Как открывали мощи святителя Иоанна Шанхайского, или Жизнь одной семьи в эпоху перемен

– Этим вы дадите худших лошадей и поставите в конце колонны. Их будет трудней всего переучить.

Все мое вдохновение слетело, и, шлепаясь на строевой рыси, без стремян, на грубейшем мастодонте, я понял, что ездить не умею.

Походы и кони

Долгие месяцы обучение состояло в ненавистной строевой рыси без стремян. Нужно научиться держаться коленями и не отделяться от седла, придав корпусу гибкость. После езды ноги были колесом, и старшие юнкера трунили над нашей походкой. Но постепенно мы привыкли и даже могли без стремян ездить облегченной рысью. Мы стали чувствовать себя “дома” в седле и мечтали о галопе и препятствиях. Но Жагмен упорно продолжал строевую рысь без стремян. Только поздней я оценил его превосходную систему.

Когда впервые он скомандовал: “Галопом ма-а-рш!” (исполнительная команда растягивается, чтобы лошадь имела время переменить аллюр), поднялся невообразимый кавардак. Только немногие всадники продолжали идти вдоль стены манежа. Большинство же юнкеров потеряли управление лошадьми и скакали во всех направлениях. Жагмен посреди манежа защищал свою жизнь, раздавая длинным бичом удары по лошадям и по юнкерам.

На ипподроме Красного Села

Я шел галопом вдоль стены, когда юнкер Венцель на громадном коне врезался перпендикулярно в моего коня и отбросил нас на стенку. Стукнувшись о стену, я снова попал в седло и был удивлен, что это столкновение не причинило никакого вреда ни мне, ни моей лошади. Вообще не припомню в нашем отделении несчастных случаев за все время обучения».

В военных училищах бывали и неуставные отношения, которые мы сейчас назвали бы «дедовщиной», но они имели оттенок того рыцарского времени, когда слова «честь» и «благородство» значили очень много.

Павловец Макаров писал: «В кавалерийских училищах, особенно в Николаевском, существовало “цуканье”, то есть совершенно незаконная власть юнкеров старшего курса над юнкерами младшего… В умном Павловском училище ничего этого не водилось. Кроме законного уважения младшего к старшему, отношения были строго уставные. Фельдфебель или взводный мог вам сделать замечание и мог приказать доложить об этом вашему курсовому офицеру. Но все такие выговоры и замечания делались в серьезной и корректной форме и всегда были заслужены».

Сергей Мамонтов о «цуканье» в Константиновском училище вспоминал следующее: «Цука у нас почти не было, хоть мы относились с почтением к старшим юнкерам. Когда мы стали старшими, то я раз цукнул молодого юнкера, не уступившего места в трамвае раненому офицеру».

В некоторых военных училищах, например в Николаевском кавалерийском, как писал павловец Макаров, цук процветал, но на то были свои причины. Об этих причинах хорошо рассказывал воспитанник этого знаменитого училища Анатолий Львович Марков. Он вспоминал:

«Всем старым кавалеристам дороги и памятны времена их юнкерской жизни, и нет ни одного из них, который не вспоминал с грустью и благодарностью свое пребывание в “Славной школе”. Этим гордым именем называлось в кавалерии и всей русской армии Николаевское кавалерийское училище в Петербурге…

Старший курс училища именовал себя “корнетами” и “офицерством”, и в их полную власть и распоряжение я немедленно поступал, переступив порог Школы, как и все другие мои “сугубые товарищи”, то есть юнкера младшего курса…

При виде корнета молодой обязан был тянуться в струнку и исполнять его приказания беспрекословно, “быстро и отчетливо”. В смысле произвола старший курс был строго ограничен определенными рамками, переходить которые было невозможно. За этим неукоснительно смотрел корнетский комитет и его председатель, власть и компетенция которого были неоспоримы. Согласно этому неписаному уставу, корнеты, бывшие в цуке неистощимы до виртуозности, не имели права под угрозой лишения корнетского звания задевать “личное самолюбие молодого” и, упаси Господи, толкнуть его и вообще тронуть хотя бы пальцем.

Молодой как таковой обязан был беспрекословно подвергаться всему тому, что переносили ему подобные из поколения в поколение, но имел право немедленно пожаловаться корнетскому комитету, если в обращении с собой усматривал “издевательства над личностью”, а не над своим сугубым званием. Надо правду сказать, это правило никогда и ни при каких обстоятельствах не нарушалось и свято блюлось десятки лет подряд. Конфликтов в этом вопросе я не помню и даже не слышал о них.

В стенах Школы в глазах начальства, уж не говоря о юнкерской среде, все были равны и все подвергались одинаковой муштровке и цуку, не исключая членов императорской фамилии, проходивших здесь курс.

Трудновато пришлось и всем нам в первое время пребывания в “Славной школе”. По обычаю и начальство, и старший курс “грели” молодежь со всех сторон и по всем поводам в первые недели училищной жизни с определенной целью. Дело было в том, что каждый юнкер младшего курса имел право по желанию покинуть училище или перейти в другое до присяги, которая имела место через месяц. После же присяги все юнкера уже считались на действительной военной службе и из училища могли уйти только в полк вольноопределяющимися. Поэтому-то в интересах службы надо было до присяги сделать отбор из молодежи, допустив до нее только действительно способных и годных к службе в кавалерии.

С этой целью начальство и старший курс с его благословения были особенно придирчивы и суровы для того, чтобы заставить слабовольных и непригодных к кавалерийскому строю юнкеров добровольно покинуть Школу. Средство это старое, испытанное и верное. Каждый год из сотни поступивших на младший курс к моменту принятия присяги оставалось немногим более половины, которые и составляли нормальный состав младшего курса Николаевского кавалерийского училища.

Ко дню присяги “молодые” должны были быть уже подготовлены как в отношении необходимой кавалерийской выправки, так и в знании всего начальства, начиная со своего отделенного и кончая инспектором кавалерии. Они должны были знать наизусть все полки кавалерии, их стоянки, командиров, боевые отличия и формы по особым альбомам, книжке о дислокации войск и полковым щитам-гербам, висящим в гимнастическом зале Школы. К числу “дислокаций”, кроме того, относились у нас все имена и отчества юнкеров старшего курса, сведения, в какие полки они намерены выйти, а иногда и имена их любимых девушек.

Старая Россия. Неизвестный герой Великой войны

Особенно было тяжело в свободное от строевых и классных занятий время обязательное вставание при входе в дортуары корнетов, но традиция эта имела, безусловно, свою хорошую сторону. Она приучала видеть нас начальство и в своем юнкере, что потом отзывалось и в дальнейшей службе в полку, где старший по службе корнет делал необходимые замечания в строю и вне его своему же товарищу младшему корнету, и это не вызывало никаких трений…

Это была облагороженная и действительно доведенная до истинного аристократизма военная школа. Ее марка оставалась на людях и после выхода из училища в полки. Офицеры, получившие воспитание в Школе, своим видом, манерами и духом выгодно отличались от своих однополчан, выпущенных из других училищ. Беспрерывная строевая тренировка, гимнастика всякого рода, и в особенности, та “работа”, которую нас заставляли проделывать юнкера старшего курса, хотя и доводила нас почти до обморока, но зато быстро превращала из “мохнатых” и “корявых” в подтянутую и лихую стайку молодежи. Последние остатки кадетской угловатости сходили с нас не по дням, а по часам в опытных руках “офицерства” (юнкеров старшего курса)».

Государь Император довольно часто приезжал в военные училища. Бывший юнкер Николаевского кавалерийского училища ротмистр Владимир Литтауэр писал о посещении училища императором Николаем II (который славился отличной памятью):

«Однажды император во время посещения школы зашел на урок русской литературы, задал юнкерам несколько вопросов, а затем в течение получаса читал наизусть отрывки из произведений русских классиков.

Наш преподаватель Агапит Тимофеевич был так взволнован и восхищен, что вместо того, чтобы обращаться к императору “Ваше Величество”, неоднократно говорил “Ваше Превосходительство”, словно перед ним был генерал. Подобное обращение не соответствовало и военному званию императора, который был полковником. Однако император не поправлял нашего преподавателя, а только улыбался».

Константиновец Эраст Николаевич Гиацинтов вспоминал о посещении училища Государем так: «Царь обошел наши ряды… Он нас призывал служить России и не жалеть своих сил для этой службы… Никакие силы не могли удержать кадет, и по мере прохождения Царя за ним следовали все кадеты, неистово крича “ура”, и вышли с ним вместе в швейцарскую, где он надел шинель, сел в сани и поехал. Но кадет нельзя было удержать – мы выскочили на двор и, сорвав с себя винтовки, потрясая ими, бежали за санями Царя (который следовал к Вознесенскому проспекту), продолжая неистово кричать “ура”. После отъезда Царя мы получили 3-дневный отпуск. Всякие занятия, как строевые, так и учебные, были прекращены. Это была, так сказать, награда нам за посещение Царя.

Я должен вам сказать, что наше обожание Государя Императора – это не был фетишизм или, как теперь принято называть, культ личности. Это – совершенно что-то особенное, которое я передать не могу. То же самое я видел и у взрослых людей, которые имели счастье представляться Государю. Таким взволнованным вернулся и мой отец, когда он представлялся Государю по случаю, кажется, производства в тайные советники или получения какого-то ордена – я не помню. У него были какие-то в тот вечер особые глаза. И то же самое я наблюдал у всех, даже левонастроенных людей, которые соприкасались или имели счастье видеть Государя Императора».

Государь и государыня с наследником

Юнкера должны были носить нательные крестики, регулярно посещать храм при училище, соблюдать Великий пост, ежедневно молиться: молились утром перед занятиями, вечером перед сном, с молебна начинался учебный год и любое дело. Закон Божий был обязательным предметом, и вели его опытные пастыри. Александр Васильевич Суворов говорил: «Безверное войско учить – что ржавое железо точить!» Суворовский завет свято хранился во всех военных училищах Российской империи.

Храм при Павловском училище был освящен в честь святых равноапостольных Константина и Елены, и юнкера праздновали храмовый праздник 21 мая по старому стилю.

Когда юнкеров производили в подпоручики – первый офицерский чин, начальник училища вешал каждому из них на шею серебряную Казанскую иконочку Пресвятой Богородицы. После окончания военных училищ молодежь была готова отдать свои жизни за за Веру, Царя и Отечество, причем вера занимала в этом девизе первое место.

Окончившие училище выпускались по трем разрядам в зависимости от успехов в обучении. Самые лучшие – по первому разряду – подпоручиками. Это был первый офицерский чин во всех родах оружия Сухопутных сил, кроме кавалерии и казачьих войск (после упразднения в 1884 году для мирного времени чина прапорщика). В кавалерии подпоручик – это корнет, в казачьих войсках – хорунжий, а в современной армии – лейтенант.

Теперь понятна и строфа из песни: корнет Оболенский – юный, недавно окончивший кавалерийское военное училище офицер (в пехоте он был бы подпоручик, у казаков – хорунжий), а поручик Голицын – офицер пехоты и годами постарше, успевший от подпоручика дослужиться до следующего чина.

Те, кто учился в военном училище не блестяще, выпускались по второму разряду – в армейскую пехоту без старшинства. Ну а те, кто не дотягивал даже до второго разряда, выпускались в нижние чины унтер-офицерами (нижние чины состояли из унтер-офицеров и рядовых). В современной армии унтер-офицеры – это сержанты.

Прадедушка, Дмитрий Павлович Мартьянов, окончил училище в 1884 году по первому разряду и был произведен в подпоручики. Ему было девятнадцать лет.

Государь Император всегда присутствовал лично при производстве петербургских юнкеров в офицеры, в остальные же военные училища страны посылались от его имени Высочайшие телеграммы.

Эраст Николаевич Гиацинтов писал: «Мы как-то вообще за этот день сделались более взрослыми. Мы поняли, какой на нас лежит теперь долг и что мы будем командовать солдатами, которые будут беспрекословно выполнять наши распоряжения. Это, конечно большая тяжесть, которая легла на плечи 19-летнего юноши».

С большим чувством о памятном дне производства в офицеры вспоминал и павловец Макаров: «После раннего завтрака мы строем, с винтовками на плечо промаршировали на Царскосельский вокзал, разместились по вагонам и к десяти часам утра, вытянувшись в две шеренги, уже стояли на площади перед Екатерининским большим Царскосельским дворцом… Ровно в десять часов утра, одетый в форму Преображенского полка, приехал Государь Николай II, поздоровался, прошел по фронту, а затем вышел на середину и поздравил нас офицерами…

Павловцы в Красном Селе

Как сейчас помню, погода в этот день была свежая и серенькая. Но в душах у нас светило такое яркое солнце, что при блеске его все люди и все предметы начинали излучать из себя особенное Пасхальное сияние. Царю, который произнес только три слова: “Поздравляю вас офицерами”… было крикнуто оглушительное “ура”, не замолкавшее минут пять. По мере того как раздавали приказы, по ниточке выстроенные шеренги расстраивались.

Юноши обнимались и целовались, и у всех глаза сияли самым безудержным счастьем… Понять счастье этой минуты может только тот, кто ее пережил. Почти все эти новоиспеченные офицеры надели военную форму девять лет тому назад десятилетними мальчиками. И все эти девять лет, семь лет корпуса и два года училища, они не имели почти никаких прав, только обязанности. И вот теперь, по одному слову… в один миг все эти тысячи юношей получили не обыкновенные права граждан, а права исключительные. В России всегда было множество форм, и из всех этих форм офицерская была самая почетная».

Выпускники военных училищ выходили в разные полки и разные города. Дмитрий Павлович Мартьянов был отправлен из Петербурга в Хабаровск, в 8-й Восточно-Сибирский строительный батальон. Теперь прадедушка мог съездить домой к родителям – в отпуск на 28 дней, а затем его ждал далекий и неизвестный Хабаровск, точнее – Хабаровка (в Хабаровск превратится только в 1893 году).

Шел 1884 год, и до конца века оставалось шестнадцать лет. Как и остальные выпускники военных училищ, Дмитрий Мартьянов получил денежное пособие в размере 400 рублей (это была очень большая сумма для того времени, причем кавалеристам и казакам выдавали на 150 рублей больше – для покупки лошади и сбруи).

Чтобы правильно оценить размер этого денежного пособия, нужно знать, что в те годы в Хабаровке «готовая шуба черная» стоила около 20 рублей, полная сбруя рабочая для лошади – 20 рублей, телега с окованными колесами – 45 рублей, килограмм соли – 15 копеек, килограмм сахара – 50 копеек, килограмм сала – 60 копеек (тогда считали, конечно, пудами и фунтами). Это все считалось очень дорого, в Центральной России было дешевле.

Путешествие казалось 19-летнему подпоручику настоящим приключением – ведь место его будущей службы находилось на самом краю Российской империи, за 9000 километров от Санкт-Петербурга.

В эти годы действовала программа переселения крестьян к берегам Амура, причем им выделялись большие наделы земли, деньги на постройку жилищ, пара лошадей или быков, корова, семена для посевов, семена овощей и предметы хозяйственного обзаведения.

Переселение было крайне сложным: железных дорог к востоку от Урала еще не построили, и путь на обычной крестьянской телеге по сибирскому тракту и почти полному бездорожью Забайкалья растягивался на полтора-два года. В наше время это трудно представить: ехать на телеге, запряженной лошадкой (которая тоже устает), не просто неделю, а два года – под палящим солнцем и проливным дождем, в стужу, мороз и снегопад.

Переселенческий пункт

Тогда решили возить переселенцев пароходами, так что и мой прадед плыл в Хабаровку на пароходе. Путь получался дорогим, экзотическим, но вместо двух лет занимал два месяца. Плыли из Одессы морем, через проливы Босфор и Дарданеллы – к Суэцкому каналу, мимо Индии и острова Цейлон, вдоль берегов Вьетнама, Китая, Кореи и Японии, во Владивосток. Полагаю, этот путь запомнился Дмитрию Павловичу на всю жизнь.

Прадедушка матушки Елены обратил внимание на то, что среди пассажиров парохода преобладали представительницы женского пола всех возрастов. Это обстоятельство оказалось неслучайным: правительство осознало тот факт, что на Дальнем Востоке заметно больше мужчин, чем женщин, и тогда за счет государства стали перевозить те семьи, где число девочек и женщин превышало количество мужчин.

До середины XIX века нынешний Хабаровск находился на нейтральной территории, не разграниченной между Китаем и Российской империей. России нужно было защищать свои восточные границы, и первыми сюда поехали военные, основав в 1858 году Хабаровку как военный пост.

К моменту приезда Мартьянова это был мужской городок: три тысячи мужчин (из них половина – военные) и всего 870 женщин. Семьи были многодетные, и по улицам бегали около тысячи детишек. Здесь также было много рабочих-китайцев (у прадедушки потом будет жить повар-китаец).

Первым офицерам были обещаны выслуга лет, льготы, повышение в чинах, и многие только и ждали момента, чтобы вернуться назад – в европейскую часть России. Дмитрий Мартьянов тогда еще не знал, что проведет в Хабаровке большую часть своей жизни – более сорока лет.