Алый ирис

ГЛАВА 1. ПЕЧАТНИК С УЛИЦЫ СЕН-ЖАК

Париж встретил переворот дождём и очередями за хлебом.

Газетчики уже кричали на углах, что Республика спасена. Никто из них не мог толком объяснить, от кого именно. Вчера существовала Директория, сегодня появились три консула, а булочник на улице Сен-Жак продавал буханку всё по той же цене, которую вдова сапожника с двумя детьми не могла заплатить.

Жюли вернулась в типографию на рассвете.

Дом Лефевров стоял в узком дворе, куда солнце заглядывало только летом. На первом этаже работали два ручных пресса; выше находились наборная, склад бумаги и три комнаты, в которых семья жила с тех пор, как Этьен купил мастерскую у своего тестя. В воздухе постоянно держались запахи масла, свинца, клея и влажной бумаги. Для Жюли они были запахом дома.

Поль спал, положив голову на сложенные пачки прокламаций.

Ему было семнадцать. Во сне он выглядел ребёнком, хотя наяву уже отрастил короткие усы и уверял, что готов умереть за Францию.

Жюли сняла мокрый плащ. Красная тетрадь лежала под платьем, прижимаясь к рёбрам.

– Поль.

Он вскочил, ударившись коленом о наборную кассу.

– Где отец?

Жюли не сумела ответить сразу. Брат посмотрел на её лицо и понял.

– Нет.

Он отступил, будто она сама нанесла удар.

– Я должен был ехать с ним.

– Тогда ты лежал бы рядом.

– Кто это сделал?

– Не знаю.

– Ты видела убийцу?

Она вспомнила руки Делакруа в карманах мёртвого.

– Видела человека, который знал, что искать.

Поль схватил куртку.

– Куда ты?

– В Сен-Клу.

– Дворец занят войсками.

– Тем лучше. Найду солдата, который видел.

Жюли заперла дверь.

– Ты останешься.

– Я не мальчик.

– Именно поэтому обязан понимать приказ.

Он посмотрел на неё с ненавистью, которая появляется только между близкими: слишком точной, чтобы быть долговечной.

– Ты говоришь как отец.

– Сегодня кто-то должен.

Они похоронили Этьена на кладбище Святой Екатерины через два дня. На службу пришли наборщики, переплётчик с соседней улицы, две женщины из прихода и Жан-Батист де Вильнев.

Он стоял в стороне, без мундира, в простом тёмном сюртуке. Печатка исчезла с его руки.

После молитвы Жюли подошла к нему.

– Почему вы здесь?

– Ваш отец назвал мою фамилию.

– Любопытство привело вас на похороны?

– Вина.

– В чём?

Он посмотрел на могилу.

– Я был в Сен-Клу с отрядом, который охранял коридоры. Человек Делакруа попросил пропустить экипаж с печатниками. Я не проверил документы.

– Вы привезли моего отца?

– Я пропустил тех, кто его привёз.

Это было не то же самое. Но гнев не желал разбираться в точности.

– Значит, вы действительно служили Делакруа.

– Я служил армии.

– Так говорят все люди, которым удобнее не замечать, кто платит.

Он принял удар молча.

– Мне нужно увидеть тетрадь.

Жюли не дрогнула.

– Какую?

– Ту, которую вы спрятали под плащом.

– Вы следили за мной?

– Я смотрел.

– Разница утешительна.

Жан-Батист вынул из кармана небольшой свёрток. Внутри лежала серебряная печатка с ирисом.

– Отец оставил её мне перед смертью. Он сказал, что знак принадлежит обществу офицеров, которые во время Террора помогали переправлять людей через границу. Делакруа был одним из них.

– Герой?

– Нет. Он брал деньги с обеих сторон.

– А ваш отец?

– Исчез в девяносто четвёртом. Мне сказали, что его казнили в Лионе.

– Кто сказал?

– Делакруа.

Жюли посмотрела на печатку.

– Мой отец хотел, чтобы я нашла что-то под прессом.

Они вернулись в типографию. Поль встретил офицера холодно, но не стал спорить. Втроём они подняли тяжёлую станину старого пресса.

Под деревянной опорой находилась узкая полость. В ней лежал пакет, завёрнутый в промасленное полотно.

Жюли разрезала шнур.

Письма. Квитанции. Списки. И портрет женщины лет тридцати с тёмными волосами, высокой шеей и глазами, похожими на глаза Жюли.

На обороте было написано: «Клер Лефевр. Для Армана, если я не успею сказать сама».

– Моя мать умерла восемь лет назад, – сказала Жюли.

Жан-Батист взял верхнее письмо.

– Делакруа знал её?

– Похоже.

Поль раскрыл красную тетрадь.

– Здесь его имя.

На странице стояла дата, предшествовавшая браку Этьена и Клер. Рядом сумма: десять тысяч ливров. Под ней: «Отказалась. Выбрала Лефевра».

Жюли почувствовала холод, хотя в печи горел уголь.

Снаружи ударили в дверь.

– Полиция! Открыть именем Республики!

Жан-Батист мгновенно погасил лампу.

– Есть задний выход?

– Через склад.

Поль сунул документы за пазуху.

– Я останусь.

– Нет, – одновременно сказали Жюли и офицер.

Дверь затрещала.

Жан-Батист взял Жюли за плечи.

– Если они найдут тетрадь, погибнете не только вы.

– Вы предлагаете доверить её вам?

– Предлагаю унести по разным дорогам.

Поль схватил половину бумаг. Жюли прижала тетрадь к груди.

Жан-Батист выбил доску в задней стене склада. За ней открывался двор соседней переплётной.

– Вперёд.

Они успели выбраться, когда входную дверь сломали.

Во дворе пахло горячим клеем и кожей. Морель, переплётчик, увидел их и без вопросов открыл дверь в подвальную комнату. Его жена стянула с Жюли мокрый плащ, сунула ей чепец служанки и велела молчать.

Через решётку у пола было видно, как полицейские вывели во двор двух наборщиков. Один плакал, другой ругался.

Жюли сжала кулаки.

– Они ни в чём не виноваты.

– Если выйдете, виноваты станут все, – тихо сказал Жан-Батист.

Она ненавидела его за правоту.

Два часа они сидели в тесноте среди рулонов кожи. Поль молчал. В его руках была маленькая квитанция с подписью Делакруа.

– Здесь фамилия Вильнев, – сказал он. – Пьер де Вильнев получил деньги в прошлом году.

Жан-Батист резко поднял голову.

– Мой отец умер пять лет назад.

– Или вам сказали, что умер.

Снаружи хлопнула дверь. Морель спустился.

– Полиция ушла. Но дом опечатали. И ещё...

Он замялся.

– Что?

– У стены стоит господин в сером сюртуке. Ждёт.

Жюли поднялась по лестнице.

– Не выходите, – сказал Жан-Батист.

– Вы снова приказываете.

– Да.

– Тогда я снова не послушаюсь.

Она вышла во двор.

Делакруа стоял у обгоревшей вывески, которой ещё вчера не было. Кто-то поджёг связку бумаги у двери, но огонь успели затоптать.

– Вы быстро учитесь скрываться, – сказал он.

– А вы быстро находите.

– Я знал вашего отца двадцать лет.

– И мою мать.

Его лицо осталось спокойным, но взгляд потемнел.

– Она была необыкновенной женщиной.

– Она отказалась от вас.

– Она ошиблась.

– Вы до сих пор пытаетесь исправить её выбор?

Делакруа подошёл ближе.

– Я пытаюсь вернуть то, что Этьен украл.

– Женщины не являются собственностью, которую можно украсть.

– Вы говорите её словами.

Он протянул руку.

– Отдайте тетрадь. Дом будет возвращён, люди освобождены, ваш брат получит место в хорошей части.

– Вы предлагаете всё, чего мы боимся лишиться.

– Именно поэтому предложение имеет ценность.

Жюли посмотрела на его белые перчатки. На правой манжете была маленькая тёмная точка.

Кровь.

– Это вы были рядом, когда стреляли в отца?

Делакруа взглянул на пятно, словно увидел впервые.

– Я был рядом.

– Кто стрелял?

– Человек, которого Этьен считал другом.

– Имя.

– Тетрадь.

Они стояли молча.

За спиной Жюли скрипнула дверь. Жан-Батист вышел, держа руку у пистолета.

Делакруа усмехнулся.

– Вы всегда выбираете неподходящих защитников, мадемуазель.

– Я никого не выбирала.

– Пока.

Он поклонился и ушёл.

Жюли смотрела вслед, пока его экипаж не исчез за углом.

Потом заметила на земле маленький серебряный предмет.

Вторая половина ириса.

После ухода Делакруа Жюли вернулась в подвал Мореля. Поль сидел на полу, прислонившись к бочке с клеем. В руке он держал портрет матери.

– Ты знала? – спросил он.

– Что?

– Что она любила другого.

Жюли хотела ответить резко, но увидела, что брат не обвиняет. Он боялся, что их семья была построена на тайне.

– Любить можно больше одного раза, – сказала она. – Выбирать приходится каждый день.

Поль перевернул портрет. На обороте, под подписью, проступала ещё одна строка, почти стёртая временем: «Клер, если он не вернётся, приходи к мосту в полночь».

Жан-Батист взял лист и поднёс к свету.

– Это другой почерк.

– Делакруа?

– Нет. Моего отца.

Морель принёс лупу и масло. Под слоем лака обнаружились три крошечные отметки, похожие на типографские кресты. Этьен использовал такие знаки, когда хотел указать порядок набора.

Жюли разложила письма на полу. Кресты составили дату и адрес склада на набережной. Отец оставил не одну улику, а целую систему, понятную только человеку, выросшему среди литер.

– Он рассчитывал на тебя, – сказал Поль.

Эта мысль не утешила. Она означала, что Этьен заранее представлял собственную смерть.

Ночью Жюли не спала. В тесной комнате над мастерской Мореля слышались шаги детей, кашель старика, скрип крыши. Красная тетрадь лежала под подушкой.

Она вспоминала отца не мёртвым в Сен-Клу, а живым. Как он ругал её за слишком сильный нажим на форму. Как прятал сладости в ящике с пробелами. Как однажды сказал, что хороший печатник обязан уважать пустое место не меньше букв.

Теперь в его жизни обнаружилось слишком много пустых мест.

Жюли поймала себя на злости. Не на убийцу. На отца, который доверил ей опасность, но не доверил правду.

Утром она достала чистый лист и написала сверху: «То, что Этьен Лефевр не успел объяснить».

Ниже поставила первый вопрос.

«Почему мать должна была ждать Пьера де Вильнева у моста?»

* * *

ГЛАВА 2. ОФИЦЕР БЕЗ ПОЛКА

Они скрылись в доме актрисы Софи Беранже у ворот Сен-Мартен.

Софи была подругой Жюли со времён школы при монастыре урсулинок. После закрытия обители она ушла на сцену, меняла покровителей чаще, чем платья, и утверждала, что только театр позволяет женщине говорить правду, не рискуя быть принятой всерьёз.

Она открыла дверь в шёлковом халате цвета спелой сливы, с одной серьгой в ухе и гримом, не смытым после спектакля.

– Если это любовный скандал, входите. Если политика, идите к соседям.

– Полиция обыскала типографию.

– Значит, политика. Входите быстрее.

Жан-Батист остановился в прихожей.

Софи оглядела его.

– Высокий, мокрый и с глазами человека, которому нравится отдавать приказы. Жюли, ты всегда умела выбирать неприятности с хорошей осанкой.

– Он не моя неприятность.

– Тогда почему держит тебя за локоть?

Жюли высвободила руку.

– Потому что считает, что я не умею ходить.

– Я считаю, что вы не умеете останавливаться, – сказал Жан-Батист.

– Видишь? Уже ссоритесь как супруги.

Поль фыркнул и прошёл в комнату.

Софи дала им одежду. Жюли переоделась в простое серое платье горничной, спрятала волосы под белый чепец и впервые за ночь увидела себя в зеркале. Лицо казалось чужим: бледное, глаза тёмные от усталости, на щеке след крови отцовской руки.

Она не стала стирать.

Жан-Батист и Поль разложили бумаги на столе. В красной тетради были записаны поставки оружия в Вандею, выплаты парижским газетам, деньги членам Совета старейшин и офицерам, которых в нужный день требовалось поставить у нужной двери.

Напротив имени Жан-Батиста стояла сумма в четыре тысячи франков.

Поль поднял голову.

– Сколько стоит честь офицера?

– Моя мать умирала от воспаления лёгких, – ответил тот. – Делакруа оплатил врача и лекарства.

– И вы расплатились людьми в Сен-Клу.

Жан-Батист встал. Стул скрипнул по полу.

– Поль.

– Не называйте меня так, будто имеете право.

– Довольно, – сказала Жюли.

Брат повернулся к ней.

– Ты защищаешь его?

– Я не позволяю тебе превращать страх в оскорбления.

Он ушёл в соседнюю комнату, хлопнув дверью.

Софи налила всем дешёвого бургундского.

– Политика плохо влияет на манеры. Театр хотя бы оставляет антракт.

Жюли взяла письмо матери.

«Арман, я не могу выйти за тебя. Ты думаешь, что бедность Этьена унижает меня. Ты ошибаешься. Рядом с ним я остаюсь человеком. Рядом с тобой становлюсь наградой».

Ниже стояла дата: июнь 1781 года.

Делакруа хранил это письмо восемнадцать лет.

– Он убил отца из-за женщины, которая умерла? – спросила Жюли.

– Возможно, – сказал Жан-Батист. – Но тетрадь опаснее старой ревности.

Софи подошла к окну.

– На улице человек в коричневом пальто. Уже третий раз покупает каштаны у одного торговца. Даже я не люблю каштаны настолько.

Жан-Батист выглянул через щель в занавеске.

– Полиция Фуше.

– Министр ещё не назначен, – сказала Жюли.

– Его люди работают раньше указов.

План возник быстро. Софи должна была выйти через парадную дверь в платье Жюли. Поль через крышу отправлялся к переплётчику Морелю. Жюли и Жан-Батист спускались в театральный подвал, соединённый с мастерской декоратора.

– Я пойду с сестрой, – заявил Поль.

– Ты понесёшь копии, – сказала Жюли. – Если нас схватят, документы останутся.

– Значит, ты доверяешь их мне, но не доверяешь себя.

– Я доверяю тебе самое важное.

Он хотел возразить, но понял.

Перед уходом Жан-Батист отдал ему пистолет.

– Никогда не стреляй, чтобы доказать, что не боишься.

– Я не боюсь.

– Все боятся. Опасны те, кто этого не знает.

Поль взял оружие.

В подвале пахло краской, пылью и гнилыми досками. Среди декораций лежали картонные колонны, трон из позолоченной фанеры и огромная луна, которую поднимали над сценой на верёвках.

– Подходящее место для новой власти, – сказала Жюли.

– Почему?

– Здесь всё выглядит величественным только из зала.

Жан-Батист улыбнулся.

Они прошли через люк во двор мастерской. До улицы оставалось десять шагов, когда из темноты вышли двое.

Первый поднял дубинку.

Жан-Батист ударил его в горло ребром ладони. Второй схватил Жюли за платье. Ткань треснула. Она вытащила из чулка нож Софи и полоснула по руке.

Мужчина закричал.

Они бежали до канала Сен-Мартен. Там Жан-Батист остановился, тяжело дыша.

– Вы ранены?

– Нет.

Жюли увидела кровь на его рубашке.

– Вы всегда лжёте одинаково плохо?

Пуля прошла по боку. Она отвела его в заброшенный сарай у воды. Разрезала рубашку, промыла рану вином из фляги.

Он зажал зубами ремень.

– Кричать не запрещено.

– У меня есть достоинство.

– Оставьте немного на потом.

Рана оказалась неглубокой. Когда Жюли закончила повязку, пальцы её дрожали сильнее, чем во время нападения.

Жан-Батист коснулся её руки.

– Я не отдал отца Делакруа.

– Но принимали его деньги.

– Да.

– И продолжали служить.

– Да.

Он не оправдывался. Это раздражало меньше, чем могло бы, и больше, чем ей хотелось признать.

Снаружи послышались шаги.

На пороге сарая появился Поль.

Без шляпы, с рассечённой губой.

– Документы у Мореля, – сказал он. – Но типография горит.

Пожар был виден с набережной.

Пламя вырывалось из окон наборной, окрашивая мокрые крыши в медный цвет. Пожарные качали ручные насосы, соседи передавали вёдра, но вода стекала по стенам бесполезными чёрными ручьями.

Жюли стояла за толпой и смотрела, как рушится потолок комнаты, где умерла её мать.

Поль рванулся к дому.

Жан-Батист удержал его.

– Внутри никого нет.

– Там пресс отца.

– Он уже погиб.

Поль ударил его.

Офицер не ответил. Только крепче сжал плечи юноши, пока тот не перестал вырываться.

На другой стороне улицы Делакруа разговаривал с полицейским комиссаром. Увидев Жюли, он подошёл.

– Сожалею.

– Вы часто оказываетесь рядом с несчастьями, о которых сожалеете.

– Вы обвиняете меня в поджоге?

– Я обвиняю вас в том, что вы умеете пользоваться огнём.

Делакруа взглянул на Жан-Батиста.

– Ваш полк выступает в Италию через неделю. Если не вернётесь к службе, вас объявят дезертиром.

– Кто подписал приказ?

– Первый консул.

– Или вы?

– В данном случае различие несущественно.

Он повернулся к Жюли.

– У меня есть дом в Пасси. Вы с братом можете жить там. Типографию восстановят. Долги вашего отца будут погашены.

– Цена?

– Красная тетрадь.

– И всё?

– Для начала.

– Я предпочитаю пепел вашему дому.

– Гордость плохо греет зимой.

– Зато не запирает дверь снаружи.

Делакруа смотрел на неё долго, почти печально.

– Ваша мать говорила теми же словами.

– Не произносите её имя.

– Почему? Она любила меня.

– Она отказалась от вас.

Что-то изменилось в его лице. На одно мгновение исчезла гладкая уверенность, и Жюли увидела человека, которому много лет причиняла боль одна и та же фраза.

– Она испугалась, – сказал он.

– Она выбрала.

Делакруа ушёл.

Ночь они провели у Мореля. Старый переплётчик жил над мастерской вместе с женой, пятью детьми и двумя учениками. Для Жюли постелили на кухне. Сон не пришёл.

Она спустилась в мастерскую. Жан-Батист сидел у окна, проверяя пистолет.

– Вы уезжаете в Италию?

– Если останусь, Делакруа использует обвинение в дезертирстве.

– Значит, служба важнее.

– Нет. Но служба является единственным местом, где я ещё могу добраться до его счетов.

– Удобно.

– Вы хотите, чтобы я отказался от всего ради вас?