Операция «Круиз»
- -
- 100%
- +
– Это капитан Лефтерис. Инвалид. Когда-то был предводителем пиратов. Теперь живет здесь у меня. Уж под восемьдесят, а с обеих рук попадает из пистолета в подброшенную монету.
– Когда же он пиратством занимался? – не поверил Маркелов.
– Если бы не паралич, он бы и сейчас продолжал это делать, – заверил его Апостолос.
На крыльцо в инвалидной коляске выкатился Лефтерис. Он был одет в морскую форму. На боку, в кожаной украшенной заклепками кобуре висел пистолет.
– Какие новости, капитан? – крикнул Апостолос. Очевидно, старик плохо слышал.
– Давеча чуть ребро не поломал, – крикнул тот в ответ.
– Что, Мария плохо за тобой ухаживает?
– Мария-то хорошо, но я же не на нее упал, – кряхтя, пожаловался старик.
Все дружно рассмеялись. Дольше всех смеялся Апостолос. При этом он косолапо переступал ногами на одном месте. Его мощный нос, нависавший над губами, мелко подрагивал. Тыча пальцем в старика, он сквозь смех объяснил:
– Его в трех странах приговорили к пожизненному заключению. А я вот у себя приютил. Коль собственный флот имею, надо и своего пирата содержать. Вроде талисмана.
Вдоволь насмеявшись, они вошли в дом. Не останавливаясь, Апостолос повел Маркелова в свой кабинет, расположенный на втором этаже. Поднялись они по узкой деревянной лестнице с резными перилами. Кабинет был небольшой с минимумом мебели и с выходом на террасу. Там, удобно устроившись в шезлонгах, они смогли продолжить разговор. Апостолос снова завел речь про звероферму:
– Говоришь, что в России охотников на мой проект найдется много? Это хорошо. А ты, значит, отказываешься? Жаль… А как там у вас дела с Чернобылем обстоят? – ни с того ни с сего вдруг спросил он.
Маркелов сразу и не врубился. Грек повернул слишком круто. Но, пожав плечами, заметил, что Чернобыльская АЭС находится на Украине, которая является таким же иностранным государством, как и Греция.
– Про это мне известно, – продолжил Апостолос. – Но ведь и Россия пострадала от радиации?
– Задело немного, – согласился Маркелов.
– Вот, вот, а говоришь, Чернобыль к вам не относится, – настаивал грек. – А где задело, знаешь?
– Тоже мне, военная тайна! Где-то в Брянской области есть места, пораженные радиацией.
– И что с ней делают?
– Да ничего. Уверяют, что ничего там нет.
– Разве такое возможно? – от удивления Апостолос аж хлопнул в ладоши.
– У нас все возможно, – повторил Маркелов набившую оскомину фразу. Ему было неприятно, что грек перешел от конкретики на общие вопросы. Сам страсть как не любил эти дурацкие разговоры о политике, о социальном неравенстве, о детях-сиротах и само собой о проблемах Чернобыля. Чувствуя, что Апостолос снова затевает какую-то игру, он сделал вид, что потерял интерес к их беседе, благо на широкие белые перила террасы как раз в тот момент села чайка с красными лапами. Она стала важно прогуливаться, косясь на сидящих в шезлонгах людей. Маркелов принялся наблюдать за ее променадом.
– И все-таки мне не верится, – возмущался Апостолос. – Оттуда же нужно срочно эвакуировать людей. Начать полную дезактивацию. Объявить районом стихийного бедствия. Пустить туда представителей МАГАТЭ. Неужели никто у вас этим не занимается?
Крайне интересно было ехать за тридевять земель, чтобы поболтать о гуманизме, которым Господь обнес Россию?! Поэтому Маркелов разозлился на себя. Раз уж решил вчера немедленно улетать в Москву, то и нечего было ехать на этот остров. Не видя другой возможности выпустить пар, он принялся объяснять миллионеру самые примитивные истины, известные в России каждому школьнику.
– Ты рассуждаешь, как юнец из партии «зеленых»! Пойми, там ведь не везде радиация. Она легла пятнами. В одном месте есть, а в другом нет. Так что прикажешь делать? Всех людей эвакуировать? А куда? Им же нужно дать деньги на строительство домов, оплатить переезд, построить социальные учреждения, магазины. Ты знаешь, сколько сейчас в России самый захудалый коттедж стоит? У вас виллы дешевле. Поэтому и врут, что никакой радиации там нет. У кого есть возможность, тот потихоньку перебирается на новое место жительства, а у кого нет – остаются. Об этом все знают, но махнули рукой. Не до того сейчас…
Апостолос слушал с неослабевающим вниманием. Кусал нижнюю губу и не отрываясь смотрел на Маркелова.
– Значит, неизвестно, какой там уровень радиации? – допытывался он.
– Даже если известно, власти все равно делают вид, будто никакой радиации и в помине нет.
– А землю там купить можно?
– Насчет купить вопрос сложный, а взять в аренду, наверное, можно. Отдадут с радостью. Да какой же дурак туда полезет!
– А тот, кто уверен, что радиации там нет!
– Не знаю. Для этого нужно быть греком.
– И все же, Илья, представь, ты берешь там землю и строишь звероферму. Тебя кто-нибудь заподозрит?
– Врач-психиатр… Послушай, Апостолос, ты собираешься по дешевке приобрести землю в России? Я тебе устрою в любом месте. Через подставных лиц. Мне можешь доверять. Я уже несколько лет активно занимаюсь недвижимостью. Научился обходить даже те законы, которых еще нет.
Апостолос встал и принялся ходить по террасе. Он был явно чем-то взволнован. Чайка с шумом взмахнула крыльями и улетела. Маркелов перестал злиться. Он вдруг чутьем понял, что грек куда-то клонит, но прежде, чем посвятить в свои планы, проверяет на нем какие-то сведения. Не может же он в самом деле интересоваться радиоактивными зонами!
Снизу раздался странный звук, похожий на крик ребенка. Апостолос подошел к широким перилам. Потом знаком подозвал Маркелова и показал, как на зеленой лужайке Антигони пыталась влезть на ослика. Но каждый раз, как только она заносила ногу, он отступал на шаг в сторону. Антигони подзывала его, маня кусочком сахара. Ослик подходил, но вместо лакомства животное ожидала новая попытка оседлать его. И ослик снова отходил. Некоторое время Апостолос и Маркелов с улыбками наблюдали за этой идиллической и почти философской сценкой.
– Это мой самый ближайший советник. Зовут его Апулей. Иногда мы с ним подолгу беседуем. Гуляем вместе по горным тропкам. Рассуждаем о человеческой глупости. Видишь, он не позволяет на себе ездить. Он привык, чтобы его кормили без всяких условий…
Апостолос вернулся в шезлонг. Маркелов остался у перил. Солнце начинало припекать совсем по-летнему. Он, как и ослик Апулей, решил ждать, когда грек сам выложит на ладони свою приманку.
– А скажи мне, если вдруг в этой Брянской области вырыть большой котлован и похоронить в нем несколько контейнеров с радиоактивными отходами, фон сильно увеличится? – как бы невзначай спросил Апостолос.
На лице Маркелова не дрогнул ни один мускул, но удар был рассчитан точно. На несколько секунд грек просто выбил его из равновесия. Простота вопроса граничила с простотой ответа.
– Допустим, – пробормотал Маркелов.
– Допустим, – согласился Апостолос и продолжил: – Значит, в радиоактивном районе с удовольствием дадут в аренду землю под строительство зверофермы. Заодно владелец участка роет там и обустраивает небольшой могильник. А в это же время некто находит груз, который следует там закопать. Остается маленькая сложность – перевезти его на место захоронения. Несколько таких операций, и можно будет создать самый лучший флот в мире.
– Закопать в Брянской области радиоактивные отходы? – переспросил Маркелов.
– Вот именно. Они практически безвредны. Конечно, под своей клумбой я бы не желал иметь такую радость, но ты сам убедительно доказал, что в той местности радиационный фон и так велик. Немного больше микрорентген, немного меньше. Людей все равно вывозить придется.
Маркелов не был готов к столь серьезному предложению. Он даже не мог представить, какие огромные деньги сулит подобная операция. Но в ней была логика, а это в бизнесе он ставил превыше всего. Апостолос встал, подошел к нему, похлопал по плечу и по-дружески пожурил:
– А ты на меня обижался. Эта идея возникла в голове Апулея. Он со мной как-то поделился ею. Я дал задание Янису собрать все возможные сведения. В том числе и о тебе. Должен признаться, выбор оказался удачным. Считай, я сделал тебе предложение. Торопить не буду. Подумай. Лучше отказаться сразу, чем блефовать потом. На карту поставлено будет практически все. Но и такого банка еще никто не срывал.
Маркелов кивнул головой. Он был рад отсрочке. Они спустились вниз, где уже был накрыт стол. К нему подошла Антигони и попросила:
– Илья, вы не могли бы мне помочь покататься на ослике?
Он взглянул на Апостолоса. Тот весело подмигнул:
– Идите, идите. Полюбуйтесь красотами. А я тут с Янисом переброшусь кой-какими мыслями.
Как только Маркелов и Антигони на ослике скрылись за каменистыми уступами, Апостолос подозвал Яниса. Они вышли на лужайку, и хозяин, глядя на покачивающуюся у причала яхту, тихо приказал:
– Я потихоньку введу его в курс дела. Раскрою карты. Объясню, что к чему. Но если твой друг не согласится с моим предложением, возьмешь его на себя. Но только не в Греции. В Москве, говорят, каждый день бизнесменов взрывают.
– Не сомневайся. Я свое дело знаю.
И они вернулись в дом.
Глава третья
Несколько дней в столице обсуждали бурный роман Татьяны с графом Нессельроде. Вечерами Павел пропадал в театре. Он перестал появляться за карточными столами закрытых игральных заведений. По утрам на теннисных кортах выглядел вялым и инертным. Днем он разъезжал с Татьяной по самым роскошным магазинам. Особенно частыми гостями они стали в элитном бутике «Франком» возле Белорусского вокзала. Посетили они и «Ювелирную лавку» на Тверской, где Татьяна выбрала себе широкий перстень с крупным бриллиантом, как свидетельство их помолвки. Обедали они, как правило, в актерском ресторане на Арбате. В его пустынном зале с белыми колоннами, богатыми хрустальными люстрами, отражавшимися в многочисленных зеркалах, и искусственной зеленью самым ценным был покой. До шестого этажа, на котором располагался ресторан, не долетал городской шум. Редкие посетители вели себя на редкость достойно, а официанты возникали только по необходимости. Иногда, выпив пару бутылок шампанского, Татьяна садилась за стоящий рядом с псевдоантичным портиком рояль и пела Павлу грустные русские романсы.
Он был на вершине блаженства. Татьяна перебралась жить к нему на Грибоедова. Дома она ходила в его халате, наброшенном на голое тело. В любую минуту была готова сбросить его и заняться любовью. В сексе она временами была ненасытна. Но никогда не уступала Павлу. Если у него возникало желание, он должен был не подавать вида, иначе она закатывала истерику.
Зато уж когда начинала сама, никаких преград для нее не существовало.
Павел заметил, что главным импульсом для Татьяны становилось зеркало. Вернее, ее отражение в нем. Она подходила к старинному каминному зеркалу в гипсовой позолоченной раме с розочками и всевозможными виньетками и долго рассматривала свое лицо. Поворачивала его в профиль и косилась на свой прямой римский нос. Ее глубоко посаженные глаза расширялись, язык гулял по крупным чуть желтоватым зубам. После этого она приспускала халат, любуясь покатыми женственными плечами, и затем обнажала тяжелые ленивые груди, которые любила соединять и кончиками пальцев будоражить соски. С этого все и начиналось.
Самым нелюбимым местом для нее была постель. Больше всего ей нравилось вставать на колени в кресле и, выгнув спину, медленно колыхать грудями. Павел тоже научился играть. Видя ее позу, он не торопился присоединяться к ней, а наоборот, искал себе какое-нибудь занятие, делая вид, что не замечает. Татьяна начинала тихо подвывать, всхлипывать, потом вдруг разражалась чудовищным матом.
Павел медленно раздевался, шел в душ, долго плескался там, а она уже орала во весь голос и со слезами на глазах молила его о пощаде. Когда он наконец входил в нее, делать ничего уже и не требовалось. Доведя себя до экстаза, она извивалась в судорогах всем своим дородным телом, и если бы Павел не обхватывал руками ее на редкость узкую талию, то и секунды не смог бы находиться в ней. Он уже понял, что Татьяна в сексе не любит слишком плотного контакта. И не возражал. Хотя иногда хотелось почувствовать под собой ее метущееся тело. Но она так дорожила своей независимостью, что даже в постели стремилась отстаивать ее. Длилась их близость недолго. Причем Татьяна совершенно не заботилась о его наслаждении. В любой момент могла прекратить их контакт и остальное доделывала рукой с абсолютно безразличным выражением усталого лица.
Павел находился в постоянном приподнято-сексуальном состоянии. Ничего подобного с ним раньше не было. Он отдавал себе отчет, что Татьяна не самая лучшая женщина из встречавшихся на его пути. Но раньше все было просто – секс вмещался в конкретные временные рамки и не мешал остальной жизни. С Татьяной же он постоянно думал и хотел только одного – чтобы она в очередной раз спровоцировала его на близость.
Он не мог объяснить себе, любовь ли это. Но понимал, что способен сойти с ума, если вдруг закончится эта мучительная сексуальная пытка. Готов был выполнить любое желание, любую прихоть Татьяны. И она приказывала. Проматывала огромные деньги и при этом не произносила ни одного слова благодарности. В общении она была довольно грубой. Единственное ласкательное слово «котик» относилось ко всем без исключения мужчинам. Павел страдал от этого. Он, лишенный с детства семейного тепла, материнской ласки, отеческой заботы, стремился в женщинах обрести непознанную нежность. Павел не представлял себе, что сможет жить с женщиной, не соответствующей ни одному его требованию. Плюющей на его переживания и не желающей знать о его чувствах. Татьяну любило такое количество мужчин, что она перестала ощущать ценность этого чувства. Ей было достаточно, когда мужчина служил ей. Сама же она любила свой сценический образ. Как женщину, она себя оценивала довольно скромно, но как актрису – превозносила.
Павел страдал. Татьяна будоражила в нем забытые юношеские мечты. Жизнь за границей, казалось бы, навсегда перевоспитала его. А успех у женщин и привычка к комфорту сделали самоуверенным, ироничным и непостоянным. По ночам, когда Татьяна посапывала в спальне, наполняя ее удушливым перегаром, он, лежа на кожаном диване в холле, долго убеждал себя сбросить наваждение. Перечислял ее недостатки, не мог определить достоинства. То, что она прекрасная знаменитая актриса, его совершенно не волновало. Даже раздражало. Тогда в Прокопьевске, сидя в заплеванном семечками кинотеатре, он не считал ее актрисой. Во всех ролях она для него была просто любимой женщиной. А сейчас…
Павел начинал ненавидеть Татьяну. Она опошлила, перечеркнула его мечту. В той его жизни, в Прокопьевске, каждая вторая баба ругалась матом и по пьяни давала любому. Его собственная мать после гибели отца в шахте начала пить с его дружками. Брала у них деньги. Блевала по утрам, когда он полусонный собирался в школу. Ее били, а он жалел, кидался с кулаками на мрачных тяжелых мужиков. Они от него отмахивались, а мать бросалась на их защиту. И только в кино он понимал, что есть на свете другие женщины. Лучшей из них была Татьяна.
Живя с ней, Павел впервые почувствовал себя бесконечно одиноким. Секс истреблял в нем мечту, чувство, радость. Стал всепоглощающим. Пугал, как долго не сбиваемая высокая температура. Но при этом Павел чувствовал себя потрясающим любовником. Татьяна умела вытянуть из мужчины максимум его сексуальных возможностей. Теперь было понятно, почему мрачный Маркелов приходил к ней в гримуборную и хвастался своими юными девушками. Он просто не мог сбросить с себя ее чувственную власть.
Павел ревновал к Маркелову и ко всем, кого даже не знал. Ни одна женщина не вызывала в нем подобного чувства. Странно, но он всегда доверял подругам. Был уверен в своем превосходстве. С Татьяной было иначе. Даже если она ехала куда-нибудь в метро, он не мог сдержать своей ревности. Она не спрашивала о его предыдущей жизни, зато часто рассказывала о своей. Это утомляло обоих.
Кроме всего прочего, Павла выводило из себя постоянное бытовое пьянство. Для него самым неприятным было сопровождать Татьяну в ее поездках к подругам в район метро «Аэропорт». Там стояли киношные и писательские жилищные кооперативы. В них коротали жизнь бывшие звезды советского кино. Многие из них тихо спивались. Поминки и дни рождения у них чередовались почти регулярно. При этом произносились одни и те же тосты, только пожелания здоровья сменялись заунывной мольбой «чтоб земля была пухом». Татьяна в их компании чувствовала себя замечательно. Странно было наблюдать за этими людьми, многих из которых Павел помнил по известным фильмам. Они бродили по своим квартирам, заставленным антиквариатом или румынской мебелью в стиле «Людовик», потерянные, никому не нужные, в обнимку со своей прошедшей славой. Пили то, что принесут, закусывали картошкой. К Павлу относились с невероятным почтением. Титул графа был для них превыше всех полученных когда-то наград. Долго и скучно рассуждали о политике, и все поголовно боялись СПИДа.
Отекшие, с давно не крашенными сизыми буклями женщины вспоминали, как они крутили романы с умершими кинорежиссерами и по секрету рассказывали Павлу о прошлых сумасшествиях Татьяны.
Мужчины хвастались тем, что у них все еще «стоит». При этом, правда, жаловались на партнерш. Павел даже теоретически не мог представить себе женщин, способных лечь в койку с этими киномонстрами. Хотя многие из них и не скрывали своих бывших коротких связей с Татьяной.
Надо же, мечта, столько лет согревавшая его душу, обернулась урной, в которую не плюнул только редкий прохожий. При этом Павлу еще и завидовали.
Когда они ночью возвращались домой, Татьяна грустно доказывала Павлу, что он ее скоро бросит и ей снова придется заботиться о своем одиноком быте, о дочери, ни в грош ее не ставящей. Павел эту самую дочь ни разу не видел. Татьяна не желала приглашать его к себе в гости. Зато в его квартире чувствовала себя полной хозяйкой. С особым удовольствием она командовала женщиной, приходившей у него убираться. Та, в свою очередь, с каждым новым визитом поднимала таксу. Павел не спорил. Татьяна умудрялась всего за полчаса устроить фантастический бедлам. Иногда он не мог найти собственные брюки.
И все-таки это было счастье! В Татьяне сидел какой-то бес. Командовать им было бессмысленно. Возможно, именно поэтому она сумела завладеть мыслями провинциального юноши. Ведь смотрел же он фильмы с другими артистками. Ни одна из них не отпечаталась в памяти. Когда подобные спасительные размышления посещали Павла, он стряхивал с себя отрицательные эмоции и снова мечтал о служении этой женщине.
А Татьяна жила своей обычной жизнью. Репетиции, съемки, концерты. Иногда она отдавалась ему с особой страстью и заботой. И Павел подозревал, что наверняка в этот день она ему изменила. Допытываться было бессмысленно. Она признавалась сразу. Поэтому становилось непонятно – говорит правду или врет назло. В любом случае Павел ощущал, что он не единственный в ее жизни.
Этот угар продолжался всего неделю, а казалось, будто они живут вместе немыслимое количество дней. Павел перестал играть. Деньги таяли со скоростью света. Он понимал, что не может сесть за карточный стол. Нервная система разболталась. Впрочем, граф мог взять в долг любую сумму и поэтому не дергался. Каждое утро начиналось с яичницы, приготовленной Татьяной, и вопроса: «Когда я тебе надоем?» Дальше шли рассуждения о возрасте. Они были направлены на ответные признания Павла в том, что Татьяна вполне молода и прелестна. Полное вранье. Тело женщины всегда соответствует ее возрасту. И чем больше она уделяет ему внимания, тем явственнее оно заявляет об этом. Тело Татьяны было покрыто какой-то глянцевой пленкой. Красные прожилки на бедрах, морщинки на щиколотках, выступающие косточки у больших пальцев на ногах говорили больше, чем ее подтянутые щеки. Но единственное место, не утратившее своей юной прелести, как ни странно, находилось между ее ног. Какая-то немыслимая по нежности кожа, с коротко подстриженными волосами без единой складки и морщинки, натянутая на выпирающий лобок, как на барабан, заставляла Павла забыть о ее возрасте, о всех тех, кто приникал губами к этому месту и искал в нем наслаждения.
Только с Татьяной Павел впервые понял, что возраст женщины не имеет к сексу никакого отношения. Оказалось, оргазм – состояние души, а не тела. В этом Татьяне не было равных. Она всегда стремилась к полному удовлетворению своих желаний. И неважно, в чем они выражались. Такая женщина могла стать только актрисой. Все остальные сферы жизни не выдержали бы ее напора. Любить актрису сложно. Она либо неудавшаяся женщина, либо миф. Что, в общем, одно и то же. Павел проходил с Татьяной самое высшее образование, придуманное жизнью. Свое знакомство с ней он мог сравнить с первым приездом за границу. Это было в Праге. Павел шел по Карлову мосту и не верил себе. Величие города, древность моста, чужие люди рождали в нем жуткое ощущение зависимости. Он мечтал раствориться в этом городе, в его домах, выйти однажды из высокого узкого подъезда с хозяйственной сумкой на Старую площадь, купить газету и заказать высокий стакан темного пива. Так и с Татьяной. Было бы хорошо однажды проснуться и знать, что ты женат на этой женщине всю свою жизнь.
О чем бы ни думал Павел, но вечером он покорно собирался на спектакль. Это было еще одно непредусмотренное действие в его любовной истории. К вечернему выступлению Татьяна готовилась целый день. Вернее, готовила всех окружающих. Во-первых, именно в этот день она начинала заболевать гриппом, во-вторых, ее партнеры только и мечтали устроить ей провал, в-третьих, в атмосфере чувствовались магнитные бури, ну а в-четвертых, у нее начиналась менструация. И все это должно было привести к отмене спектакля. Павел уже с утра звонил в театр и через каждый час, словно сводку из района боевых действий, передавал заведующей труппой скупую информацию о здоровье Татьяны. Самым смешным в этой бесконечно повторяющейся ситуации было то, что каждый раз все относились к капризам артистки, как к стихийному бедствию.
Вот и в этот день, предшествующий вечернему спектаклю, разразился скандал. Рано утром Татьяна вылетела из спальни с рыданиями. Ее разбудила муха! Павел неосторожно возразил, что, когда за окнами лежит снег, мух уже не бывает.
– Что?! – воскликнула Татьяна. – Выходит, я вру? Или у меня не все дома? Ты постоянно намекаешь на какие-то отклонения! Запомни, котик, раз я говорю про муху, значит, она была. Привык иметь дело со всякими поб… Им ты, конечно, рот закрываешь мгновенно. Со мной не получится! Как подло с твоей стороны. Знаешь ведь, что у меня сегодня спектакль. Мне нужен полный покой. Так ведь назло делаешь! Думаешь, не догадываюсь почему? О, не на такую дуру напал. У тебя одно желание, чтобы я плохо сыграла, чтобы все стали сплетничать о моем закате, и тогда, к твоей огромной радости, я не выдержу и уйду со сцены. Ты же этого хочешь? Ну, признайся, котик, найди в себе мужество. Хотя где там! Ты тряпка. У тебя, кроме роста, титула и денег, ничего нет. Да еще надо разобраться, какой ты граф. Тоже мне, голубая кровь! Я согласилась жить с тобой, надеясь обрести покой, мужское плечо, понимание. Где уж! У тебя одно в голове – трахать меня. А что творится в моей душе, тебя совершенно не волнует! Какая я несчастная. Почему вокруг все сволочи…
Павел мужественно молчал. На подобные дешевые провокации он уже не поддавался. Татьяна, с сигаретой в руке, отправилась в ванную, потом вернулась в холл и с презрением прошипела: «Я докажу тебе, котик» – и скрылась в спальне. Павел закрыл глаза, решив еще немного поспать. Но из приоткрытой двери послышался вопль Татьяны:
– Вот она, вот она.
Он нехотя встал с дивана и отправился в спальню.
На роскошной кровати, под зеленым балдахином и приспущенным салатовым тюлем, лежала обнаженная Татьяна, широко раскинув ноги. По ее ухоженным с идеальным педикюром пальцам действительно лениво ползала муха.
– Убей ее, – трагически прошептала Татьяна, как будто речь шла о мерзком насильнике.
Павел осторожно подошел к постели. Побоялся сразу ударить по ноге, а муха тем временем перелетела на Татьянин живот. Та задергалась всем телом. Муха не испугалась. Пришлось ее смахнуть. Она взлетела и села на драпировку балдахина. Павел залез на кровать. Изловчившись, он хлопнул руками и, потеряв равновесие, рухнул на постель рядом с Татьяной.
– Убил?! – кровожадно крикнула она.
Павел показал ладони. На одной из них в капельке крови оказалась расплющенная муха.
– О, какой ты фантастический мужчина! – застонала Татьяна и полезла рукой ему в трусы. Этого было достаточно, чтобы он задрожал. Но, помня ее привычки, он сделал над собой титаническое усилие, встал и сказал, что должен вымыть руки.
– Черт с ними! Эта муха не заразная! – воспротивилась Татьяна и схватила его за ногу.