Пращуры

Глава 1. Ситовка, Ординская область, 1997 год

Четвёртый урок закончился. Для первого класса он был последним. Одни ученики убегали за туалет собирать за старшеклассниками ещё тёплые окурки. Другие, в охапку с мячом, торопились на заросший бурьяном стадион. Некоторые задерживались на кружках или оставались на продлёнке, где делали уроки, играли в настольные игры, складывали из цветного картона и лепили фигуры, незаметно рассовывая пластилин по карманам. Максиму пришлось продлёнку пропустить. В этот раз он стоял в углу классной комнаты и ждал приезда родителей. Таким было указание директора, уже занятого к тому времени просмотром фотографий с выпускного альбома. Он смотрел на улыбающиеся лица, водил по ним толстыми пальцами и шёпотом вспоминал былые времена. Дальше по коридору, в тесной кладовой, физрук и математичка в очередной раз скрывали от него неприемлемую для педагогического коллектива связь. Обычно Максим подслушивал их у дверей спортзала, прижимался ухом к холодной стене и вспоминал сцены из фильмов. Но в этот раз он попал под подозрение и, как сам уже догадывался – перед кем-то спалился.

Через двадцать минут в этой классной комнате должен был начаться первый урок второй смены у шестого класса. Родители опаздывали. Скоротать тревожное ожидание Максиму помогала припасённая с завтрака сдобная булка. Кусочек за кусочком, он отрывал от уже засаленной, измятой плюшки и смаковал успокаивающий вкус дрожжевого теста. От булки приятно пахло яблоками, корицей и алкидной краской. Несколько крошек Максим положил на картонную клеевую ловушку у мусорного ведра, чтобы и прилипшим там тараканам помочь скрасить ожидание. Их лапки завязли в прозрачном клее, панцири блестели, антенны подрагивали, а хлебные крошки просто прилипали рядом.

За дверью утихли шумы, Максим прислушался, отошёл от своего угла, приоткрыл дверь и заглянул в пустой коридор. Последние одноклассники разбежались, дети из шестого класса ещё играли на улице, только техничка стояла у главного входа в школу, поглаживая ладонью медный купол колокольчика. Максим быстро прикрыл дверь, рванул к учительскому столу, скрипящими рывками немного отодвинул его от батареи, на ощупь нашёл и достал электронные часы, надел их на свою правую руку, оценил вид с разных углов, наугад нажал несколько кнопок, и цифры на маленьком экране тут же изменились. Из-за двери послышался детский смех и голос учителя. Максим спрятал часы назад, задвинул стол и вернулся в свой угол, он продолжил наблюдать за конвульсиями тараканов и думать о том, как же красиво, по-взрослому блестит металлический корпус часов на его руке, как же работают эти четыре упругие кнопки, и что означает цифра «16» рядом с двумя иностранными словами.

В это время шестиклассники уже собрались у дверей, Алексей, крупный мальчик, совершенно бесстыжий, находился в прескверном настроении после неудачного размена за забором. У него была разбита верхняя губа. Кровь постепенно заполняла полость рта, затекала за зубы, за внутреннюю часть верхних резцов, где быстро сворачивалась. Запёкшаяся кровь доставляла ему определённое неудобство, и он пытался счистить налёт длинными грязными ногтями, что приносило лишь временный эффект. Кровь продолжала вытекать из разорванной губы и скапливаться, оставляя во рту стойкий привкус железа. Обсуждать это дело с одноклассниками Алёше совсем не хотелось, поэтому он зашёл в кабинет раньше обычного и сразу заметил худощавого мальчика, стоящего в углу с замусоленной половиной булки. Алёша наклонился вперёд, растопырил ноги и поинтересовался у Максима, что он тут забыл.

–Жду, – тихо ответил Максим.

Шестиклассник оскалился, он предположил, что Максим ждёт пощады, но тот, без необходимости поправил рубашку под жилеткой и заверил, что ждёт родителей. Алёша же продолжал настаивать на том, что Максим всё-таки ждёт именно пощады, и намекнул – её не будет. Он широко улыбнулся, оголив окровавленные жёлтые зубы, и добавил, растягивая слова, что вместо пощады, мальчика ждёт расплата. Первоклассник растерялся, он предложил Алёше булку и протянул её оставшуюся часть. Шестиклассник взял её и бросил в мусорное ведро. Максим убрал за спину руку и опустил глаза – среди грязных салфеток лежала покусанная булка. Алёша прохрипел неразборчивую угрозу, схватил Максима за плечи и надавил на них так, что мальчик сел на мусорное ведро. Максим попытался встать, но сил справиться с крупным подростком у него не было. Сопротивление быстро закончилось, Алёша опустился к полу и поднял липучку, покрытую насекомыми, отравленной крупой и хлебными крошками. Максим съёжился, он послушно продолжал сидеть на ведре и с испугом смотрел на Алёшу, а тот взял растерянного первоклассника за лицо, засунул большие пальцы в рот и растянул изнутри щёки. В правой руке он держал ленту с тараканами, Алёша сплюнул на неё запёкшуюся кровь и попытался засунуть ленту в рот напуганного первоклассника. Неизвестное ранее чувство захватило Максима, глаза наполнились слезами; изо всех сил он оттолкнул заливающегося смехом Алёшу и выбежал из кабинета, отплёвываясь и вытирая лицо. Шестиклассник выскочил следом, он указывал пальцем и, смеясь, громко озвучивал в адрес отдаляющегося мальчика различные оскорбления. Бегом Максим покинул школьную территорию. Насквозь пробежал через стадион, замедлился и пошёл по узкой тропе к лесу. Позади послышались крики, он обернулся и увидел, что за ним, бежит группа шестиклассников во главе с Алёшей. Максим побежал быстрее, его дыхание участилось, в глазах появилась рябь, а в икрах и боку – сковывающая боль. В глазах мелькали размытые пятна света. Он бежал через кусты, ничего перед собою не замечая, собирая колючки и репьи, не оглядываясь, пробиваясь сквозь низкие ветки, пытаясь не споткнуться о камни и корни. Только когда дальше бежать сил не осталось, он остановился и обернулся – преследовавшие его дети исчезли из виду, Максим согнулся, опустил глаза, положил руки на колени и начал глубоко и часто дышать. Когда зрение вернулось, он заметил у тропы заросший крупный пень. Мальчик еще раз убедился, что никого нет рядом и присел, пригнувшись так, чтобы кусты ольхи спрятали его от шестиклассников, идущих по тропе. Он старался не двигаться и не выглядывать, сидя на корточках, прижал колени к груди и медленно дышал, пока не заметил что-то слабо блестящее. Осторожно раздвинув траву, среди мха, он нашёл бритвенное лезвие с прикреплённой к ней проволокой деревянной ручкой, обмотанной чёрной изолентой. Максим вытер слезы, взял находку и крепко сжал в руке.

Старый алабай по кличке Батон обнюхивал лежащего в кустах первоклассника. Максим открыл глаза. Над ним нависала зубастая морда пса, и болтался широкий шершавый язык. Пение птиц сливалось с шорохом травы и насекомых, Максим лежал без движений, пока алабай не облизал его лицо и не отбежал.

Плотно засаженная черника отделяла лес от огородов. Вдали несколько людей работали в пашне – женщины сидели на корточках, а мужчины носили за спиной тяжёлые мешки. Совсем недалеко, среди яблонь, играла девочка, она услышала лай Батона, посмотрела в его сторону, заметила движение среди кустарников, пошла посмотреть и нашла Максима. Разглядывая рассечение над его бровью, девочка испуганно поинтересовалась – не убился ли он.

–Убежал вроде, не помню, собака какая-то, –ответил Максим, он задумался и осмотрел себя: – жилетку потерял.

Девочка сорвала и протянула лист многолетнего подорожника.

–Лопушок? – спросил Максим и посмотрел сначала на лист, а потом на девочку.

–Лера! – ответила девочка и побежала к родным.

Особая экономическая зона Ординского района, ООО «Строительно-механическое содружество», 2024 год

Александр Палыч и его внук Влад проходили мимо токарного станка, ещё покрытого зелеными клочками спецовки. Станина была забрызгана тёмно-красным, уже подсохшим. Что-то непонятное торчало из патрона. Влад пожал плечами. Жёлтая лента в чёрную полоску ограждала рабочую зону станка.

–Значит, и правда закрутило. Не верилось поначалу, – грустно подметил дед, чуть отдалившись от места.

Они молча прошли цех, зашли в прачечную, где наскоро вымыли руки и направились обедать. До конца обеденного перерыва оставалось чуть больше получаса.

Внутри пищеблока стояло шесть деревянных столов, на каждый приходилось по две скамейки. Стены и потолок были обиты фанерой, на полу лежала потрескавшаяся кафельная плитка. В центре стоял отдельный стол для бригадиров.

С крыши доносился шум профнастила, а от стен отражался стук бьющего станка из кузнечно-прессового цеха.

Дед и Влад только приступили к обеду, когда хрип старой системы оповещения приказал всем, кроме горячего цеха, собраться в актовом зале. Заводчане недовольно переглянулись и направились к выходу из пищеблока.

Актовый зал рассчитывался на пару сотен мест. Рабочие торопливо размещались в первых рядах, поправляя задирающиеся спецовки, толкаясь и привычно ругаясь между собой. Дермантиновая обшивка на сиденьях давно потрескалась. На пол сыпался трухлявый потемневший поролон, которым кидались друг в друга молодые грузчики. Стены украшали подтёки и несколько фонарей, какие-то из них горели, пара мигала, к остальным и вовсе не была проведена разводка. В середине зала, на стойке, под смятыми агитками стоял сломанный LCD проектор, привлёкший внимание новых сотрудников. Они рассматривали и безуспешно пытались включить отработавший своё аппарат, а когда интерес иссяк, вернулись ожидать на свои места.

Через несколько минут на трибуну поднялся генеральный директор общества Андрей Николаевич. Проверив работоспособность микрофона, он начал с обозначения несчастного случая, послужившего причиной этого собрания, уведомил, что завтра на завод приедут проверяющие, будут проводить опросы и брать объяснительные, которые, в свою очередь, могут послужить причиной прекращения производства завода на неопределённый срок, а, соответственно, и причиной потери рабочих мест. В зале зашептали.

–Попрошу тишины, – продолжил Андрей Николаевич. – Не буду долго отрывать вас от работы, поэтому сразу дам инструкции, можно сказать формы объяснительных. В соответствии с их содержанием, вам и следует отвечать на возможные вопросы комиссии.

Влад сидел, сжав кулаки в карманах. Зал тихо загудел редкими репликами. В ответ на них Андрей Николаевич в привычной для себя уверенной манере посоветовал имеющим своё мнение встать на четвереньки, задом к зеркалу, снять штаны, обернуться и посмотреть в отражение. Так, по его вразумлению, имеющие своё мнение могли бы разглядеть место для своих предложений. Дополнительно он отметил, что формат и способ направления предложения в назначенное место – это забота отправителя и его совершенно не волнует.

В конце рабочего дня заводчане торопились занять очередь в душевые. Влад на ходу предположил: причина скотского поведения Андрея Николаевича кроется в том, что тот, дырявый, просто очкует.

–Можно понять, акты то по станкам теперь натерпелись, бумага, – сказал Палыч.

–У тебя, дед, всё можно понять.

–Всё и можно. По ним же техосмотр плановый должен быть, чуть-ли не поквартально, у нас такого отродясь не было, а работать надо.

–Оправдываешь его? Беспредел?

–Слушай, пацан, я столько раз все возможные границы переходил, что уже и не знаю, где предел, а где беспредел, это ты у нас всё знаешь.

Оставив без внимания последние слова деда, Влад указал ему на вероятность того, что и он, дед, тоже просто очкошник, такой же, как и Андрюша дырявый.

Палыч приостановился и внимательно посмотрел в лицо внука, – ты, малолетний фунт пердежа, трусость с гибкостью путаешь. Потому что пиздюк. А я через столько жоп прошёл, что ты на моём месте уже дорогу коричневую за собой простелил бы, – пояснил он.

–Жопы, надеюсь, женские? – уточнил Влад

–Нет, я не про эти, а про реальные. Точнее, нереальные жопы. Такие, после таких ты рад, что через эту жопу пролез и целым вылез. Вылез и дышишь, радостно оно. Очкошник говорит он. Тебя ещё, пацан, тебя тут ещё даже и не надрачивали, как следует, когда я очковать разучился, – спокойно добавил Палыч.

С дедом споры Влад не любил затягивать, но они, всё же, обсудили возможность рассказать комиссии всё как есть. Дед посмотрел на идущих поблизости коллег и порекомендовал обсудить предложение Влада в другом месте, где у дырявого Андрюши не будет подкормленных стукачел по углам.

–Это не акты наткрпелись, это ты терпила, бумага, – бросил Влад, приостановился, улыбнулся, плюнул под ноги и размазал слюну покрытым стружкой ботинком.

– Кто же здесь терпила, если терпишь из нас двоих только ты? – спросил Палыч и притормозил напротив внука.

Влад, не останавливаясь, направился к проходным.

Дед вышел из вагона электрички, улыбаясь в ответ на хмурое лицо Влада. Тот, сжав подбородок, смотрел строго себе под ноги. Они вышли на плохо освещённый переулок с облезлыми двухэтажками, свернули на перекрёсток с грунтовой дорогой, свернули ещё несколько раз и зашли под разукрашенный рекламой купол арки. Было зябко, Влад глубоко вдохнул сырой, мёрзлый воздух, когда в его спину прилетел камень. Он остановился и развернулся, к ним приближались два невысоких человека в глубоких капюшонах. Идущий впереди неумело крутил перед собой нож-балисонг, движения его выглядили лихорадочными, неровными. Второй, в сползшей на подбородок маске, с кривыми, сросшимися бровями, скромно шагал позади и тяжело дышал, на его лице вырисовывалась неуверенная, искривлённая улыбка, в уголке рта дёргался нерв. Приближаясь, они замедлили шаг. Первый из них в грубой форме и очень скомкано заявил о наличии насчёт языка Влада неопределённого разговора, потребовал от него разрешения спорных вопросов, предоставления соответствующих пояснений и возможности перетереть какие-то недопонимания. У Влада сжались губы и поднялись ноздри, он нащупал в кармане рельефную ручку телескопической дубинки. Влад не спешил с ответом. Кроме того, в отличие от этих двоих у него не было какого-либо желания разговаривать и перетирать. Поэтому, когда человек с ножом подошёл ближе, весь день копившаяся злость нашла выход. Влад щёлкнул запястьем и одним движением выдвинул секции телескопички, совершив резкий удар так, что стеклобойный наконечник обрисовал полукруг и раздробил кисть ближайшего фрика. Нож, выпав из переломанных пальцев, звякнул о станину фонаря и отскочил на асфальт. Последовали два быстрых горизонтальных удара, первый в челюсть, второй по колену, фрик рухнул. Бежать за вторым Влад не стал, он подобрал балисонг и проверил карманы фрика. Достал кнопочный телефон без контактов и журнала звонков, бросил телефон рядом, забрал пачку сигарет, зажигалку. Захотелось закурить, руки Влада слегка дрожали. Он поджёг сигарету, сделал несколько глубоких затяжек и ткнул окурком в щёку поверженного фрика. Тот, сидя на асфальте, мирился с ситуацией и собирался с мыслями, он подобрал телефон, спрятал правую руку под балахон и прижал её к телу. Дед наклонился. Его коротко бритая, в шрамах голова на миг оказалась рядом с бледным, прыщавым лицом фрика. Он приподнял ему капюшон, поинтересовался насчёт причин его с компаньоном появления, их принадлежности, не блатных ли шляп они перенюхали, или осмелели с чего другого.

–Сами по себе, – прохрипел тот, ощупывая левой рукой угол нижней челюсти.

–Вопросы остались ещё? – уточнил Влад.

Вопросов более не оказалось, с чем охотно согласился Влад, он слишком сильно хотел домой, лечь в кипяток так, чтобы семь потов сошло, да встать на холодную плитку, так, чтобы ноги подогнулись. К тому же он прекрасно понимал, кто и зачем послал этих бомжар. Палыч поинтересовался у внука, не стоит ли им опросить поверженного более тщательно и выяснить все причины их встречи, но Влад решил – толка с того, что он им нассыт в уши, нет и в зачатке.

–И то, верно, что там от того, с какого гумна он слез в своей мусоромешалке, – согласился дед. Ему разбираться тоже не хотелось.

Так, они оставили поверженного фрика со своими переломанными костями и пошли дальше.–Палатка тебе зачем? – спросил деда Влад, пытаясь сложить телескопичку, – в этот раз повезло, иной раз заедает, таких теперь не купить, – добавил он, покрутив в руке наполовину сложенную дубинку.

–Палатка тебе зачем? – спросил деда Влад, пытаясь сложить телескопичку, – в этот раз повезло, иной раз заедает, таких теперь не купить, – добавил он, покрутив в руке наполовину сложенную дубинку.

–Охота намечается.

–На кого пойдёшь?

–А на кого сейчас открыта? – спросил Палыч, остановившись.

–Не знаю, я только в видеоиграх охотился.

–И я не знаю, посмотрим, на кого открыта будет, да кто попадётся, – сказал дед, толкнул внука вперёд и пошёл сам.

Они завернули в кладовой кооператив, дошли до сарая, Влад, открыл ящик, достал сумку и отдал её деду. Палыч всё это время смотрел на внука. На его сжатые челюсти. Как он нервно дёргал плечом. Дед видел в нём юного себя. Сравнивал с собой теперешним, с этим таким зажравшимся, довольным, сытым. И сравнивая, понимал, что тот малец тогда, он жил, голодал, бывало на улице спал, выживал, но жил, не жаловался. Сейчас он, вроде как, пробует ту пережёванную, выблеванную и высранную жизнь во всех её вкусах. Вкусная. Поэтому дед и стремился к таким моментам, когда он вспоминал тот прекрасно-отвратный вкус жизни. –У меня свет вот тута вспыхивает в такие моменты, – иногда рассказывал он и стучал себя по груди, – эти моменты, они наполняют меня. Такое вспоминаешь, такое, как небо на плечи ложится, вспоминаешь. Во как. Вспоминаем потихоньку. Так и пробегают по телу мурашки, мысли пропадают лишние, радостно, улыбаюсь, как будто весь опыт, все ощущения, в один миг уместились.

село Ситовка, Ординская область, 1999 год

В ожидании новостей из приграничных районов Дагестана Олеся Владимировна ночью так и не смогла заснуть. Два года первой кампании не смогли закалить характер женщины настолько, чтобы мысли отпустили и остановились, позволили ей нормально поспать ночью и без приступов проснуться утром. Измотанная ожиданием, она всю ночь ворочалась, смотрела на тумбочку с телефоном, постанывала и всхлипывала в подушку, стараясь не выдать себя и своё, как она считала, малодушие. Чуткий слух дочери перечёркивал все эти усилия, Лера также ожидала новостей, она ждала, что мама наконец-то успокоится и нормально поспит. Ждала, что отец вернётся, подарит ей яйцо с сюрпризом и творожную массу, только не с курагой, а изюмом, с курагой, конечно, тоже вкусная, и главное – её привёз папа, но изюма обычно было так много, что он пропитывал всю массу, делая более сочной и вкусной. Каждый раз она ждала до рассвета, изредка засыпая, составляла компанию матери, надеясь, что это хоть немного, да придаст той сил.

Когда наступило утро, Олеся Владимировна подобрала сопли, умылась холодной водой, замазала тональным кремом мешки под глазами и пошла на работу, оставив дочь с бабушкой.

Лера сидела у окна и смотрела на улицу. Батон заметался на цепи, завилял хвостом и заскулил, это означало, что пришёл кто-то знакомый. Лера натянула кроссовки, взяла сумку и выбежала во двор. За калиткой в жёлтом комбинезоне и зелёных колготах маячил Максим. Его бледную кожу покрывали капельки пота, а на майке выделялось прилипшее к животу овальное мокрое пятно. Рыжие веснушки растянулись по его лицу вместе с глупой ухмылкой, – может, ещё успеем, пока их не засыпали, – сбивчиво сказал Максим на ходу и потянул Леру за руку, – я говорил, что покажу, как узнал, сразу к тебе, Лопушок, – задыхаясь и брызгая слюнями, прокричал он.

Друзья понеслись мимо заросшего пруда, покрытого сухими камышами, под окнами старой бани, что с царских времён стояла у берега. Максим бежал впереди и постоянно оглядывался, чтобы убедиться, что Лера не отстала, – говорил, покажу, я покажу, я, – запыхавшись, прокричал он, снова схватил Леру за руку, и они побежали дальше. Грязь кусками разлеталась из-под жёлтых калош Максима, частично оседая на кроссовках девочки.

У здания районной администрации дети сбавили шаг. В центр села от железнодорожной станции вела узкая бетонная дорожка, где их встретил наряд патрульно-постовой службы. Полицейские под руки вели пьяную заплаканную даму – она с трудом переступала на высоких каблуках, её короткая юбка обнажала разбухшие, покрасневшие колени, а топик обтягивал выпирающий живот. Женщина прерывисто тёрла своё лицо, на ходу, всё больше размазывая косметику. Максим всхрипел и побежал в сторону станции, не переставая оглядываться на подругу. Лера поспешила за ним.

У перрона толпились пассажиры. Двое бездомных, держась за руки, сидели в стороне, рядом с урнами, ожидая, когда в толпе допьют пиво и опустят в урны освободившуюся стеклянную тару. На путях стояла электричка, по перрону ходили раздосадованные аварийной остановкой пассажиры. Максим подбежал к рельсам первого пути.

–Засыпали, не успели мы, а я говорил – их засыпают всегда, а вон там и он лежит, – кивнул Максим. – Его вон накрыли уже.

С другой стороны железнодорожного переезда сверкали сигнальные огни скорой помощи.

–Вижу, – тихо сказала Лера и начала отходить назад, её лицо побледнело, – пусть так, – разочарованно сказала она и резко отбежала за толпу пассажиров. Среди этой толпы и ожидал брат. Высокий, худощавый мужчина средних лет, затянутый в тёмно-зелёный жилет. Он допил своё пиво, бросил бутылку под колёсную пару электрички, улыбнулся двум бездомным, отошёл от скопления остальных пассажиров, приблизился к Максиму и присел на одно колено, так, что их лица оказались на одном уровне.

– Интересно? – спросил брат, указав на присыпанную песком массу?

Максим в ответ быстро закивал головой.

–А знаешь, что это? – Брат похлопал по карману жилета, достал две жевательных пластинки и протянул одну Максиму.

–Да, это мозги, – уверенно ответил Максим и с радостью взял пластинку.

–Твоя правда, – усмехнулся брат, – но сейчас это скорее просто слизкая кучка жалости, жалости к себе, трусливой, непокорной жалости, – он одной рукой распаковал оставшуюся пластинку и бросил её под язык.

–Кучка была мозгами, – ответил Максим и ещё раз посмотрел в сторону железнодорожных путей, – вон того, волосатого.

–Кучка была целью, замыслом, временем, – сказал брат, – вот так мой друг, поток жизни, излишне разбавленный жалостью к себе, может превратить любой замысел в месиво, в него вкладывались, подавали надежду, кто-то в этот замысел даже верил, а теперь месиво, остаётся только песком засыпать, – брат закатил глаза и задрожал, – прекрасное, сильное тело. Какой же урок преподаёт нам этот пример?

Глаза Максима растерянно забегали, – не играть на железной дороге? – тихо ответил он и надул из жевательной резинки большой пузырь.

–И то верно, – рассмеялся брат, – но запомни ещё и то, что никогда не стоит жалеть себя, чтобы с тобой не происходило, – продолжил он сухо, – иначе замысел судьбы твоей, аккуратненько так, песочком засыпят, ничего, кроме песка, не останется. Сгниёт этот замысел среди щебня и гравия, покрытый засохшей коркой, если собаки прежде не растащат.

Максим обернулся окликнуть Леру, но её уже там не было, только бездомные решали, кому из них лезть под вагон. Брат ладонью вернул лицо Максима к себе, – я обязан тебя предупредить, тот, кому не жалко себя, не жалеет и других, друг мой, а кто жалеет других, тот пойдёт чужой дорогой, – брат достал из внутреннего кармана пиджака маленькое зеркало, в серебряной оправе, – тебе его жалко? Он указал на отражение в зеркале и посмотрел в него сам. Максим попятился назад и ещё раз оглянулся, – меня ждут, – сказал он и побежал к старой водонапорной башне. У фундамента башни уже стояла Лера и разглядывала пятно под ногами.

–С кем ты разговаривал? – спросила она.

–Странный какой-то, извращенец, наверное, зато жвачку дал, – Максим открыл рот и показал на языке бледно-розовую массу.

Со стуком тронулись вагоны, на них тревожно посмотрела Лера.

–Вот, тут птенчик был, – она ткнула кроссовком на бурое пятно, окружённое остатками светло-коричневой скорлупы, – выпал из гнезда.

–Ага, выпал, много таких здесь. Ну ты видела? Как я и говорил, засыпали.

–Видела, – ответила Лера, – я вообще бабушке обещала помочь с яблоками, но совсем забыла, побегу домой.