- -
- 100%
- +
Обсудив случившееся с прокуроршей Осадчей, поняв, что дело спустят на тормозах, Маша отправилась на гауптвахту, ее пропустили к камере, где сидели начштаб третьего батальона Сыч и его подельник Савва, ее пока еще законный муж.
– Я, ё моё, уезжаю с сыном домой, к моим родителям! – заявила она твердо и решительно поджала губки.
– А как же я? – выдавил-извергнул Савва с надрывом из себя жалкий крик его мерзкой душонки. – Ты что, меня кидаешь? Меня же живьем без тебя сожрут! Накинется на меня вся волчья рать! Я без тебя и дня один не проживу!
– Живи один, как хочешь! – поморщилась Маша, окинула мужа презрительным взглядом. – Нас для тебя, Гена, больше, ё моё, не существует, и ты для нас больше не существуешь! Попробуй и послужи, ё моё, без телефонных звонков моему отцу, долбаный и конченый ты карьерист…
– Маша! Маша! – кинулся Савва к ней, бухнулся на колени. – Не уезжай! Не бросай меня! Я без тебя пропаду…
– Это меня, Гена, больше уже не интересует, – пожала женщина безразличными плечами, развернулась и ушла.
В городе Маша неожиданно встретилась с Григом Лапшиным, от которого-то она и родила сына Игорька, о чем даже себе девушка ночью и под одеялом и то боялась честно и во всем сознаться.
Маша увидела идущего ей навстречу Лапшина, сердечко ее екнуло. Машенька не была готова к встрече с Григом, она сильно перепугалась. Лапшин ей всегда нравился, а она его в свое время бортанула, поменяла на другого, более наглого и смелого, взявшего ее неотразимым напором, искрометным юмором и ловким умением все быстро и легко превращать в шутку.
Конечно, по сравнению с Саввой, Лапшин сильно проигрывал. По характеру Лапшин был спокоен, где-то застенчив и несколько робок в общении с девчатами, а вот Генка Савва кидался на девчат кавалерийской атакой, окружал их вниманием, кружил им голову горячей настойчивостью и неуемной энергией.
Прошло три года, Маша, наконец-то, поняла, что в те самые дни совершила самую большую ошибку, выбрала совсем не то, что ей больше всего нравилось и чего она в душе желала…
– Ё моё! – прищурилась саркастически Маша. – Какие люди в Голливуде! Одни и без охраны! Чё приперся, ё моё? Я тебе сто лет назад говорила, чтобы ты навсегда исчез у меня с горизонта! Еще раз, ё моё, тебе повторить? Еще раз мозги тебе прочистить…
– Машенька! – оторопел Лапшин от столь враждебного отпора. – Ты чего? Я же плохого тебе ничего не сделал!
– Сделал ты мне, ё моё, не сделал! – поморщилась неприязненно молодая женщина. – Какая мне разница! У меня, ё моё, от тебя одно сплошное несварение желудка! Иди-ка ты лесом, ё моё, куда шел! Не отравляй, ё моё, атмосферу рядом со мной…
Превозмогая себя, давя в себе желание дать по тормозам, уйти потихоньку и на цыпочках в сторону и вмиг задать стрекача, Гриша дотронулся до Машиной руки, попытался заглянуть в ее прячущиеся от него глаза и негромко заговорил:
– Маша, скажи мне правду, и я больше, если ты этого не захочешь, никогда не подойду к тебе!
– Ну, ё моё? – сощурила по мужу Савва один глаз.
– Ты… это… родила от меня? – выдавил Лапшин из себя.
– Чего-чего? – замерла Машенька, раскрыв рот и остолбенев, почувствовала, как у нее перехватило дыхание. – Ты с дуба, что ли, ё моё, Лапшин, рухнул? Белены объелся? Как ты мог, ё моё, вообще до этого сумасшествия додуматься?
– Ну… мы же… с тобой… этого… самого… – мямлил Гриша и переминался. – Котэ мне намекнул, что твой сын…
– Иди ты, ё моё, придурок, в баню! – огрела девушка Гришу со всего размаху растопыренной ладошкой по щеке, второй еще от всей души добавила, резко развернулась и убежала.
Потирая щеку, Гриша смотрел ей вслед и улыбался. До него не сразу, постепенно, но дошло, что своим вопросом он угодил в самую точку. Иначе бы Машка столь бурно не отреагировала бы, осыпала бы его саркастическими насмешками и подвергла бы обструкции по самой полной программе. И не более того!
И ее неподражаемое «ё моё» он слышал от Машки только тогда, когда что-то страшно выводило ее из себя.
А что еще могло вывести девушку из себя? Само его появление перед нею. А вопросом своим он буквально ее добил и раздавил, за что и схлопотал парочку смачных похлопываний по щеке.
Следуя в кильватере за Машей, он с улыбкой наблюдал за тем, как она шла и жестикулировала руками, вскидывала их вверх, протестующе выставляла их перед собой.
Минут сорок стоял Лапшин под ее окнами и дождался. Тень за занавеской приблизилась, появилась узкая щелка, и в ней он увидел Машины глаза, их взгляды встретились, щелка пропала…
А потом была драка, которую устроил Савва, приехавший через несколько дней, чтобы объясниться с Машей. Сильно выпивший, он начал распускать руки. Григ встал на ее защиту, и после этого она открыла всю правду Лапшину, и они через полгода поженились, а еще через годик родили дочку-лапушку…
Маша нашла своего мужа, вступила в ряды ополченцев. Она прекрасно стреляла, стала снайпером. А ее бывший муж Савва воевал на другой стороне, принимал участие в АТО. Геннадий добровольно изъявил желание участвовать в карательной операции, написал рапорт, чтобы его перевели в действующую армию.
После того, как он и его начштаб Сыч зверски изнасиловали сержанта-сверхсрочника Галкину, избили ее до полусмерти, чтобы не придавать делу огласки, их наказали в дисциплинарном порядке. Савву сняли с роты, кинули на остров Гадючий сменным дежурным по РЛС, капитана Сыча назначили начальником дальнего полигона.
Савва приехал на фронт и отличился особым зверством, лютовал и издевался над людьми. Слух о его зверствах широко разошелся по всему Юго-Востоку. Машенька приняла участие в операции по его поимке, ранила Савву в ногу.
– Машка, сука! Я никогда не думал, что ты умеешь стрелять! – морщился Генка от боли.
– Ты забыл, Гена, кем у меня был отец! – протирала винтовку и улыбалась иронично Маша. – Я, мой друг Гена, с пяти лет пропадала на стрельбищах, стреляю с закрытыми глазами…
Савву взяли в плен и переправили через линию фронта.
– И ты тоже тут! – поморщился Савва при виде майора Сыча. – Ты тоже, Вовка, свою Родину продал!
– Нет, Гена! Это вы растоптали нашу общую Родину!
Сыч, когда началась крутая заваруха, стал ополченцем…
В пространстве, освещенном желтоватым пламенем от свечи, надолго стихло. Доносились автоматные очереди, глухо и протяжно ухали минометы, гулко били гаубицы Д-30.
– И часто у вас постреливают? – прищурился Котэ.
– Периодически! – хмыкнула Маша и потянулась к бутылке, принялась разливать по стаканам и по кружкам. – Вызывают они наш ответный огонь, прощупывают наши боевые порядки…
Опрокинув в себя рюмку, Григ встал, откуда-то из темного угла притащил видавший виды баян, протянул инструмент другу:
– Сыграй, Котэ! Помню, как задушевно у тебя оно выходило! Аж слезу у меня оно порой вышибало!
Растянув меха, задумчиво перебрав пальцами лады, Гиоргадзе негромко затянул, мастерски копируя удивительный голос Марка Бернеса, популярную в годы войны песню на слова Владимира Агатова и музыку Никиты Богословского:
Темная ночь, только пули свистят по степи, Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают. В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь, И у детской кроватки слезу утираешь…
Сашенька почувствовала, как у нее задрожали губы, а к горлу подкатился горький комок. Ее любимый Котэ, ее Котенок уехал в Афганистан, а она не находила себе места, тревожилась за него.
Как я люблю глубину твоих ласковых глаз, Как я хочу к ним прижаться сейчас губами! Темная ночь разделяет, любимая, нас, И тревожная, черная степь пролегла между нами…
Тряхнув головой, Саша потянулась к стакану, влила в себя сразу грамм сто. Нет, вовсе и не тревожная, и не черная степь пролегала в те самые тоскливые и полные страшного отчаяния дни между ними, а огромные горные хребты и глубокие ущелья.
Верю в тебя, в дорогую подругу мою, Эта вера от пули меня темной ночью хранила… Радостно мне, я спокоен в смертельном бою, Знаю, встретишь с любовью меня, что б со мной ни случилось…
Одиночная слезинка выкатилась и замерла, мерцая в свете подрагивающего желтоватого пламени свечи. Саша прижала ладони к лицу, старалась не разрыдаться. Котэ подорвался на мине, он горел. Ее Котенок только чудом остался жив, попал в плен.
Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались в степи. Вот и сейчас надо мною она кружится. Ты меня ждешь и у детской кроватки не спишь, И поэтому знаю: со мной ничего не случится!
Николай Иванович ожесточенно тер щеку. Несмотря на самое горячее желание все время находиться возле Сашеньки, он не мог больше оставаться в тылу, равнодушно и спокойно делать вид, что это не с его страной у них на глазах происходит самое настоящее безумие. Его место должно быть на фронте…
Оглянувшись на любимую жену, Котэ заговорщицки подмигнул ей, качнул головой и негромко запел:
С чего начинается Родина? С улыбки любимой моей, С того, как она улыбается И нежно целует детей…
Переводя немного дух, кидая ободряющий взгляд на любимую жену, Котэ растянул меха и снова запел:
С чего начинается счастье-то? С улыбки девчонки моей! С того, как она улыбается, Становится радостно мне!
Чувствуя, как изнутри поднимается теплая волна, Саша неотрывно смотрела на любимого мужа, заметив взгляд любимой жены, озорно и залихватски подмигнув ей, Гиоргадзе продолжил:
С чего начинали мы с Сашенькой, Когда я ее умыкнул… С двухъярусной детской кроватки, А рядом поставили стул… Горячей воды не видали мы, И не было денег у нас!.. Но мы никогда не роптали И с радостью ждали аванс…
Куплет за куплетом муж рассказывал о том, как тяжело и вовсе не сладко пришлось им в самые первые годы, когда она сбежала от крайне успешного мужа, плюнула на все, на карьеру…
Николай Иванович снова тер щеку, краснел. Хорошо, что никто этого в подвальной полутемноте не видел. Он сам приложил руку, чтобы всемерно и всесторонне испортить Сашеньке жизнь….
Маша вытерла слезинку с подрагивающей реснички и неожиданно для всех попросила:
– Давай, Котэ, «Священную войну» Лебедева-Кумача!
– Давай, Котэ, давай! – присоединился Григ к просьбе жены, захлопал требовательно в ладоши.
– Саша, подтянешь? – посмотрел Котэ на жену.
Сашенька тряхнула головой и высоким голосом запела:
Вставай, страна огромная, Вставай на смертный бой
С фашистской силой темною,
С проклятою ордой!
Как в едином порыве все поднялись, затянули хором:
Пусть ярость благородная Вскипает, как волна, — Идет война народная, Священная война!
Пока народ недружно голосил, Саша сделала приличный глоток, выдохнула и снова потянула, запела одна:
Как два различных полюса, Во всем враждебны мы: За свет и мир мы боремся, Они – за царство тьмы.
Во время припевов Саша успевала сделать новый глоток, разводила руками на покачивание мужней головы и начинала петь, тянуть свою одиночную партию:
Дадим отпор душителям Всех пламенных идей, Насильникам, грабителям, Мучителям людей!
Николай Иванович прислонился к стенке, закрыл глаза. Петь он никогда не любил. Зато он всегда очень любил слушать, как поет Сашенька, которая самозабвенно отдавалась пению:
Не смеют крылья черные Над Родиной летать, Поля ее просторные Не смеет враг топтать!
Плющ вслушивался в красивый голос бывшей жены, и снова в его памяти оживал самый первый вечер после их свадьбы, когда Саша села за инструмент и принялась играть Шопена…
Гнилой фашистской нечисти Загоним пулю в лоб, Отребью человечества Сколотим крепкий гроб!
Сашенька обняла мужа, прижалась к нему, подняла на него немного виноватые, а оттого ставшие еще более прекрасными глаза, негромко прошептала:
– Прости, Котенок! Накатило! Всю душу вывернуло наизнанку! Ну, я немного и начала тяпать! Внутри все горит!
– Все хорошо, Сашенька! – дохнул на нее муж жарким дыханием. – Ты выпей, выпей! У нас все под контролем…
Сам Гиоргадзе практически никогда не пил. Только по поводу и по весьма значительному. И больше двух рюмок, как правило, он не употреблял, а потому Котэ мог позволить любимой жене чуточку ослабить вожжи и немножко расслабиться, отпустить себя…
Рано утром собрались, поехали в штаб ополчения, куда срочно вызвали комбата Лапшина. Саша решила тоже ехать с ним, так как и у нее накопились вопросы, которые следовало оперативно разрешить на самом высоком уровне.
– Майор Лапшин, вашему батальону приказано сменить занимаемую позицию, выдвинуться в район…
Стоя за Сашенькиной спиной, у стеночки, Плющ внимательно следил за ходом мысли сугубо гражданского человека, облаченного в новенькую камуфляжную форму, морщился, слушая рассуждения ничего не смыслящего в военном деле большого начальника.
Наконец, Николай не выдержал, подал реплику:
– Если батальон Лапшина выдвинется в указанный вами район, то он незамедлительно окажется в «огневом мешке», и через двадцать минут от личного состава батальона останутся одни «двухсотые» и «трехсотые»! Это полнейшее самоубийство!
Вознесенный на гребень волны человек презрительно хмыкнул, повернулся к Плющу, вперил в него тяжелый взгляд, через губу заговорил резким и не терпящим возражений голосом:
– Кто это? Как он сюда к нам попал? Он что, с вами прибыл, Александра Валентиновна? С каких это пор грузчики стали давать советы командующему? Прикажут вам, товарищ, ящики грузить, грузите! Не вмешивайтесь в то, в чем вы ничего не смыслите!
Обидевшись за бывшего мужа, сильно уязвленная, Саша выпрямилась, она не стала отмалчиваться, четко доложила:
– Сергей Станиславович! Это не просто мой заштатный грузчик! Полковник запаса Плющ служил в самом Генштабе! Он вам сейчас дело говорит! За его плечами академия Генштаба! Кстати, как капитан запаса, я вам тоже, Сергей Станиславович, прямо и без обиняков скажу, что дело пахнет керосином…
– Хорошо! – сбавил тон командующий, показалось, что он стал значительно ниже ростом, потерял всю важность.
Возведенный по воле случая в ранг большого военачальника, он никакого, по сути, военного образования не имел, действовал лишь по наитию, считал, что горячее воодушевление и твердая решимость взявших в руки оружие простых людей всегда превозобладают над бездушной тактикой и сухой стратегией.
– Я предлагаю нанести рассекающие удары в направлении… – подошел Плющ к большой карте с обстановкой, взял в руки указку. – Взяв батальонную тактическую группу противника в клещи, мы нанесем ей сокрушительный удар, вынудим оставить занимаемые ею позиции, чем отходящие группы и подразделения будут вынуждены оголить левый фланг своих наступающих войск. После чего следует нам перегруппироваться и самим нанести мощный удар в направлении… с целью развития нашего успеха…
Вольно или невольно, но в душе у Сашеньки начало прорастать чувство гордости за бывшего мужа. За что-то же раньше она его ценила и даже где-то по-своему одно время любила…
В ходе длительного и непростого разговора с Сашенькой Николай Иванович сообщил, что он решил не возвращаться на областную базу МЧС, что он остается с ополченцами, что назначили его на самых первых порах военным советником.
– Саша, я буду вырываться и приезжать! – сказал ей Николай на прощание. – Я буду предварительно звонить, а ты, прошу тебя, не препятствуй моим встречам с Котиками!
– Коля, ты звони, и они всегда тебя будут ждать! – смахнула Саша с реснички влажную капельку.
– И еще, Саша! – моргнул Николай и потупился. – Мы на днях расписались, я и Леночка. Если со мной что-то случится, не оставь их без своего внимания. Лене тяжело с двумя детьми. Я оставил ей все мои деньги. Присмотри за ними…
Тряхнув головой, Саша ухватилась пальцами за локоть Плюща, придержала его, прищурилась и произнесла:
– Твоя квартира…
– Моя квартира? – заморгал Николай. – Та самая, где мы все, я и ты, и наши Котики когда-то вместе жили…
– Да, та самая квартира, в которой мы все жили до моего побега! Ее, Коля, не продали в чужие руки! Костенко передала мне право собственности на нее. Я напишу дарственную на Леночку. После войны заживете там все вместе…
– Саша! – присел Плющ на колено, прижал ее кисть к губам. – Сашенька! – покатилась слеза по мужской щеке.
Саша стояла и моргала. В душе у нее снова поселился самый настоящий раздор. Она не знала, что ей сказать самой себе…
– Ты, Сашенька, все сделала правильно! – обнял ее и крепко прижал к себе Котэ Гиоргадзе. – Я горжусь тобой! Я всегда знал, что ты у меня самая лучшая! Я это понял еще в наш самый первый день! И я в этом нисколько не ошибся!
– Ты это понял, когда совратил меня, стоя на посту? – хихикнула Саша озорно. – Разведал своим буром мои затаенные и развратные секреты и сделал самые определенные выводы!
– Да ну тебя, Сашка! – поморщился муж. – Вечно ты, Сашка, все опошлишь! Даже вот сейчас и не знаю, Сашенька, за что я тебя настолько сильно люблю!
– За это ты меня, мой Котенок, и любишь! – сверкнули огнем наполнившиеся счастьем женские глаза. – Ах, Котэ! Когда ты рядом со мной, мне кажется, что больше мне ничего не надо…
Стоявший неподалеку ополченец непонимающе покачал башкой и сплюнул, ожесточенно растер плевок ногой, буркнул:
– Не понимаю, что делает это чудовище возле красавицы Саши! Как она его терпит? У меня мурашки по коже!
– Саша полюбила этого парня, – поморщился Николай, решил вступиться за бывшую жену, – когда он был еще молоденьким курсантом, красивым, как ангел с иконы. Она бросила успешного мужа полковника и вышла за него замуж. А потом этот парень воевал, подорвался на мине, горел в боевой машине, чудом выжил, попал в плен, больше года просидел на цепи…
– А тебе, мужик, почем все известно? – хмыкнул боец. – Может, все это обыкновенная брехня!
– Я и был тем самым полковником, от которого Саша сбежала! – нахмурился Николай и прямо заявил.
– Э-э-э… – застыл ополченец с открытым ртом.
Нахохлившись, Плющ стоял и все смотрел на Сашу…
Вернулись колонной на базу МЧС, поставили автомобили под обслуживание. Леночка стояла за углом, выглядывала Николая, но нигде его не видела. Плющ назад с колонной не вернулся.
Леночка ураганом ворвалась к Саше в кабинет, с самого порога громко и возбужденно выпалила:
– Александра Валентиновна, как вы могли?
– Елена Павловна, о чем это вы? – окинула Сашенька Леночку ничего не понимающим взглядом.
Ей было как-то невдомек, что ее бывший муж принял столь важное для себя решение, но почему-то не поставил об этом в известность свою нынешнюю жену.
– Зачем же вы отпустили Николая Ивановича к ополченцам? – буравила Стриж Сашеньку пронзительным взглядом.
– Он, Леночка, – хмыкнула Саша, – давно уже взрослый человек и волен сам принимать свои решения.
– Мы только на днях с ним расписались! А теперь его убьют! Убьют! – налились Леночкины глаза хмурой влагой.
– Вы, Леночка, расписались? – сделала Саша вид, что она была еще не в курсе этого имевшего быть место события.
Поднявшись с кресла, Сашенька подошла к шкафу, открыла дверцу, вытянула пузатую бутылку коньяка, прихватила два толстостенных стакана, плеснула на донышко.
– Вот и повод нашелся, чтобы выпить! – вздохнула Саша.
Грустно усмехнувшись, Сашенька подняла стакан, глянула она сквозь стекло на свет, сделала глоток, снова усмехнулась, покачала головой, посмотрела на девушку и спросила:
– Он что, взял и согласился с тобой расписаться?
– Да! – тряхнула Стриж упрямой и гордо независимой головой. – И он подал документы на удочерение моих девочек.
– Я желаю тебе, Леночка, счастья! – улыбнулась Саша. – Да, в качестве свадебного подарка вам от меня! – протянула она связку ключей на сделанном на заказ дорогом брелочке.
– Что это? – моргнула Лена.
Саша снова плеснула в стаканы и, наконец, пояснила:
– Это бывшая квартира твоего мужа.
– В самом центре Города? – ахнула Стриж. – Он мне про нее говорил. Я думала, что ее никогда ему не вернуть…
– Я оформлю на тебя дарственную. Закончится война, вступишь во владение, перепишешь ее на себя! – сказала Саша.
– Это, простите, Александра Валентиновна, не самый что ни на есть дешевый развод? – прищурилась Стриж.
– Нет, Леночка! Все это очень серьезно…
Они выпили, закусили шоколадкой. Саша повертела пустой стакан в руке и решила дать Стриж дельный совет:
– Только ты не вздумай, Леночка, нагулять на стороне, а потом попытаться и выдать приплод за его ребенка…
– Да Бог с вами, Александра Валентиновна! – вспыхнула Лена маковым цветом. – Скажете же такое!
– Я это, Лена, вполне серьезно! – постучала Саша пальчиком по столешнице. – Были в истории такие случаи! Со мной это прошло, потому что Николай сам хотел обмануть себя, а вот у одной из его пассий подобная попытка завершилась полным крахом!
– Простите, Александра Валентиновна, к чему вы это все? – не могла никак девушка взять ее слова в толк.
Саша отстучала по столу марш, поморщилась:
– У Николая не может быть детей! Ты должна это знать! Не думаю, что у тебя прокатит, если ты попытаешься его еще крепче привязать к себе якобы от него рожденным ребенком…
– У меня и в мыслях не было! – заморгала смущенно Леночка, ибо схожая идея где-то подспудно крутилась в ее подсознании.
Ей думалось, что общий ребенок сплотит их всех, заставит мужика держаться за нее обеими руками. И ничто уже в этаком случае не сможет разлучить их.
Поняв все по выражению лица Стриж, Саша сказала:
– Я просто, Леночка, хотела тебя по-человечески предупредить, чтобы ты ненароком не поломала себе жизнь. Ты захочешь от него забеременеть. У тебя это, естественно, не выйдет, тебе может прийти в голову одна занятная мыслишка. Даже не думай…
Вдохнув-выдохнув, Стриж признательно воскликнула:
– Спасибо вам, Александра Валентиновна!
– Не за что, Леночка, не за что…
Бутылку они, в конце концов, приговорили. Котэ зашел, покачал головой, навел на столе порядок, подал Саше руку:
– Пошли, Сашенька, Котики нас заждались…
Глава 6. В кольце
Очередной конвой прибыл к месту разгрузки. К ним подошли две женщины, обратились с вполне обычной просьбой:
– У нас сегодня в ДК собрание, а потом мы хотели провести небольшой концерт. Мы хотели, чтобы вы, Наша Саша, выступили перед нами, сыграли на пианино. Это времени у вас много не займет. Мы тут рядом живем, полчаса езды…
Сашенька моргнула, посмотрела на Котэ, тот неопределенно пожал плечами. Поездка в Петровское в их планы не входила.
– Мы очень вас, Наша Саша, просим! – сложила вместе глава поселкового совета умоляющие ладошки.