриваясь в ее скуластое лицо с завораживающе искренними глазами? Сколько раз обивал порог кинотеатра, подталкиваемый своей испепеляющей страстью. Он любил ее тайно, молча и безнадежно… Всего пятнадцать лет назад в пьяном шахтерском Прокопьевске. Она была его первой женщиной. Разумеется, в мечтах. А в жизни оставалось искать в соседних дворах хоть чуть-чуть похожую… Но каждая похожая оказывалась просто девкой, и Павел продолжал хранить верность своей телевизионной мечте.

И вот, совсем недавно, они познакомились. Это произошло третьего дня в ресторане «Арбат» на «Рождественских посиделках». Павла пригласили туда в качестве модного гостя. Пожалуй, никто из постоянных завсегдатаев крутых столичных тусовок уже и не помнил, когда появился в Москве этот молодой светский лев, небрежный прожигатель жизни. За последние годы в столице возникло слишком много заметных людей, о которых ранее и не слыхивали. Но даже среди популярных артистов, шоуменов, политиков, бизнесменов, экстрасенсов и телевизионных ведущих тридцатипятилетний граф Павел Нессельроде выделялся статью, манерами, знанием иностранных языков. Он привлекал к себе внимание огромными выигрышами в карты и блестящими победами над прожженными московскими кокетками. Его приняли сразу. Приглашения следовали одно за другим. Граф был снисходителен и никому не отказывал. Утром его можно было видеть на теннисных кортах, после обеда в писательском ресторане за шахматной доской с самим Аркановым, а вечером он играл в карты, по-крупному, в обществе друзей безвременно погибшего уголовного авторитета Амирана Витальевича. Далее – ужин в ресторане «Арлекино» и очередная шикарная интрижка с какой-нибудь стильной владелицей респектабельной картинной галереи. Судя по тому, что Павел Нессельроде ничем не торговал, ни во что деньги не вкладывал, ни с кого долги не взимал, а только проигрывал и выигрывал, всем стало ясно, что он – действительно граф.

Женщины сходили по нему с ума. Наконец-то среди циничных, хватких, грубых дельцов в красных пиджаках появился романтический персонаж из недочитанных ими в детстве книжек. Его не считали иностранцем, хотя приехал он из Баден-Бадена, где имел уютный особняк напротив виллы «Тургенев». Казалось, в его лице вернулась старая русская аристократия, возжелавшая несколько облагородить зверскую совковую действительность.

Павел вел себя как человек без особых претензий. Московскую жизнь принимал с мягкой понимающей улыбкой и медленно, солидно обустраивался в одном из трехэтажных домов в старой части столицы, не пострадавшей даже от наполеоновского нашествия. Купленная им небольшая трехкомнатная квартира выходила окнами во дворик с круглой клумбой и мраморной вазой в центре, вход в который находился на улице Грибоедова рядом со знаменитым загсом и менее известным штабом Военно-морского флота.

В эти-то, недавно отремонтированные апартаменты, Павел и собирался отвезти после спектакля свою теле- и кинозвезду. Встряхнув головой, он небрежно провел тонкими пальцами по лбу, желая прогнать посторонние мысли и сосредоточиться на спектакле. Она, Татьяна N, в белом старинного покроя платье, стояла на прославленной сцене и что-то страстно говорила благородному господину в простой поддевке. Павел театр не любил. Его вообще раздражало, когда люди повторяли чужие слова. Но мысль о том, что сегодня он будет сжимать в объятиях ту, с которой сейчас не сводят глаз сотни людей, заставляла его внимательно следить за каждым ее жестом, за каждой улыбкой и вздохом.

Их первая встреча произошла как-то между прочим. Прилюдно и скомкано. Граф не сводил глаз с Татьяны, пришедшей на «Рождественские посиделки» в сопровождении одного из своих бывших мужей. Весьма упитанный, розовощекий, маленький человечек с белой, как лунь, шевелюрой и массивными очками, занимавшими большую часть его лица, беспрестанно крутил головой и важно раскланивался, всем своим видом показывая, что он, а не бывшая его жена, блистающая холеной красотой, находится в центре внимания на этой великосветской тусовке.

Когда они величественно прошествовали к центральному столу, Павел, обалдевший от столь близкого присутствия своего кумира, громко спросил приятеля: «Кто этот надутый индюк?»

Стоявшие вокруг с удивлением повернули к нему головы. А маленький человечек, наверняка услыхавший бестактный вопрос, столь же громко сказал жене:

– Пора бы прекратить пускать на подобные мероприятия всякий сброд. Демократия хороша на улице, а не в приличном обществе.

После этих слов она впервые взглянула на Павла и одобрила его выпад против бывшего мужа очаровательной улыбкой. Весь вечер граф провел в мучительном ожидании знакомства, но розовощекий муж, как нарочно, не отдалялся от заметно скучавшей Татьяны. Она пила шампанское и рассеянно наблюдала за пошловатыми эстрадными номерами.

На Павла тем временем наседала дикторша с телевидения. Ее пережженная завивкой рыже-черная коса расплелась и при каждом движении оставляла на лацкане его клубного пиджака похожие на медную проволоку волосы.

– Ну признайтесь, граф, вы врете, что никогда не видели меня, – с придыханием настаивала дикторша. – Такое в этой стране невозможно! Давайте сегодня вместе посмотрим, как я выгляжу в ночной программе. Представляете, какой вас ждет восторг! Вы будете ласкать мое тело и при этом наслаждаться моим изображением на экране…

– Действительно, прелестно. К сожалению, я только обустраиваюсь и пока не купил телевизор…

– Но хоть кровать-то у вас имеется? – перебила его обладательница пережженной косы.

– Да. Но она сегодня занята.

– Кем?!

– Мною.

– Ну и шутник вы, граф! – обиженно фыркнула фурия. – Со мной мечтают переспать сто миллионов телезрителей.

– Надеюсь, они выдвинут из своих рядов более достойного, чем я.

– Черт с тобой! Жаль, что у меня нет денег на такси. Я бы ни секунды здесь не задержалась.

Павел незаметно вытащил из кармана пиджака стодолларовую купюру и вложил ее в суетливую ладошку дикторши. Та сделала вид, что не заметила, и лишь жеманно сказала: «Ладно, вернемся к моему предложению, когда купишь телевизор».

Павел встал и направился к столу, за которым сидела Татьяна. Она не глядела на него, но как только он поравнялся с ее спиной, произнесла несколько нараспев:

– Неужели самый изысканный мужчина в этом зале покидает нас?

Застигнутый врасплох, Павел чуть не налетел на седую голову ее мужа, мгновенно вылезшую из-за царственной спины и вперившуюся в него своими огромными очками, в которых с негодованием полыхали отраженные люстры.

– Оказывается, не один я зеваю на этих посиделках, – скромно ответил Павел.

– Давайте развлекаться вместе, – предложила она и легко отстранила голову бывшего мужа. – Котик, отвали-ка отсюда. От тебя веет скукой, как от полного собрания сочинений.

Павлу показалось, что розовощекий человечек провалился под стол. Царица его мечты указала на освободившееся место:

– Садитесь и рассказывайте, кто вы, откуда и почему вас так домогаются женщины?

– Меня? – еле вымолвил Павел.

– Ах, не прикидывайтесь, вы же не артист. Впрочем, из всех мужчин я более или менее сносно отношусь именно к артистам. Они все сволочи. С бабскими характерами, завистливые, продажные, но зато могут сыграть нечто героическое. Остальные и на это не способны. Итак, вы не артист. Тогда кто же?

– Граф Павел Нессельроде, – с достоинством представился он.

Татьяна хихикнула и легким жестом поднесла руку для поцелуя. «Это прямо из восемнадцатого века». Павел встал и припал к ее руке раскрытыми сухими губами.

– Вы всегда так целуете или влюблены в меня? – спросила она просто и без кокетства. И тут же сняла тему. – А, впрочем, это неважно, давайте выпьем. Давно не кутила с графьями, все больше наша рванина попадается.

Но долго посидеть вдвоем им не удалось. Обиженный бывший муж направил к их столику конферансье, ведущего рождественский праздник. С глуповатой улыбкой, явно не соответствующей престарелому возрасту, с сигарой в руке тот обрушился на Татьяну подобно девятому валу.

– Сколько бы талантливой молодежи ни появлялось на подмостках, царицей любого вечера будет несравненная наша Танечка! Помнишь, лет двадцать назад мы с тобой… – заливался конферансье, улыбаясь в сторону телекамер.

– Что?! – с наигранным возмущением пропела Татьяна, мгновенно переключив все внимание на себя. – Котик, и двадцать лет назад у нас с тобой ничего не было… так что вспоминать нечего.

Зал ресторана взорвался дружным хохотом. Татьяна обернулась к Павлу и с некоторым раздражением прошептала: «Они не отвяжутся. Придется назначить вам свидание. Приходите в среду на мой спектакль, а потом я решу, что с вами делать», – и, забыв про влюбленного графа, улыбнулась в камеру звездной улыбкой и направилась к роялю…

Сидя в театре, Павел не сомневался, что сегодняшняя ночь станет триумфом юношеских грез. Спектакль его не интересовал. Как только Татьяна уходила со сцены, он переставал следить за происходящим. В томительном мучении прошло два акта. Во время антракта к нему вихляющей походкой подошел излишне рафинированный молодой человек в лиловом бархатном костюме и, встряхнув кудряшками, звонко заверещал:

– Граф, как приятно видеть вас в нашем театре! Будем знакомы – Стасик, – и протянул тонкую руку с кольцами и перстнями на всех пальцах. – Сбился с ног, разыскивая вас. Обычно наши гости сидят в партере, но вы, понятное дело, предпочли ложу. У меня есть к вам маленькое предложение. Наша звезда, царица, обожает после спектакля собирать в своей гримуборной поклонников. Корзины цветов уже заказаны, за вами, граф, шампанское!

Павел достал бумажник из внутреннего кармана своего черного пиджака с бронзовыми пуговицами: «Сколько?»

– О, сущие пустяки, ящика два-три, больше не потребуется, – и заметив удивление на лице Павла, загадочно улыбнулся, опустив накрашенные ресницы. – Ведь настоящий праздник начинается ночью.

Отсчитав нужную сумму, Павел хотел уже вернуться в ложу, но молодой человек мягко удержал его за локоть.

– Граф, а какой у вас рост?

– Сто девяносто два…

– А вес?

– Семьдесят шесть.

– Ой, ой… мои любимые размеры, – воскликнул Стасик и прошептал влажным шепотом: – Я приду к вам в ложу.

Прозвенел третий звонок. Сцена осветилась. У самого ее края стояла восхитительная Татьяна. Она казалась почти юной. Русая коса, уложенная короной на голове, придавала строгость лицу. Линия шеи, резко переходящая в сильный узкий подбородок, подчеркивала мраморную отточенность черт. Римский нос возвышался над верхней, несколько вздернутой губой. От ее раздвоения в центре к основанию носа пролегла нежнейшая ложбинка. Когда Татьяна произносила очередную страстную речь, мельчайшие капельки испарины скапливались в этой ложбинке и сверкали раздражающими манящими искрами. Ни одна морщинка не обозначилась на ее скуластом лице с большими, глубоко посаженными синими глазами, над которыми царственно парили тонкие дуги подвижных бровей.

Казалось, Татьяна была способна одним неуловимым движением брови передать любое внутреннее состояние. И это было видно даже из ложи! У Павла захватывало дух, когда она смотрела в его сторону. Ее высокая ладная фигура с широкими бедрами, тонкой талией и обворожительно покатыми беззащитными плечами таила в себе бурю глубоких эмоций и будила желание. Жесты, походка были крупными, но какими-то незаконченными, обрывающимися. Так и хотелось поддержать ее, подать руку, обхватить за талию, чтобы она почувствовала себя увереннее.

Увлеченный созерцанием будущей любовницы, Павел не заметил, как в ложу проник благоухающий французским одеколоном Стасик.

– Не желаете фужер холодного шампанского, граф? – прошептал он. И, не дожидаясь согласия, протянул запотевший бокал.

Павел с удовольствием выпил. Стасик придвинулся к нему почти вплотную и даже оперся рукой о его колено.

– У вас намечается роман с Татьяной? – продолжил он. – Поверьте мне, в жизни она совсем не то, что на сцене. Как и все женщины, не умеет любить. Сплошное притворство. Ах, граф, если бы вы только захотели настоящей любви… Я готов был бы заменить вам целый гарем наложниц. От Татьяны вы уйдете разочарованный. Вам ли не знать, какая пакость эти дамы! Ведь вы человек светский, возвышенный, европейский. Я с первого взгляда определил это. Вам должна быть близка любовь элитарная, эстетская, основанная на взаимном наслаждении.

Павел спокойно снял его руку со своего колена и, отдавая пустой бокал, прошептал: «Когда я захочу полюбоваться твоей попкой, тебя приведут ко мне. А сейчас отведи меня в гримуборную Татьяны. И сбегай, купи большой букет алых роз».

Окрыленный Стасик поцеловал ему руку и жестом пригласил следовать за ним. Они спустились вниз и через служебный вход попали прямо на сцену. За кулисами стояла Татьяна и обмахивалась веером. Она заметила Павла.

– Вы, граф, куда?

– К вам в гримуборную.

– Давно пора. Тем более что играю сегодня хреново. Сейчас последний выход, и я с наслаждением стащу с себя это пыльное тряпье, – она схватила подол юбки и встряхнула его. Клубы пыли волнами полетели на сцену, играя разноцветными искрами в лучах софитов.

– Прошу посторонних уйти со сцены! – зашипел помощник режиссера.

Стасик увлек Павла за собой.

Они довольно долго поднимались и опускались по каким-то узким, слабо освещенным лестницам. На любом более или менее просторном пятачке стояли актеры, курили и спорили, размахивая руками. На графа никто не обратил внимания. Только один полупьяный мрачный мужик, судя по всему, рабочий сцены, потребовал дать ему закурить. Ответ Павла, что он не курит, не убедил мужика, и он выматерился вслед. Наконец, пройдя по длинному коридору, Стасик распахнул одну из дверей.

– Располагайтесь, граф, а я помчался за цветами, – при этом он не двинулся с места, вопросительно глядя на Павла. Тот поначалу не сообразил, но потом достал десять долларов, и Стасик не заставил себя долго ждать. Оставшись один, Павел прошелся по довольно большой комнате с низким арочным окном, занавешенным плотными коричневыми шторами. У одной стены стояло два столика с зеркалами, над которыми горели лампочки. На том, который, по всей видимости, принадлежал Татьяне, было огромное количество всевозможных пузырьков, баночек с кремами, флакончиков, несколько детских фотографий в рамках, бутылка пива и пепельница, полная недокуренных сигарет. Рядом на полу валялись чулки, колготки и театральные туфли. На спинке стула висел бюстгальтер. У стены напротив стоял старый кожаный диван с высокой спинкой, заканчивающейся помутневшим от времени узким зеркалом и полочками по бокам с деревянными резными виньетками. На нем в беспорядке валялись платья. Сбоку находилась небольшая ниша, в которую был вмонтирован душ. Закрывалась она полупрозрачной занавеской. Павел осторожно отодвинул платья и сел на диван. Он с не свойственным ему трепетом вдыхал тяжелый воздух, замешенный на запахах духов, кремов, пудры, обуви, пыльных тканей и цветов. Из радиоточки доносилась трансляция спектакля. Голос Татьяны звучал торжественно, почти возвышенно. Павел улыбнулся, вспомнив, что играет она сегодня «хреново». В дверь постучали. Он оглянулся и поначалу растерялся, увидев свое отражение. Оказалось, что на двери укреплено большое зеркало. Он не знал, как реагировать на стук, но дверь открылась и в гримуборную вошла костюмерша. Она строго посмотрела на Павла и отчеканила:

– Я уже предупреждала Татьяну Георгиевну, что все костюмы залиты шампанским и прожжены сигаретами. Сегодня опять устраиваете попойку?

– Меня пригласили… я не знаю… – замялся Павел.

– А кто должен знать? – напустилась на него костюмерша. – Опять спохватитесь, когда все закроем! Откуда нам знать, понадобятся фужеры или нет.

– Понадобятся, – заверил ее Павел.

– Ну вот, а говоришь, не в курсе. Вноси по десять тысяч за фужер. Они у нас из реквизита.

Граф безропотно полез в карман. Из динамика на стене послышались аплодисменты и крики «браво». В гримуборную с большим букетом высоченных алых роз ввалился Стасик. Увидев деньги в руках графа, напустился на костюмершу:

– Баба Клава, ты чего это? За фужеры я в реквизиторском с Нинкой расплатился.

– Ты с Нинкой, а товарищ вот со мной, – резонно ответила костюмерша и, спрятав деньги, с достоинством удалилась.

Вместо нее с шумом и матом ввалился все тот же рабочий сцены, притащивший две коробки с шампанским. Поставил их на пол, не глядя на Павла, подошел к пепельнице, вытащил из нее самые крупные бычки и со словами: «А говорит, не курит», – ушел. Стасик убрал коробки на широкий подоконник, за штору. И снова обратил маслянисто-призывный взор на Павла.

В коридоре возник какой-то скандал. Ногой толкнув дверь, в гримуборную влетела Татьяна. Остановилась, развернулась и рванула обратно в коридор. Павел услышал ее крик: «Если эта падла еще раз пойдет кланяться впереди меня, я скину ее в оркестровку!» Удовлетворившись угрозой, она вернулась, захлопнула дверь так, что зеркало, прикрепленное к ее внутренней стороне, чуть не вылетело, уселась на стул и приказала Стасику: «Раздевай!» Тот, пристроившись сзади, проворно взялся расстегивать многочисленные крючки на ее платье. Татьяна намочила тампоны пивом и принялась снимать грим с лица. Закончив с крючками, Стасик опустился на колени, чтобы расшнуровать ее белые ботинки. Павел обратил внимание на очень высокие каблуки, расширяющиеся книзу. Как только Стасик снял с нее обувь, она встала и позволила его ловким рукам стащить с нее тяжелое белое платье. От волнения Павел старался не дышать, чтобы ненароком не выдать своего присутствия. Стараниями Стасика Татьяна осталась в корсете и короткой нижней юбке. Она подняла руки вверх и закинула назад голову. Стасик занялся корсетом. Павел понял, что дальнейшее его присутствие при раздевании не совсем прилично, поэтому вежливо кашлянул.

– Граф, вы проснулись? Большой ошибкой было приглашать вас на спектакль, по-моему, в моей гримуборной вам намного интереснее, – при этом Татьяна даже не сделала попытки поглядеть в его сторону. – Вы когда в последний раз были в театре?

– В прошлом году в «Мулен Руж», – признался он.

– А, это где делают так, – она задрала и без того короткую юбку, чтобы покрутить пышным задом перед его глазами. Потом вылезла из корсета и, забыв о графе, прошла мимо него с обнаженной полной грудью в нишу – принимать душ. Из-за полупрозрачной занавески полетели на пол нижняя юбка, белые чулки и шелковые кремовые трусы. Стасик аккуратно подобрал эти предметы и, услыхав стук в дверь, поспешил ее открыть. На пороге толпилось несколько мужчин с букетами цветов. За ними виднелись женские головки. Но кто-то сзади прогремел: «Посторонись», – и тот же рабочий внес две корзины цветов. После этого ввалились гости. Из пяти мужчин и трех женщин Павел знал в лицо только одного. Однажды довелось играть в карты за соседними столами. Остальные ему были не знакомы. Но почему-то именно они с приветливыми улыбками обратились к Павлу, как к старому приятелю.

– Граф, как приятно видеть вас среди поклонников таланта нашей несравненной Танечки!

– Как вам спектакль? Такого в Европе не увидишь!

Павел улыбался и кивал головой. Он понимал, что никакого ответа от него и не ждут. Эти восторженные друзья знаменитой актрисы довольны, что их компания несколько разнообразилась с приходом нового человека. Его больше интересовал среднего роста широкоплечий мужчина с волнистой черной шевелюрой, подернутой легкой проседью. Он был в двубортном темно-синем костюме в серую тонкую полоску. Вместо галстука вокруг его шеи был повязан шелковый платок цвета маренго. Он сразу отделился от остальных гостей, подошел к окну, приоткрыл форточку и закурил «Ротманс». Его волевое, с тяжелым подбородком лицо несколько портили маленькие глаза, взгляд которых казался тяжелым из-за густых совершенно седых бровей.

– Стасик, подай халат! – крикнула Татьяна и через минуту появилась перед гостями в длинном черном балахоне из тонкой переливающейся махры с широченными рукавами и высоко поднятым воротником. Волосы ее были небрежно перехвачены золотистым обручем, на ногах тоже черные кожаные плетеные тапочки. Она небрежно кивнула всем и села к своему туалетному столику. Закурила и, не оборачиваясь, спросила:

– А почему никто не пьет шампанское? Говорят, сегодня угощает мой новый поклонник – граф Нессельроде.

Все, кроме мужчины, курящего у окна, восприняли ее слова как приглашение к празднику. Стасик оказался в центре внимания. Он лихо открывал бутылки. Самая молодая из пришедших женщин подошла к курящему у окна с двумя фужерами. Он молча взял один. Девушка была явно балетная. Ее хрупкая фигурка в белом облегающем платье казалась невесомой. Голова с русыми волосами, затянутыми на затылке в пучок, была чуть задрана вверх. Крупные мочки ушей украшали бриллианты.

– Граф, вы уже устали смотреть на меня? – пропела Татьяна, перехватив его заинтересованный взгляд.

Павел, ничего не говоря, подошел к ней и легко прикоснулся своим фужером к ее.

– Я благодарен вам за приглашение. На сцене вы совсем иная, нежели в кино.

– А в жизни?

– Еще прекрасней!

– Наконец-то хоть один человек увидел во мне женщину, а не деятеля российской культуры, – после этих слов она вдруг легко взобралась на стул и, возвышаясь над всеми, высоко подняла свой бокал. – Предлагаю выпить за меня – молодую, прекрасную и неповторимую!

Все закричали: «Ура!» Кроме Павла и парочки у окна. Потом начались восторженные тосты. Шампанское в фужерах не заканчивалось. Павел наблюдал за своей «телевизионной мечтой» и не мог решить, когда она ему нравилась больше. Тогда, пятнадцать лет назад – юная и трепетная на экране обшарпанного кинотеатра в Прокопьевске, или сейчас, уверенная, властная, с роскошным телом и все еще молодым лицом? В любом случае его мужское самолюбие довольно колыхалось на волнах шампанского. Единственное, что не давало ему окончательно расслабиться, так это присутствие курящего у окна мужчины. Павел не выдержал и попросил Стасика показать, где находится туалет. Тот чуть не подпрыгнул от восторга и устремился в коридор. Павел плотно прикрыл за собой дверь и как бы невзначай спросил: