Проводник

Глава

Проводник.

Введение

Пространство над планетой задрожало.

Это не было похоже на взрыв или вспышку — скорее на едва заметное колебание, словно кто-то бросил камень в неподвижную гладь пруда, только прудом была сама ткань реальности. Звёзды, до того сиявшие ровным, холодным светом, на мгновение смазались, растеклись по чернильному фону, а затем вернулись на свои места, будто ничего и не случилось. Если бы в этот миг кто-то из астрономов смотрел в телескоп именно на этот участок неба, он бы заметил аномалию — кратчайшую, почти неуловимую флуктуацию, которую списали бы на помехи в аппаратуре. Но никто не смотрел. Никто не заметил.

«Лазурит» вышел из складки.

Корабль Эйло'Ра не был построен — он был выращен. Не из металла, не из композитов, не из каких-либо материалов, известных человеческой науке. Он рос, как растёт кристалл в глубине пещеры: слой за слоем, тысячелетиями, подчиняясь не физическим законам, а направляющей воле Плетения. Его корпус напоминал готический собор, застывший в вечности, — острые шпили, ажурные арки, витражи, сквозь которые просачивался не солнечный свет, а сияние далёких звёзд. Но при этом он был живым. Дышал. Пульсировал в такт ритмам, которые невозможно было услышать, но можно было почувствовать.

Сейчас он висел над северным полушарием Земли, невидимый для радаров, для спутников, для любых приборов, созданных человеческой цивилизацией. Его истинная форма была скрыта за многослойной завесой Плетения, искажавшей не только свет, но и само пространство-время. Ни один сигнал не мог пробиться сквозь этот кокон. Ни один взгляд не мог его обнаружить. Для внешнего мира «Лазурит» просто не существовал.

Внутри корабля не было стен в привычном понимании. Пространство здесь подчинялось мысли — не всегда сознательной, иногда интуитивной, глубинной. Оно перетекало из зала в коридор, из коридора в бездну, повинуясь не архитектурным планам, а текучему сознанию обитателей. Пол под ногами был абсолютно прозрачным, и сквозь него открывался вид на Землю — голубую, в белёсых разводах облаков, медленно вращающуюся в бархатной черноте. Планета казалась беззащитной, висящей в пустоте, словно забытый кем-то рождественский шар.

Принцесса Альма стояла у самого края прозрачного пола и смотрела вниз. Она не шевелилась уже несколько часов, погружённая в свои мысли — или в то, что у Эйло'Ра заменяло мысли. В человеческом облике она походила на девушку лет двадцати, с неестественно правильными, почти математически выверенными чертами лица, которые казались бы искусственными, если бы не печальная мягкость в уголках губ. Её пепельные волосы не шевелились, хотя по залу то и дело пробегали лёгкие сквозняки. Но периодически по её коже пробегала рябь — словно цифровая помеха, выдававшая истинную природу. Она не была человеком. Она была энергией, заключённой в биомеханическую оболочку. Оживший витраж. Существо, которое видело рождение и смерть галактик, а теперь стояло и смотрело на один-единственный мир, затерянный среди миллиардов.

— Ты опять не спала.

Голос прозвучал не в ушах, а прямо внутри сознания Альмы — мыслеобраз, переданный через Плетение. Она узнала его мгновенно, как узнают голос отца даже в шумной толпе. Отец. Верховный Хранитель. Она не обернулась.

Хранитель приблизился и замер рядом, на расстоянии вытянутой руки. Его оболочка была старше, массивнее, сотканной из глубокого сапфирового света, пронизанного серебряными прожилками, словно древний мрамор. Когда-то этот свет внушал Альме покой и чувство защищённости. Теперь — только холод и смутную тревогу. Что-то изменилось за последние столетия. Или, может быть, изменилась она сама.

— Я видела это снова, — произнесла она вслух. Человеческая речь всё ещё давалась ей с трудом — слишком медленная, слишком несовершенная для существа, привыкшего обмениваться мыслеобразами за доли мгновения. Но сейчас ей хотелось говорить именно так. Медленно. Весомо. Чтобы каждое слово падало, как камень в воду. — Третье видение за цикл. Солнце выбрасывает протуберанец. Не обычный — колоссальный, чудовищный, словно сама звезда взбесилась. Он достигает планеты через тридцать четыре часа. Атмосфера вспыхивает, как сухой трут. Океаны выкипают за минуты, обнажая безжизненное дно. Я чувствовала их страх, отец. Восемь миллиардов голосов. Восемь миллиардов индивидуальных сознаний, каждое из которых до последней секунды надеялось на чудо. Они кричали. И никто их не услышал.

Она замолчала, и тишина в зале стала почти осязаемой. Где-то в глубине корабля беззвучно пульсировала сердцевина — источник Плетения, невообразимо сложная структура, сплетённая из квантовых струн, позволявшая манипулировать реальностью. Для Эйло'Ра она была так же естественна, как дыхание для человека. Для людей же… для людей она была смертельным ядом.

— Это один из вероятностных коридоров, — отозвался Хранитель. Его мыслеобраз был ровным, но Альма, знавшая отца тысячелетиями, уловила в нём тень напряжения. — Не приговор. Ты знаешь правила Плетения. Будущее не зафиксировано. Оно текуче, как сама реальность. Можно изменить события. Можно выбрать другой путь.

— Вероятность — девяносто семь процентов. Я проверяла трижды. Три независимых расчёта. Ошибка исключена.

Хранитель не ответил. Альма перевела взгляд на планету, плывущую под ногами. Облака медленно ползли над Сибирью, над Уралом, над бескрайними российскими просторами. Где-то там, внизу, люди занимались своими делами: любили, ссорились, рожали детей, строили планы на будущее, не подозревая, что никакого будущего у них может не быть.

— Мы можем погасить вспышку, — произнесла она, не оборачиваясь. — Технически это несложно. Плетение позволяет перераспределить энергию звезды, отвести протуберанец в сторону. Можем эвакуировать часть населения — процентов десять-пятнадцать, не больше. Можем предложить ассимиляцию в Хор — но это, по сути, та же смерть, только растянутая во времени. Но…

— Но они не готовы.

— Они никогда не будут готовы! — Альма резко повернулась к отцу, и её оболочка на миг утратила стабильность, пойдя золотистыми волнами. — Ты знаешь, что произошло с последней контактной группой. Трое добровольцев. Трое лучших умов человечества — физик, нейробиолог, лингвист. Мы показали им лишь основы Плетения, лишь малую толику того, что доступно нам. Один ослеп — физически, полностью, — но взамен начал видеть прошлое. Он видит все смерти своих предков, всех до единого, вплоть до первобытных охотников, раздавленных мамонтами. Он не может остановить этот поток. Он сходит с ума от боли. Второй ушёл в Хор и не вернулся — его личность просто растворилась, отец. Растворилась, как капля чернил в океане. Мы даже не можем восстановить его индивидуальность. Третья… — она запнулась. — Третья сидит в изоляторе и уже четвёртый месяц рисует уравнения, от которых у наших математиков перегрузка ядра. Она гениальна — её расчёты опережают нашу науку на тысячи лет. Но её рассудок разрушен. Она не узнаёт себя в зеркале. Она не помнит своего имени.

— Мы предупреждали их правительства о рисках, — тихо сказал Хранитель. — Мы объяснили, что контакт с Плетением без подготовки смертелен для человеческой психики. Они согласились на условия.

— Предупреждали, — горько усмехнулась Альма. — А они увидели в этом оружие. Их военные уже год ведут тайные переговоры с Аш-Кара. Ты знаешь об этом? Они готовы продать собственную планету за обещание силы.

При упоминании Аш-Кара по оболочке Хранителя прошла тёмная волна — быстрая, почти незаметная, но Альма уловила её. Она отметила этот момент где-то в глубине сознания: отец реагирует на это имя иначе, чем на любое другое. В его реакции был не просто гнев или страх. Было что-то глубже. Вина? Стыд? Она отложила эту мысль на потом.

— Я искала решение, — сказала она, вытягивая руку. Пространство перед ней пошло рябью, и из пустоты соткался сгусток золотистого света, который быстро развернулся в сложную голографическую карту звёздного сектора. — Перебрала четырнадцать тысяч зарегистрированных цивилизаций, существующих ныне и существовавших в прошлом. Искала биологические виды с естественной нейроустойчивостью к Плетению — такой, чтобы их разум мог служить буфером без разрушения. Таких нет, отец. Ни одного. Все известные формы жизни, включая нас, либо невосприимчивы к Плетению вовсе, либо разрушаются при контакте. Третьего не дано.

— И?

— И я расширила поиск на генетические аномалии внутри самой человеческой популяции. — Карта сменилась изображением двойной спирали ДНК, которая начала вращаться, подсвечивая отдельные участки. — Мутация GRF-7Q. Чрезвычайно редкая — встречается у одного на двести миллионов. Носитель полностью невосприимчив к ментальной перегрузке. Его мозг способен обрабатывать Плетение так же естественно, как наш — как человеческий мозг обрабатывает зрительные образы. Он может служить буфером, переводчиком между Плетением и человеческим разумом, не разрушаясь при этом.

— Теоретически, — уточнил Хранитель, но в его голосе уже слышалась осторожная надежда.

— Практически. Я нашла одного. Живого. Здесь, на Земле.

Голограмма свернулась, и перед ними возникло изображение человека. Мужчина, около тридцати пяти лет. Смуглое, обветренное лицо с трёхдневной щетиной, делавшей его старше. Уставшие глаза, в которых читалась не злоба и не печаль, а какая-то глубокая, всеобъемлющая пустота. Одет в дешёвую тёмную куртку, явно купленную на рынке. Сидит за рулём старого автомобиля — марка неразличима, видно только потёртый руль да сломанный подлокотник. За окном машины — бесконечная московская пробка. Он смотрит в неё, но взгляд его направлен куда-то дальше, сквозь машины, сквозь дома, сквозь саму реальность.

— Игорь Пиров, — произнесла Альма, и в её голосе прорезалась странная, незнакомая ей самой интонация — не то сочувствие, не то затаённая надежда. — Тридцать пять лет. Бывший военный. С 2005 по 2007 год числился пропавшим без вести в Чечне. Затем — амнезия, полная потеря памяти, реабилитационный центр, гражданская жизнь. Последние десять лет работает таксистом. Живёт в районе Люблино, Москва, в съёмной однокомнатной квартире. Друзей нет. Связей нет. Прошлого нет. Он даже не помнит, что с ним делали в детстве.

— Пустой, — констатировал Хранитель. В его голосе не было осуждения — только печальная констатация факта.

— Именно. — Альма приблизила изображение, словно пытаясь разглядеть в лице этого уставшего человека нечто, скрытое от обычного взгляда. — Он понятия не имеет, кто он такой. Понятия не имеет, что его геном — ключ к спасению целого вида. Что от его решения — согласиться или отказаться — зависит судьба восьми миллиардов разумных существ. Девяносто семь процентов, отец. Через три года эта планета умрёт, а он будет сидеть в пробке, слушать радио и думать о том, успеет ли он оплатить кредит за машину. Если мы не…

Она замолчала на полуслове.

Изображение Игоря дрогнуло. По голограмме пробежали помехи — не те, что бывают при сбое техники, а какие-то иные, глубинные. А затем картинка развернулась, словно кто-то повернул камеру, и Альма увидела то, чего не должно было быть в этом файле. Видение, пробившееся сквозь Плетение, как острый луч света пробивается сквозь туман. Другой Игорь. Не тот, что сидит в машине, глядя в пробку. Этот Игорь смотрел прямо на неё. Прямо сквозь время и пространство, сквозь слои реальности, сквозь саму ткань Плетения. Его глаза, только что пустые и отстранённые, вдруг наполнились осмысленностью. И в них было понимание — глубокое, почти пугающее.

— Ты тоже слышишь их? — спросил он. Голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании Альмы — точно так же, как голос Хранителя, как голоса Эйло'Ра. Но этот голос был человеческим. Тёплым. Живым.

Альма отшатнулась. Видение исчезло так же внезапно, как появилось. Она стояла, прижав руку к груди — жест, совершенно не свойственный её расе, — и чувствовала, как внутри что-то дрожит.

— Что? — Хранитель шагнул к ней. Его оболочка вспыхнула тревожным синим. — Что ты увидела?

— Он… — Альма сглотнула. Впервые за тысячи лет существования она не могла подобрать слов. — Он увидел меня. В ответ. Отец, Плетение не даёт обратной связи. Мы транслируем, но не принимаем отклик от разумов низшего порядка. Это невозможно. Невозможно, если только он не…

— Проводник, — закончил Хранитель. Его голос в сознании Альмы прозвучал глухо, почти испуганно — эмоция, которую она не слышала от отца никогда. — Не просто носитель мутации. Не просто устойчивый к Плетению. Полный Проводник. Первый за четыре миллиона лет.

Где-то глубоко в недрах «Лазурита» что-то изменилось. Пространство корабля, всегда послушное воле Эйло'Ра, на мгновение пошло трещинами — тонкими, как паутина, — и Альма поняла: это не её эмоции. Это эмоции отца, прорвавшиеся сквозь его контроль. Верховный Хранитель, древнейший из Эйло'Ра, существо, видевшее рождение Вселенной, сейчас испытывал не просто удивление. Он боялся.

— Ты знаешь о нём, — прошептала Альма. — Ты знал с самого начала. Знал — и молчал.

Хранитель не ответил. Его молчание было красноречивее любого признания.

Альма снова перевела взгляд на голограмму. Игорь Пиров всё так же сидел в своей машине. Обычный человек. Тысячи таких в этом городе, в этой стране, на этой планете. Но теперь она видела то, чего не замечала раньше. Вокруг него, едва различимая, пульсировала аура — слабая, почти призрачная золотая нить, уходящая в само Плетение реальности, связывающая его с чем-то гораздо большим, чем он сам.

— Я спущусь к нему, — сказала она.

— Альма, ты не понимаешь…

— Нет, отец. — Она повернулась, и её оболочка вспыхнула алым — цветом решимости, смешанной с гневом. — Это ты не понимаешь. Ты что-то скрываешь. От меня. От Хора. Ты знал о мутации GRF-7Q. Знал о проекте «Нейрон» — о том, как люди пытались создать Проводника почти сорок лет назад. Знал о детях, которые умирали в лабораториях. И ты молчал. Ты защищал не равновесие — ты защищал свою тайну.

— Я защищал равновесие, — повторил Хранитель, но его голос звучал уже не так уверенно.

— Какое равновесие?! — аура вокруг Альмы вспыхнула с новой силой, и по залу пробежала волна жара. — Через три года здесь будет пепел. Аш-Кара уже здесь — они плетут свои сети, они охотятся, отец. Они ведут переговоры с правительствами, они обещают им власть над Плетением, и те, глупцы, верят. А человек, который способен всё изменить, единственный, кто может стать мостом между нами и людьми, — он сидит в пробке и слушает радио! Потому что мы, великие и мудрые Эйло'Ра, боимся нарушить какой-то дурацкий протокол!

Она шагнула к самому краю прозрачного пола. Земля внизу была безмятежна — облака всё так же плыли над Сибирью, над Москвой, над Люблино. Где-то там, в этом гигантском муравейнике, ничего не подозревающий Игорь Пиров включил поворотник и свернул во двор. Он не знал, что его жизнь вот-вот изменится навсегда. Что на него возложена миссия, которая не снилась ни одному человеку. Что он — ключ. Мост. Проводник.

— Ты не остановишь меня, — тихо сказала Альма.

Она подняла руку. Пространство перед ней послушно раскрылось, и прямо в центре зала возник туннель — идеально ровный, сотканный из чистого золотого света. Складка, соединяющая орбиту с поверхностью. Прыжок через сотни километров за одно мгновение.

— Я и не собираюсь, — ответил Хранитель.

В его голосе прозвучало что-то, чего Альма не слышала раньше. Тоска? Обречённость? Или, может быть, гордость за дочь, которая оказалась смелее его?

— Но знай, — продолжил он, и его мыслеобраз стал тяжёлым, как камень, — когда Проводник пробудится окончательно, пути назад не будет. Ни для него. Ни для тебя. Ты готова к тому, что он увидит в тебе? К тому, что ты увидишь в себе, когда посмотришь на себя его глазами?

Альма замерла на пороге складки.

Перед её внутренним взором снова встало видение: лицо Игоря. Его голос, пробившийся сквозь время и пространство. «Ты тоже слышишь их?» Что он имел в виду? Какие голоса? Почему его взгляд был таким… спокойным? Не испуганным, не удивлённым — понимающим. Как будто он ждал её всю жизнь. Как будто знал, что она придёт.

— Я готова, — сказала она.

И солгала. Но это была ложь, без которой невозможно сделать шаг в неизвестность.

Она вошла в свет. Туннель схлопнулся за её спиной с тихим, почти музыкальным звоном, и в зале снова воцарилась тишина.

Верховный Хранитель остался один. Он стоял над планетой — древний, как само мироздание, расколотый надвое в незапамятные времена, связанный страшной тайной, которую он не мог доверить даже собственной дочери. Он знал: когда Альма узнает правду — всю правду, без умалчиваний, — всё изменится. И, возможно, она никогда его не простит.

Но ещё больше он боялся другого.

Что Игорь Пиров — не просто Проводник. Что он — зеркало, в котором отразится всё, что Эйло'Ра пытались забыть. И что это отражение окажется слишком страшным, чтобы в него смотреть.

Глава 1. Пустой

20.10.2017

Октябрь в Люблино пах бензином, мокрым асфальтом и чьей-то подгоревшей яичницей. Этот запах пробивался даже сквозь закрытые окна — настырный, густой, какой-то коммунальный. Игорь Пиров не любил этот запах, но привык к нему. Как привыкают к шраму на колене — помнишь, откуда взялся, но уже не замечаешь.

Он сидел в своём стареньком «Солярисе» с оторванным подлокотником и смотрел на светофор. Светофор смотрел в ответ красным, равнодушным глазом. Они играли в эту игру каждое утро — кто кого перетерпит. Пока что счёт был ничейным. Игорю иногда казалось, что светофор — это такое особенное московское божество, мелкий дух пробок и опозданий, который питается человеческим раздражением. Он даже имя ему придумал — Красноглаз. Глупость, конечно. Но когда сидишь в машине по десять часов в день, поневоле начинаешь населять мир духами.

В салоне пахло освежителем «Ёлочка» — дешёвым, химическим, с запахом, который въелся в обшивку ещё при прошлом владельце. Игорь иногда думал, что, если когда-нибудь продаст эту машину, новый хозяин всё равно будет чувствовать эту «Ёлочку». Она стала частью автомобиля, как пятая дверь или третья педаль. Картонная ёлочка болталась на зеркале заднего вида, выцветшая до бледно-зелёного, почти белого цвета. Он не помнил, когда в последний раз её менял. Да и зачем? Запах уже не зависел от картонки. Он был везде — в сиденьях, в ковриках, в его собственной одежде.

По радиодиктор бодро рассказывал о грядущем похолодании. «Столбик термометра опустится до плюс семи, возможны заморозки на почве», — вещал он таким тоном, будто сообщал результаты лотереи. Игорь представил себе этого диктора — наверняка сидит в тёплой студии, в рубашке с коротким рукавом, пьёт кофе из картонного стаканчика. И вещает про заморозки. А ты тут сиди, мёрзни.

Он не слушал. Он смотрел на лобовое стекло, на капли дождя, которые собирались в дорожки и ползли вниз, сливаясь друг с другом, как живые.

Пробка не двигалась уже семь минут. Игорь проверил время на телефоне — 8:47. Час пик. Москва просыпалась и выползала на дороги. Тысячи машин. Тысячи людей. И каждый думает, что его дела — самые важные.

— Давай, родимая, — пробормотал он, постучав пальцами по рулю. — Зелёный — это когда едут. Это такой цвет. Между жёлтым и… ну, ты знаешь.

Светофор не реагировал. Сзади кто-то посигналил — длинно, истерично, будто от этого что-то могло измениться. Игорь взглянул в зеркало заднего вида. Там, в отражении, маячил чёрный джип с тонированными стёклами. Машина была огромной, как катафалк, и такой же мрачной. На капоте блестели капли дождя. Из-за руля выглядывал мужчина в дорогом костюме — даже через два стекла было видно, как он бесится. Лицо красное, рот открыт в беззвучном крике. Наверное, орёт в телефон или просто так, в пустоту. Игорь видел таких людей каждый день. Они всегда спешили. Всегда злились. И никогда не понимали, что от их злости пробка не рассосётся.

— Ну-ну, — усмехнулся Игорь. — Попробуй взлететь.

Он не торопился. За десять лет в такси он научился главному: пробка — это не проблема. Это состояние. Как погода. Как настроение. Можно нервничать, дёргаться, тратить нервы — а можно просто ждать. Игорь предпочитал второе. Нервы ему ещё пригодятся. Для чего — он не знал, но интуиция подсказывала: пригодятся.

Он посмотрел на свои руки, лежащие на руле. Руки таксиста. Пальцы с въевшейся грязью под ногтями, которую не отмыть никаким мылом. На тыльной стороне ладони — тонкий белый шрам, происхождение которого он не помнил. Таких шрамов у него было много. Они покрывали его тело, как карта неведомой страны — вот здесь, на предплечье, круглый ожог; здесь, на боку, длинная полоса от ножа; здесь, на голени, след от пули. Он смотрел на них иногда по вечерам, перед сном, и пытался вспомнить. Не получалось.

Наконец светофор моргнул, переключился на зелёный. «Солярис» нехотя покатился вперёд, переваливаясь через ямы, как старый корабль через волны. Подвеска скрипнула — жалобно, протяжно. Надо бы заехать к Артемию, пусть посмотрит. Игорь вывернул руль, объехал припаркованную у тротуара «Газель», из которой выгружали коробки. Грузчики — двое крепких парней в серых футболках, несмотря на холод, — таскали коробки с какими-то овощами. Судя по запаху, лук. Острый, щиплющий нос запах проник в салон, перебил даже «Ёлочку». Игорь поморщился и нажал кнопку стеклоподъёмника. Стекло дёрнулось и замерло. Он нажал ещё раз — стекло нехотя поползло вверх.

Машина умирала. Медленно, но, верно. Как и всё в этом городе. Как и он сам.

День начинался обычно. Заказ — подача — заказ — подача. Конвейер. Бесконечная лента, которая тянется из ниоткуда в никуда.

Он любил эту работу. Нет, не так. Он прятался в ней. В её монотонности. В бесконечной смене лиц на заднем сиденье — лица мелькали и исчезали, не оставляя следа. Студенты с рюкзаками, набитыми учебниками и надеждами. Пенсионерки с клетчатыми сумками, из которых торчали стебли зелёного лука. Бизнесмены в дорогих костюмах, пахнущие одеколоном и деньгами. Пьяные парочки, которые целовались на заднем сиденье, забывая, что их видно в зеркало. Все они что-то говорили, смеялись, ругались, плакали. А он просто вёз их из точки А в точку Б. И ни одна из этих точек не была его собственной.

Это устраивало Игоря. Больше, чем устраивало. Это было единственное, что держало его на плаву. Рутина. Повторяемость. Предсказуемость. Как сказал бы его армейский психолог (был у него такой? или не было?): «Ритуалы помогают структурировать хаос». Вот его работа и была таким ритуалом. Ежедневным. Ежечасным. Спокойным.

Иногда, впрочем, память подбрасывала фокусы.

Вот и сейчас — он ехал по Краснодонской, проезжал мимо старой девятиэтажки с граффити на торце — кто-то нарисовал огромного синего кита, — и вдруг…

Песок. Много песка. Он везде — во рту, в глазах, под ногтями. Солнце палит так, что воздух дрожит, искажая очертания предметов, превращая реальность в дрожащее марево. Он лежит на спине, смотрит в небо — неестественно синее, выцветшее. Где-то рядом кричат. Кажется, его зовут по имени. Или не его. Он не помнит. Крики разносятся эхом, отражаются от невидимых скал, искажаются до неузнаваемости. «Игорь! Игорь!» — или это ветер?

Рывок.

Игорь моргнул. Девятиэтажка осталась позади. Синий кит на стене насмешливо смотрел ему вслед своим нарисованным глазом. В салоне всё так же пахло «Ёлочкой». Радио бормотало про курс валют — доллар поднялся на две копейки, евро упал на три. Новость дня. Руки лежали на руле — спокойные, уверенные. Пальцы не дрожали. Только на лбу выступил холодный пот.

Он выдохнул. Медленно. С чувством. Как учили на курсах дыхательной гимнастики — ещё одно воспоминание, происхождение которого терялось в тумане.

Такие вспышки случались редко, но метко. Обрывки прошлого — его собственного? чужого? — всплывали без предупреждения, как утопленники. Как тела, которые вода через какое-то время возвращает на поверхность. Они были раздутыми, обезображенными, неузнаваемыми. Он никогда не мог ухватить их, рассмотреть. Только ощущение: песок, жара, крик. И ещё что-то, чему он не находил названия. Тревога? Вина? Страх? Всё сразу, смешанное в один неразборчивый комок.