Взаперти со сводным

Пить хочется… И почему мы застряли именно тут, а не на кухонном складе, например? В горле пересохло так, что язык прилипает к нёбу. Я скольжу взглядом по нижним полкам стеллажа и вдруг замечаю большую, прозрачную пятилитровую бутыль.

Вода!

Я подрываюсь с места, едва не запутавшись в собственных ногах, вытаскиваю её на свет и дрожащими руками скручиваю крышку. Уже подношу широкое горлышко к губам, как вдруг сильные пальцы перехватывают моё запястье.

Матвей буквально вырывает у меня бутылку, неизвестно как молниеносно оказавшись возле меня

— Эй! — возмущаюсь я, вскидывая взгляд.

— Тащить в рот всё, что ни попадя – плохая привычка. Не всё может оказаться таким сладким, как наш поцелуй, детка, — смотрит на меня насмешливо, заставляя меня вспыхнуть.

Кретин.

С неверием наблюдаю за тем, как он подносит пластиковое горлышко к своему лицу, принюхивается, а затем делает осторожный, крошечный глоток. Замирает, прислушиваясь к ощущениям.

И только через несколько секунд протягивает бутыль мне.

— Держи. Это всего лишь вода, а я надеялся на что-то большего градуса.

Я застываю с протянутыми руками, понимая, что он только что сделал.

Он ведь только что проверил воду. Чтобы я не отравилась какой-нибудь дрянью. Мой ненавистный сводный брат проявил заботу?

От неожиданности все мои колючки вдруг осыпаются. Может, он всё-таки не такой плохой, каким упорно хочет казаться? Ведь после того поцелуя он не стал лезть дальше, не продолжил издеваться.

Боже, как мало мне нужно, чтобы моё мнение перевернулось в воздухе.

Я делаю несколько жадных глотков, даже не задумываясь о том, что всего несколько секунд назад этого места касались его губы. Вытираю губы тыльной стороной ладони, испытывая настоящее блаженство, и киваю Матвею, благодарно. Он хмыкает и отходит обратно к двери.

Проходит ещё минут десять. Мы снова сидим на полу. Здесь хотя бы не так жарко, от паркета идёт прохлада.

Сижу и не могу перестать кидать украдкой взгляды на Матвея. Мама попросила меня… а может, стоит попытаться? Может, получится?

И я, наконец, выдавливаю из себя тихо, не без усилий:

— Раз уж мы всё равно здесь запреты… Матвей, может, скажешь, чем я тебе так не угодила? Почему ты такой… грубый?

Он поднимает на меня тяжёлый взгляд исподлобья. Но молчит. И я решаю задать что-то наводящее.

— Это из-за твоей мамы, да? — продолжаю я, чувствуя, как сильно бьётся сердце. — Из-за того, что она умерла, и ты не хочешь, чтобы моя мама занимала ей место? Ты не хочешь принимать в вашу семью кого-то вроде нас?

Матвей кривится, словно от зубной боли.

— Оставь мою мать в покое. Дело вообще не в ней, — глухо отзывается он. Откидывает голову на стену и закрывает глаза. — Дело в тебе, Золушка. Ты сама вынуждаешь меня включать мудака, — хмыкает. — С самого первого дня. А так, я вообще лапочка. Спроси кого угодно. Ни одна не в обиде. Ну, только если совсем чуть-чуть.

— Я?! — искренне поражаюсь. — Чем это я тебя вынуждаю?!

Он только снова хмыкает, не открывая глаз, явно не собираясь вдаваться в подробности. Мучительно гадать, что я такого сделала ему. От несогласия я даже подскакиваю на ноги.

Но быстро беру себя в руки. Сейчас я на грани того, чтобы снова разругаться. Потому что это именно он начал эту нашу войну. Я же с самого первого дня старалась вести себя дружелюбно.

Но не это сейчас важно. Важна моя мама и наше дальнейшее спокойное сосуществование.

Дыхание учащается от низкого старта, и Матвей наконец открывает глаза. Как-то очень внимательно рассматривает моё лицо. В ожидании.

— Боже, я устала с тобой воевать, Матвей, — тяжело выдыхаю, мой голос звучит сипло в этой душной тишине. — Правда. В последнее время мне и так не очень хорошо. Из-за Паши, из-за того, как он со мной поступил. Возможно, из-за него я на время возненавидела всех представителей мужского пола, и с тобой была моментами слишком груба. Прости за это. Я очень уважаю твоего отца. Он делает мою маму счастливой, а для меня это самое важное в жизни. Потому что мой родной отец… он был плохим человеком.

Я замолкаю, чувствуя, как мелко дрожит всё моё тело. Матвей продолжает просто смотреть на меня. Прямо, не мигая. Его взгляд кажется в этот момент ещё темнее. И вот опять. Я же стараюсь.

— Матвей… — нервно сглатываю, сжимая кулаки. — Мы можем… можем хотя бы попытаться стать друзьями? Ради наших родителей?

Тишина в подсобке становится звенящей. Он смотрит на меня ещё несколько долгих секунд, а потом его челюсти сжимаются.

— Нет.

Его ответ заставляет меня задохнуться. Да я же… со всей душой. Переступила через себя, свою гордость. Открыла перед ним душу. А он просто плюнул в неё, получается?

Я не успеваю всё это как следует обдумать, потому что Матвей вдруг поднимается на ноги. И делает первый шаг. А затем второй медленный. Мой мозг мгновенно отключается, покрывается испугом, чем-то ещё.

Ещё один шаг, и он так близко, что я совсем не могу дышать. Только успеваю пискнуть что-то, как он впечатывается в мой рот и впечатывает меня грудью в свой торс.

Только дёрнуться успеваю, руки тут же оказываются в захвате, и он заводит их за мою спину. Пальцами второй руки обхватывает мои щёки, кидает один затуманенный взгляд на моё лицо, хриплый вдох…

— Друзьями мы точно не будем…

И снова врезается в мои губы.

Это не тот скомканный поцелуй, которым он целовал меня в первый раз. А то, что даже можно назвать насилием по отношению к моим губам. Давит пальцами на мои скулы, вынуждая меня открыть рот шире. Проникает в меня языком, кусает, всасывает, оттягивает.

Пока я постепенно, движение за движением, словно проваливаюсь под землю. Руки немеют, ноги слабнут, дыхание на грани смерти.

И я цепляюсь за физические ощущения как за спасительную веточку. И пальцами скребу его запястье за своей спиной. Мычу и начинаю двигать ртом в ответ. Нет, не целовать его. А пытаться вытолкнуть его язык своим, укусить больнее. Чтобы отпустил. Дал мне хоть секунду на осознание. Пожалуйста.

Но мне всё хуже и хуже. Так я могу назвать то, что я теряю цель. С каждой секундой. Теряю нить расплывчатой мысли. Чего я хотела? Почему я здесь? Почему мои ноги стали такими тяжёлыми? Почему так горит в животе? В груди. В горле. И его губы мне кажутся всё более вкусными, я хочу их съесть. Или выпить.

Хриплый выдох Матвея бьёт по мне током. А потом ещё раз. Уже от того, что я чувствую своим животом. Он прижимается ко мне слишком сильно, и слишком отчётливо я ощущаю то, от чего сгорела бы заживо в другой ситуации. Но сейчас вспыхнуть нечему, я и так вся в аду.

Скулы сводит и губы дерёт, когда Матвей отпускает мои руки и вцепляется в мою талию, сжимает через шёлковую ткань. Наклоняет голову вбок и снова входит языком, глубоко. Мои пальцы бессильно скользят по его плечам вверх и вниз, поднимаются на шею, ногтями оставляют на его смуглой коже красные следы.

Такого никогда со мной не было, и я просто не знаю, как справиться. До такой степени, что я – это не я. А кто-то другой. А я, настоящая я, где-то глубоко внутри, бьётся в истерике и не хочет всего этого. На самом деле она не хочет отвечать и трогать, не хочет Его.

Это не я.

Это ощущение и даёт мне целоваться так, как никогда. И со стоном дать ему опуститься на мою шею, кусать её, больно целовать. Опускать бретельки моего платья, медленно, но неумолимо. Вниз.

Моя кожа влажная от жара, его – тоже. Это я могу ощутить, когда он снимает через голову свою рубашку и, схватив мои руки, кладёт их на свои кубики пресса. Я не сопротивляюсь. Его живот горячий, просто обжигающий, влажный и твёрдый. Он дрожит, от каждого моего прикосновения дёргается.

Его ладонь опускается ниже, сминает подол платья и задирает его. Его горячая большая ладонь на моей ноге, бедре, всё выше. Я сжимаю ноги между собой, потому что эта тяжесть и пульсация тоже становятся невыносимыми.

И вдруг…

Дверная ручка с лязгом дёргается вниз. Раз. Другой. Кто-то снаружи агрессивно дёргает запертую дверь.

— Эта кладовка? — доносится приглушённый мужской голос. — Но она закрыта…

Это бьёт по мне кувалдой. Я распахиваю ошалевшие глаза и набираю в лёгкие воздух, чтобы закричать, что мы здесь.

Но Матвей реагирует молниеносно.

Он в один миг вжимает меня спиной в стеллаж, а его жёсткая ладонь намертво зажимает мне рот.