За…сто…лье (флотские байки)

От автора

За столом собираются для общения. А это и друзья, и единомышленники, и коллеги по работе, по службе и их семьи. Вскоре, кроме обязательных речей по какому поводу собрались и традиционных тостов наступает время, когда разговор переходит в «про работу». Это время характерно и любимо для людей всех специальностей и родов деятельности, а не только для любителей рыбалки, как об этом думают рыболовы и не только артистам, как об этом думают телевизионщики. У представителей военно-морского флота это время тоже не исключение, а скорее часть обязательной программы застолья. Высказать мнения, поделиться опытом, обсудить сомнения в непринуждённой полушутливой обстановке без сарказма и без оглядки – всё это позволяет успокоить душу и, строго говоря, повысить работоспособность. И, хотя жёны через некоторое время отделяются в самостоятельную фракцию, застолью это не мешает, а вдохновляет на рассказы о том, что с каждым из нас происходило за тысячи миль от дома, то есть за сто лье (старинная французская единица измерения расстояния – около 5,5 км= 1,25 градуса меридиана). Эти рассказы, конечно же, субъективны, но достоверны и актуальны по сей день.

Поэтому дабы не терять того, что было когда-то с нами и весёлого, и невесёлого и с учётом принципа: «не запишешь – не сохранишь» составлен этот сборник застольных баек, рассказанных когда-то моими друзьями – офицерами флота советского, а затем и российского. Надеюсь, что сборник найдёт своего читателя, и моя попытка в стремлении – через опыт службы, полученный нашим поколением офицеров – передать нынешним офицерам, курсантам и тем, кто только задумывается о флотской службе вечные военно-морские ценности: корабль, командир, экипаж, морская слава и честь – удалась.

С уважением к читателю,

Кандидат военных наук, профессор капитан 1 ранга в отставке Рогов А.В.

Капитан 1 ранга в отставке А. В. Рогов

ЗАГИБЫ КАРЬЕРЫ

Карьера бывает прямая, с изгибами и с загибами.

Прямая карьера – обычно для везучих и одаренных личностей или для детей высокопоставленных родителей, карьера с изгибами – у большинства, а вот карьера с загибами – это надо или очень постараться, или постоянно ходить на Голгофу за справедливостью.

Коля Куренев в 1976 году был лейтенантом. Но данное обстоятельство нисколько не умаляло его достоинств.

Во-первых, потому, что только вылупившихся из своих училищ лейтенантов на нашем корабле было почти восемьдесят процентов, а во-вторых, потому что он был «целый» замполит огромной радиотехнической службы корабля.

То обстоятельство, что на корабле было мало офицеров, а много лейтенантов, нашего командира особенно не радовало, но и не расстраивало. Он просто делал из них офицеров. Теми способами, методами и приемами, про которые разговор долгий и особый. При этом все категории экипажа: офицеры, мичманы и матросы командира не только уважали, но и действительно хотели, не по требованию Устава, а по совести «беречь командира в бою».

Надо сказать, что мы старались и в повседневщине командира не подводить. А вот Коля его подвел и, как это часто в жизни бывает, из самых лучших побуждений.

Он, прослужив в должности аж целый год, решил, что установленная на кораблях система партийно-политической работы ни к черту не годится. Свои предложения по усовершенствованию ППР, на нескольких листах убористого почерка, он отправил через массу голов отцов-командиров сразу в Москву – тогдашнему начальнику Главного политического управления Министерства обороны генералу армии Епишеву. Мол, товарищ генерал, делается так, а надо делать вот так

Первому, как и положено, досталось командиру. На что командир сказал Коле все, что он думает об очень умных лейтенантах, их службе и понимании ее особенностей и, что к великому его сожалению, он ничем не может помочь в дальнейшей Колиной карьере. И отправили Колю по решению генерала армии с плавсостава на берег. Но донской казак, каковым был наш Николай, никогда не сдается.

И вскоре Коля, пройдя должности заместителя начальника ДОФ одного из дальних гарнизонов ТОФ, корреспондента флотской газеты, уже командиром штурманской боевой части гордился своим сторожевым кораблем.

Когда во время очередных отчетно-выборных партийных собраний решали всегдашний вопрос, кому быть партийным вождем корабля, Коля выдвинул свою кандидатуру. Менее активные коммунисты, обрадованные тем, что все так быстро и без ущерба для них решается, дружно подняли руки. В дальнейшем им часто приходилось поднимать лапки.

Командир БЧ-1 исполнял обязанности секретаря партийной организации сторожевика по всей строгости хорошо ему известной партийной дисциплины. В том числе и поэтому, буквально через год Коля уже был помощником командира корабля.

Став командиром корабля, Коля уже больше никогда не стремился к общественным нагрузкам. Выше должности на флоте, чем командир корабля, не бывает. Бывает только длиннее и больше. Но Колю и это не остановило – службу в Военно-Морском Флоте он закончил командиром соединения.

Итак, в результате больших стараний и через большие загибы карьера, можно сказать, удалась.

ПЕРЕДАЧА ВЛАСТИ В ДЕРЕВНЕ

После успешного выполнения задач полугодовой боевой службы в океане нас решили поощрить отдыхом: недельным пребыванием в небольшом провинциальном порту республики

Мозамбик – Накала. Этот порт не на всех картах-то обнаружишь, но вход в его акваторию запоминается надолго.

Впечатляет, когда крейсер упрямо и вопреки законам самосохранения, с вспотевшим от натуги штурманом, идет прямо на песчаный пляж, поросший пальмами. И, когда нос корабля, уже, казалось бы, зависший над ближней к воде пальмой, начинает наконец-то резко катиться влево в открывшийся почти под прямым углом вход в бухту, у экипажа происходит глубокий выдох. Потому что до этого не дышали.

Но с выдохом мы явно поторопились. Войдя на внутренний рейд и маневрируя для постановки на якорь, корабль начал подготовку к приему гостей: советских и кубинских советников, администрации города и прочих. Боцман не пожалел для приборки и смыва с надстроек морской соли много пахучего туалетного мыла, что-то вроде «Земляничного».

По левому борту корабля вместо приборки все смотрели на перестроившийся из походной колонны в строй фронта десяток, родных с детства, танков «Т-34», стволы орудий которых внимательно отслеживали маневрирование корабля. К этим танкам был послан на катере один из корабельных офицеров. Он когда-то окончил Нахимовское училище и, естественно, имел диплом военного переводчика. Судя по жестикуляции и хватанию за кобуру, переговоры с чернокожим командиром-танкистом нужных результатов не давали.

Народ на палубе начинал хмуриться. Выручил приезд на берег «уазика» советских военных советников. Наш катер вернулся к берегу и танки ушли. Оказалось, что оповещение властям о заходе крейсера запоздало, а Мозамбик тогда воевал на суше и готов был (это доказали манипуляции танковых орудий) встретить врагов с моря.

Наш офицер говорил по-английски, а местный танкист – по-португальски, он любил СССР и не любил США и не знал, что флаг у корабля на ходу находится на гафеле, а не на корме.

Так что, совсем необязательно (как нам утверждали), что в любом порту мира с вами будут говорить по-английски. Выдох же надо делать тогда, когда гости собираются за одним столом в кают-компании корабля и раздумчиво до утра говорят о преимуществах корабельного спирта перед пальмовой водкой.

А по правому борту крейсера на лодчонке, похожей на челн из пальмы, вертко управляясь одним веслом, крутился негр в набедренной повязке, ловко хватая куски советского мыла, запускаемые в него смеющимися матросами. Мыльная горка на дне лодчонки росла на глазах.

На что позже уже в ночной кают-компании главный из наших военных советников, узнав об этом от улыбчивого корабельного лейтенанта, сказал грустно: «Вы мне всю политику здесь поменяли. Придется устанавливать взаимоотношения с новыми вождями близлежащих деревень».

Кто ж знал, что дом из пальмовых веток стоит 3, невеста 5, а передача власти в деревне – 20 кусков мыла?

Кстати, потом многие из экипажа корабля пытались просто удержаться в подобном челне. Хватало не больше, чем секунд на 15-20 с последующим мельканием в воздухе ног добровольца и хохотом его друзей.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ УЛИССА НА КОРАБЛЬ

Одиссей – по-английски Улисс. Почему так названа одна из бухт полуострова Муравьева-Амурского – мы на своем «Ташкенте» не знали. Зато хорошо знали, где она находится.

И, если становиться на шпринг* для лучшего обеспечения юстировочных работ зенитных ракетных комплексов под аэростатом, знали расстояние от места стоянки до бухты. Потому что один из нас – ракетных лейтенантов – всегда бегал туда на командирском катере за представителями юстировочной лаборатории и промышленности, которым лень было тащиться три часа на автобусе из Владивостока в Техас** на корабль.

В тот раз дело было поздней осенью. Море было штилевое. Но сала и шуги в нем было много. В бухту Улисс в проливе Босфор Восточный мы ходили из бухты Парис, оставляя по правому и левому бортам бухты Аякс и Патрокл. Все-таки романтики были наши первопроходцы, назвавшие так места на самом восточном краю земли русской.

Расстояние небольшое – около 8 миль. На катере, не спеша, всего удовольствия минут на сорок. Но это при чистой воде. А сейчас, чтобы не пробить днище льдом, шлепали от корабля малым ходом все два часа.

Заждавшиеся и подзамерзшие представители промышленности на берегу, кряхтя от неудовольствия и кляня флотскую организацию, полезли с берега на катер. Пошлепали не спеша на самом малом.

Смеркалось. Низкая облачность. Серое море в льдинках и дымка, но корабль видно хорошо. Настроение у всех резвое. Новые анекдоты, владивостокские бытовые новости для «законсервированных» корабелов. Через час «владивостокцы» притомились и полезли в каюту на диваны.

Удар-то какой-то легкий и почти беззвучный. Но старшина командирского катера, в конце третьего года срочной службы, нахмурился и полез открывать крышку моторного отсека. Заглянули с ним под крышку. Пробоины не видно, но вода в отсеке поднимается на глазах, двигатель исправно молотит. Переглянулись со старшиной: «Молчи». Старшина кивнул.

Из стеклянной двери каюты катера высунулся «промышленник»: «Что случилось?». − «Да нормально все».

На нашей радиостанции «Р-105» мы должны были выходить на связь с кораблем каждые пятнадцать минут. Это требование почти всегда и почти все знали, но, как это по-русски, его имели в виду. Но это когда все хорошо. А тут очень захотелось все-таки, чтобы к нам подошел наш корабельный барказ. Но то ли сигнальщики на корабле забились в рубку, а свою рацию оставили на сигнальном мостике, то ли всей гурьбой ушли ужинать. В общем, корабль молчал.

Катер, шурша льдинками, на малом ходу стремился все-таки преодолеть оставшуюся половину пути до корабля.

Старшина принялся работать ручной помпой. «Промышленники», не первый год имеющие дело с плавсоставом, подсунулись к дверям из каюты:

− А чо это вы делаете?

− Осушаем моторный отсек.

− А откуда там вода?

− Оттуда, − старшина кивнул за борт.

Зря он так. «Промышленники», галдя и скабрезно выражаясь про весь великий и могучий военно-морской флот, полезли на крышу каюты. Места всем на крыше не хватало. От этого раздражение людей, оставшихся в кокпите, нарастало и становилось больше похожим на страх со всеми вытекающими. Ну не верили они в качественную военно-морскую технику и положительную плавучесть. А пуск сигнальных ракет для привлечения внимания корабельных сигнальщиков вызвал и вовсе эмоциональную фразеологию про флотскую организацию. Повторить можно, но пером не описать. Я и не стал за ними записывать, побоялся. К трапу не пошел, сразу под кран-балку. Подняли нас на корабль вместе с еще более перепуганными «промышленниками». Катер на кильблоках тек еще почти сорок минут.

А «промышленники» с тех пор загружались на корабль, идущий на юстировку, приезжая к нам в Техас на автобусе.

*Шпринг – перлинь, ввязанный в скобу станового якоря или взятый за якорную цепь. Коренной конец перлиня заводится на кормовой шпиль. Шпринг заводят, чтобы при всех переменах ветра или течения корабль оставался повернутым бортом к желаемому направлению.

**Техас – пос. Тихоокеанский (г. Шкотово-17), ныне – г. Фокино.

КАК МЫ ИЗБИРАЛИ

Партячейки были везде. В том числе и на нашем корабле. Количество коммунистов в боевых частях разнилось, но все подчинялись Уставу КПСС и строго его соблюдали.

Раз в год, обычно в понедельник после ужина, все коммунисты собирались, чтобы выбрать очередного секретаря партячейки боевой части. Надо сказать, что такие собрания предусматривали строго определенный порядок их проведения:

отчет действующего секретаря;

выступления в прениях с предложениями;

голосование.

Каждый пункт заранее обговаривался и по содержанию и по количеству выступлений, а любое отклонение от утвержденного порядка нещадно пресекалось с последующими строжайшими выводами.

Конечно, самые длительные собрания получались в самых больших по количеству коммунистов боевых частях. На нашем корабле в партийной ячейке боевой части три, у «румын», количество коммунистов совпадало с номером боевой части. Меньше просто не бывает. Для образования полноценной ячейки к двум офицерам-коммунистам боевой части корабля добавили флагманского «румына» бригады.

Однажды, когда во всех, даже в самых больших боевых частях, закончились очередные годовые отчетно-выборные собрания и ответственные лица к 21-му часу доложили об их результатах, начальство взволновалось. Волнение было вполне оправданным: не доложила только боевая часть три. А это значит, что собрание там наверняка пошло по неутвержденному порядку и возникли непреодолимые трудности с выбором в секретари заранее назначенной кандидатуры.

На всякий случай, дабы не нарушать принцип демократического централизма, решили не вмешиваться в процесс и подождать. Подождали до 23 часов. Корабельные офицеры начали роптать: ведь сход на берег до последнего доклада от последней партячейки был запрещен.

Решили поинтересоваться – на каком этапе находится отчетно-выборное собрание в БЧ-3. Назначенный для этой важной миссии коммунист вернулся с докладом: «Коммунистов боевой части три не обнаружил».

Офицеры корабля с горящими во лбу транспарантами «Хочу на сход» в полчаса установили единственное необследованное место на корабле, где могли бы заседать прозаседавшиеся, – каюту командира боевой части. У двери прислушались. Тишина.

Командир корабля доверял своим офицерам и приказал: «Раздвижной упор». Кто служил в плавсоставе знает – нет ничего проще для открытия двери, за исключением, может быть, ключа от замка этой двери.

Открыли, посмотрели и начали ржать здоровым морским хохотом. На столе в журнале протоколов спал младший «румын», на нижней койке в разные стороны спали: командир боевой части три и флагманский «румын». Вокруг журнала протоколов стояли три стакана, немного недопитая трехлитровая банка спирта и банка немного расковырянной севрюги в томатном соусе.

А вы говорите – демократия нынче. Зато в наши годы – принцип демократического централизма.

КАК ДЕЛА?

Этот вопрос я задал Сереге, моему бывшему сослуживцу, приехавшему в отпуск в Севастополь с Тихоокеанского флота.

– На нашем корабле второй год командую ракетно-артиллерийской боевой частью, – был ответ. – Правда, три месяца в заводе простояли.

– По плану или случилось что?

И Серега, щурясь на яркое солнце крымской «сковородки», буднично, монотонно и как-то отработанно начал свой рассказ.

Корабельная поисково-ударная группа в составе трех больших противолодочных кораблей и одного эсминца в течение пяти суток отработала все плановые мероприятия с зачетными стрельбами. Последние сутки занималась отработкой задач поиска и слежения за подводной лодкой «противника». Маневрирование кораблей и многочисленные перестроения из одного строя в другой, грамотное использование технических средств кораблей. В общем, за сутки мало кому удалось поспать.

С окончанием учения около часу ночи на кораблях была установлена БГ № 2. Корабли начали втягиваться в пролив Лаперуза строем кильватера, чтобы выйти в Тихий океан, естественно с японским миноносцем по правому борту. Ты же знаешь, мы и без супостата – это непорядок.

На вахту заступили те, кого из-за недостаточной подготовленности на учениях почти не ставили. Комбрига на флагманском корабле сменил начальник штаба бригады, на командирскую вахту на кораблях заступили даже не старпомы. Остальные повалились в койки.

На этом месте будничность и монотонность рассказа исчезли, и Серега продолжил его нервно и расстроенно.

Представь себе ситуацию: полная ночная видимость, слева Сахалин, справа Япония и ее миноносец, за нами в кильватер наши корабли, почти штиль. Идиллия. Наслаждайся тишиной, луной и ненапряженкой. Но начштаба не навоевался и дает сигнал повернуть всем вдруг на обратный курс.

Один из кораблей путает этот сигнал с сигналом повернуть на обратный курс последовательно. И старательно начинает его исполнять. Эдакий «Умелый». Японский миноносец в панике, но увернулся, наши – кто застопорил ход, кто задним ходом, но как-то выкрутились от столкновения, а вот нам, как я потом по схеме маневрирования понял, деться было уже некуда.

Просыпаюсь от поразительно знакомого звука – такой же, как при стрельбе из АК-630. На часах почти два. Мысль до пота: «днем проверяли цепи стрельбы артустановок, что-то забыли и установки отстрелялись – хоть бы не по японцу».

Как был в трусах, из каюты по трапу наверх в офицерский коридор и с разбегу упираюсь в переборку. Ее не должно здесь быть!

Где-то слышал, чтоб проснуться, надо себя ущипнуть. Щипаю. Без толку. Ярко освещенный коридор, салатного цвета переборка. И наконец-то аварийная тревога. Веришь, первый раз в жизни успокоился из-за колоколов громкого боя. Значит, не сплю. По кораблю уже топот ног.

Я по левому офицерскому коридору на верхнюю палубу, оттуда отдраил дверь и в правый коридор. Картина: освещенный коридор, блестит линолеум, каютные двери все закрыты, а в середине коридора на одной ноге стоит вахтенный секретной части. Глаза-блюдца, руки вытянуты вперед. Узнал меня: «Тащ тан». Это вместо «Товарищ капитан 3 ранга». Но не орет, значит, не больно, значит, ничего не сломано. Подбегаю, наклоняюсь – правая нога зажата переборкой. Да как она здесь оказалась! Расшнуровываю ботинок, и матрос становится на обе ноги. Что интересно, у матроса сразу вопрос: «Что делать?» Наши-то тихоокеанские матросы почти все сибиряки, неизбалованные.

По кораблю уже из всех линий трансляции голос командира. Стало ясно – мы столкнулись. Причем форштевень «Умелого» вскрыл почти все каюты в правом офицерском коридоре, отскочил и ударил в барбеты артустановок. С матросом и другими прибежавшими открываем каюты.

Внешних переборок в каютах нет, почти в каждой каюте верхние койки закручены в восьмерки. Ни запаха дыма, ни пожаров, все живы и ни одной капли крови. До сих пор в двояком состоянии, с одной стороны, крайнее удивление, с другой – вечная благодарность тому, кто так распорядился там наверху.

В одной каюте жили два мичмана – один большого роста, другой маленького. Так вот, маленький после учений добрался до своей каюты и улегся на нижнюю койку калачиком, а большой остался в корме в чужой каюте. Кстати, маленького мы еле разбудили. В другой каюте прикомандированный штурман за несколько секунд до столкновения встал, чтобы сделать замечания расшумевшимся в коридоре матросам. Матросы убежали, а штурман, зайдя опять в каюту, долго не мог понять, при чем здесь во всю переборку ночное море и звезды. Жильцы третьей каюты стояли в это время на вахте. Офицер из следующей каюты пошел проверять несение вахты подчиненными. И прочая, и прочая. А нас в завод.

А ты говоришь – как дела? Да, прекрасно дела! Ну, давай за прекрасные дела и безынициативных дураков.

НЕ ПРОСТАВИЛИСЬ

«Большой брат» как-то сказал «Маленькому брату» о необходимости передать ему часть северных территорий. И, что, дескать, даже «Большой друг» не поможет. Но «Маленький брат» только что выпер «дядюшку Сэма» с этих самых территорий, конечно, не без помощи «Большого друга». Поэтому был уверен в себе и в «Большом друге».

Понятное дело, «Большой друг» не отказал в очередной раз «Маленькому брату». Поэтому мы сказали женам, что не так уж плохо быть женой военного моряка – не пришлось ведь и пары недель подождать, как он опять свалил в море на несколько месяцев.

Три корабля попрощались в очередной раз с родными берегами и пошли оберегать «Маленького брата» от «Большого брата» в районе вблизи Парасельских островов.

Один из пунктов боевого распоряжения требовал: «любая воздушная цель неустановленной государственной принадлежности, подошедшая к ордеру кораблей на дальность тридцать километров, обязана быть обстреляна».

Для офицера плавсостава ВМФ перевести родную матчасть из мирного состояния в военное – пара пустяков. За сим и существуем.

В назначенном районе встали на якоря. Организация дежурства по всем видам обороны была безупречной. Война ведь. Ждем.

Прождали месяц, пошел второй. Погода жаркая и влажная. Из развлечений – острословие по принципу: не служил бы я на флоте, если б не было так весело. Но не скучно. Народ молодой, азартный, делу не столько Коммунистической партии Советского Союза, сколько своей Родины предан абсолютно. Хотя в то время мы не видели разницу в этих понятиях.

И наконец-то, ну вот дождались! Летят. И много! Боевая тревога! Внутри – накал. Мой ракетный комплекс работает без огрехов, как часики. К бою готов. Дальность до группы воздуш-

ных целей почти 300 км. Все нужные команды и доклады уже прозвучали. Остается только дождаться рубежа в 30 км.

Но цели на 150 километрах отворачивают на девяносто градусов, а один самолет все-таки идет на нас. То, что называется: «пеленг не меняется, дистанция сокращается». И на запрос не отвечает. Проверили «свой-чужой» с разных станций – чужой. Надо бить.

Ракеты наверху, режим боевой, до цели 40 км. И тут на центральном командном пункте что-то стало происходить. Мы задраены на своих постах, а там явная борьба за микрофон. То голос дежурного по ПВО, моего товарища Кольки: «Выполнять приказание!», то голос командира бригады: «Я те выполню!».

А магнитофоны пишут и цель уже в зоне стрельбы. Требование боевого распоряжения – 30 км, но ведь комбриг запрещает! Перезапрос на пуск ракет, в ответ скрип вырываемого друг у друга на центральном командном пункте микрофона, ругань из серии «Я вас накажу», «Вы не имеете права».

Комбриг вмешался в действия дежурного по ПВО раньше положенных минут. Значит – не врос в обстановку, значит – кнопка «Пуск».

На полсекунде до кнопки быстрая скороговорка комбрига: «Я получил телефонограмму – это наши, у этого (самолета) что-то произошло. Стрельбу запрещаю».

У меня в голове: «Не врос в обстановку! Но, а если это наш самолет, а дальность-то меньше 30 км!». Тут же доклад оператора дальности: «Цель отворачивает, до цели 31 км, на удаление».

И доклад не убедил, но стрелять не стал. Лучше получить по полной программе за невыполнение требования боевого распоряжения, чем всю жизнь потом ходить в героях за сбитые жизни наших. А вы говорите: не материтесь на корабле.

Командира самолета и бортинженера отправили в Союз и говорят, судили за ошибку в аппаратуре «свой-чужой». Может, поэтому они ни мне, ни комбригу так и не проставились.

А мы с Колей получили самое лучшее поощрение на флоте – ненаказание.

МОРАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ «ОБЕСПЕЧЕНИЕ»

Большой противолодочный корабль уже как два часа закончил первый этап морского учебного боя, а наносить удар было не по кому. У руководителя учений и у командира корабля пока еще не было сомнений в том, что «противник» вскоре появится.