Школьные ботинки

Глава I. Самое первое сентября.

Солнечным сентябрьским утром 1975 года, в сопровождении мамы, в новеньком сером костюме, в новых черных ботинках, с огромным дурацким портфелем бордового цвета, и с букетиком астр, увядающих на глазах, я пошел первый раз в школу. За спиной остались три чудовищных года садика, с мрачными воспоминаниями о постоянном принуждении, и исполнении чужих требований – строиться, кушать, спать, гулять на площадке с верандой, играть, и участвовать в разных идиотских мероприятиях.

Мне, родившемуся в семье с любящей бабушкой, и не знавшему с ее стороны ограничений в свободе, было особенно тяжело социализироваться в любом коллективе, особенно с тоталитарной властью чужих для меня людей. Все детские учреждения того времени, по структуре и методам воспитания, были зеркально похожи – одна и та же авторитарность управления, людоедская коллективная ответственность, и полное презрение к мнению индивидуума. К середине семидесятых от последствий Хрущевской оттепели в СССР мало что осталось, а вот наследие культа личности, и теория воспитания Макаренко никуда не ушли, и только продолжили развиваться.

Любая семья, как «ячейка общества», отражала суть взаимоотношений, как в самом этом обществе, так и в государстве в целом. Чтобы граждане вдруг не усомнились, и не забыли кто тут главный, наша страна была увешана «наглядной агитацией», напоминавшей, что только коммунистическая партия Советского Союза, и ее ставленники являются «умом, честью, и совестью» эпохи, и их требования обязательны к исполнению, без вариантов. Образ внешнего врага – англосаксов, буржуев, капиталистов и империалистов - успешно применялся для дрессировки объединения граждан вокруг власти.

Политика партии экспоненциально транслировалась и в семью. Много лет спустя, мой старший сын, как-то особенно для него откровенно признался, что до семнадцати лет он жил не свою, а чужую жизнь – тупо подчиняясь воле матери, бабки, школьных педагогов, выполняя их требования и распоряжения. Нравится ему это, или нет – никто не спрашивал. Да и зачем ? Все равно его мнение ничего не значило, и ничего не меняло. Так было и со мной, и со многими другими детьми, и таковы были традиции, принципы и методы воспитания в Советском Союзе. Подросший ребенок как то вскользь упомянул, что его детство было сложное - как «нечестный уровень» в компьютерной игре «Солдат Удачи» - там, где шансов пройти этот этап и выиграть, ввиду изначально несправедливых условий – практически не было. Идеально точное сравнение.

Мое настроение первого сентября, как и осенняя погода - вдруг сменявшая яркое солнце на серые облака и моросящий противный дождь, прыгало от радости расставания с проклятым детским садом, до ноющей грусти от приближающейся очередной неволи - школьной жизни. Осенний дождь прибивал пыль на асфальте, оставляя следы капель, а первые желтые листья, шуршащие от ветра вдоль свежевыкрашенных бордюров - нагоняли тоску. Ни в какую школу, естественно, мне идти не хотелось, но моего мнение никого не интересовало. Решение было давно принято, и обсуждению не подлежало.

Мои родители, как и большинство родителей того времени, не отличались особым гуманизмом в воспитании. Воспитывали меня довольно просто – ругали и били регулярно, больно, и за все подряд, особенно отец – выдирал мне уши, до хруста сжимал кисти рук, не утруждая поиском ремня – порол чем попало. Мать тоже не сильно отставала от него, используя все, что попадалось под руку – выбивалку для ковра, мокрое полотенце, или тапок с резиновой подошвой. Они пытаясь воспитывать меня «как положено», дабы вырастить достойного строителя коммунизма, и оградить в будущем от всяких вредных привычек. Ну, и в целом, для соблюдения дремучих скрепных традиций предков «как в старину», как и для самоутверждения в своих амбициях «хороших родителей».

Не имея возможностей физически защититься, как и пожаловаться кому-то, от боли, обиды и несправедливости, давясь слезами - я назло делал так, как считал нужным, если позволяли обстоятельства. Меня снова ругали, снова били, я замыкался в себе, но смириться с таким положением дел не мог. В тот год, когда я пошел в школу, родился мой младший брат – очаровательный, но очень болезненный малыш, и почему-то родители на мне вымещали и его страдания, и свои горести и обиды, как-то особенно люто. Не то, чтобы мои папа и мама были какими-то выдающимися злобными садистами - просто их родители по отношению к ним, применяли те же дикие средневековые методы воспитания, а они даже не задумывались – плохо это, или хорошо. Так было положено.

Надо ли говорить о том, что все усилия моих папы и мамы, с их приемами и педагогическими методами, не привели к ожидаемым результатам. Скорее, наоборот - я только обозлился на родителей, и особенно на отца. Мать иногда пыталась вести со мной душеспасительные воспитательные беседы, но отец всегда резюмировал свое разочарование во мне – насилием, презрением и оскорблениями. И когда мне было шестнадцать, в очередном конфликте с отцом - я просто взял в руки гвоздодер, а папа понял, что я вырос, и дальше меня воспитывать уже поздно. В общем, послушным ребенком я не был изначально, поэтому школу воспринимал – как очередное неизбежное ограничение свободы, со всеми прилагающимися атрибутами – правилами, формой, портфелями, учебниками и тетрадками.

Школа была совсем не старая, но уже довольно потрепанная. К новому учебному году покрасили все, что только было можно, включая ругательные и мало информативные надписи учащихся по цоколю здания. Атмосфера в фойе и в коридорах напоминала гудящий колхозный рынок в выходной день – все куда-то двигались, галдели, толкая друг друга и наступая на ноги. В классе было душно, воняло свежей масляной краской, а солнце в тот день, как нарочно -особенно рьяно дразнилось в окно испепеляющими жаркими лучами. Какие-то чужие дети бегали, орали, дрались и суетились, как обезьяны перепрыгивая с парты на парту – выбирая места. Многие из них, в отличие от меня, были знакомы друг с другом. В общей неразберихе я совсем растерялся - меня толкали, и я не мог найти себе место, пока не пришла учительница – кучерявая некрасивая тётка, лет тридцати пяти, с хриплым каркающим голосом, золотым зубом, и родинкой на левой щеке - похожая на цыганку.

Увидев учительницу, разыгравшиеся дети притихли, быстро расселись кто куда успел, и выпучили глаза в ожидании дальнейших распоряжений педагога. Все места в классе были заняты тридцатью четырьмя новыми учениками. Посадили меня за одну парту с яркой девочкой-брюнеткой, с двумя хвостиками по бокам аккуратной головки, и воздушными, ослепительно белыми бантиками. Драться она не собиралась, что меня немного успокоило. Глядя на нее, я тоже сложил руки «полочкой», и приготовился слушать, что будет дальше.

Удивительно то, что именно свой первый класс я почему-то, очень плохо помню - ни имени учительницы, ни одноклассников. Время тогда пронеслось каким-то особенно шальным ураганом, смешавшим многочисленные события: лица людей, калейдоскоп впечатлений, фрагментарно стирая воспоминания.

А эту девочку я хорошо запомнил, хоть и пересадили ее от меня на следующий же день. Отчетливо помню даже то, как нас заранее предупредили о фотографировании, чтобы мы все были нарядными - а она пришла в черном фартуке, и ее за это ругали. Бедняжка чуть не плакала, но надеть чужой белый фартук отказалась. Мне было жаль ее. Так и осталась она на той фотографии, и в моей памяти в аккуратном черном школьном фартуке. Пятьдесят лет спустя нашел ее страницу на «Одноклассниках» - она стала учительницей. Но писать я ей уже ничего не стал. Да и зачем…

Не понимая, чего именно от меня в конечном итоге все требуют, ошалев от неожиданно свалившихся новых обязанностей, и непонятных требований, учиться я начал ужасно. Я и сам это понимал, сравнивая свои первые тройки и четверки, с пятерками ничем не выдающихся одноклассников, но какого-то внятного и правильного алгоритма поведения у меня тогда не складывалось. Моя первая учительница, взаимно невзлюбила меня с самого начала, занижая оценки, и при первой же возможности, публично унижала меня своими тупыми язвительными комментариями по любому поводу. Было очень обидно, и я стал вести себя по принципу: «назло бабушке – отморожу уши». Думаю, что не сделаю большого открытия, если скажу о том, что модная на сегодня проблема «детских травм» - отнюдь не выдумана шарлатанами психологами – она реально существует. И они с нами навсегда.

Соответственно, первыми моими друзьями стали такие же, как и я – непослушные троечники, вместе с которыми я и выражал свой протест советской системе начального школьного образования посильными методами. Ожидаемо, пошли двойки, вызовы родителей в школу, ну и пропорционально усилились домашние репрессии, в нагрузку к кривым палочкам в прописях, и глупым задачкам по математике. Школьная форма, с такой тщательностью подобранная накануне первого сентября, изнашивалась не по дням, а по часам – покрывалась пятнами силикатного конторского клея, комбижиром школьной столовой, заплатками на дырках, и всем тем, что может найти любознательный мальчишка в своей повседневной жизни. Отец смотрел на меня с разочарованием, как на свой неудачный проект, мать охала и ахала от того, «в кого я такой уродился», а я просто пытался жить свою жизнь так, как умел.

Слякотная осень сменилась снежной зимой, я понемногу стал понимать свои права и обязанности - чего от меня ждут в школе и дома, а в выходные, сделав уроки, убегал на улицу, пока родители были заняты младшим братом. Жили мы тогда уже в своей отдельной двухкомнатной квартире, где я делил одну из них с младшим братиком. Иногда в выходные мама ходила со мной в рощу кататься на лыжах, или на коньках в дворовую хоккейную коробку, что было для меня настоящим праздником. Отцу всегда было некогда, он скрывался от тяготившего его семейного быта на работе, появляясь поздно вечером, чтобы проверить дневник и домашние задания. Признаться, меня это только радовало – меньше времени он тратил на мое воспитание.

Все свободное от уроков время я посвящал изучению близлежащих окрестностей, вокруг своей серой панельной пятиэтажки, и на первые, появившиеся от сдачи молочных бутылок карманные деньги, покупал в кулинарии коржики, лимонад и соки. Это доставляло радость вкуса, и ощущение самостоятельности. Весной многие дети играли в «ножички» на первых проталинах. Чертили мелом «классики» на асфальте, пиная битку в виде банки от обувного крема или конфет «Монпансье». Самые отчаянные уже играли на деньги - в «Гоп», ударяя, сэкономленные на школьных обедах, монетки об асфальт, чтобы перевернуть с «орла» на «решку». Такая игра взрослыми не поощрялась ни в школе, ни дома. Помню, что за нее, мне как-то особенно сильно прилетело от матери. Когда пригревало солнце, и журчали первые весенние ручьи, надев холодные резиновые сапоги, мы увлеченно пускали в полноводные быстрые потоки - спички-кораблики, сопровождая их через лужи грязного талого снега. На мокрые ноги, сопли и температуру дети обращали внимание в последнюю очередь – когда было уже поздно.

Дома больных детёнышей родители засовывали под колючее шерстяное одеяло над кастрюлей, с паром от горячей картошки, погружая ноги в тазы с растворенной в кипятке горчицей. Ставили на спину банки, от которых образовывались страшные фиолетовые синяки. Когда совсем становилось плохо – кормили димедролом и пенициллином. Или отправляли на скорой в больницу, на две недели - в стационар без родителей. Мало веселого было в этом. Еще у нас во дворе была детская площадка, с циклопическими железными качелями, способными убить даже взрослого человека, и покалечившими не одного ребенка. Обсосанная собаками песочница, с кривым деревянным навесом – грибком, странная металлическая конструкция с кольцом и лесенками, и пара загаженных местными алкашами убогих скамеек. Других развлечений во дворе просто не было. Совсем.

На память о моем первом классе, у меня осталась одна большая групповая черно-белая фотография, в формате ритуальной керамики, с аппликациями «советского фотошопа», с тридцатью четырьмя овальными лицами, и назидательной надписью: «Знания – большое богатство» и, что если ими настойчиво овладевать, то когда-нибудь, можно сделать мир лучше, в чем ни тогда, ни сейчас я был не уверен. Дома много лет хранился и огромный бордовый портфель, с двумя замками, в который помещались молоток, ножовка, пассатижи и гвозди.

В конце учебного года, сюрпризы не закончились. Не по тому, что я и три мои одноклассника, жившие в одном доме, были какими-то особенными негодяями, а по тому, что наша панельная пятиэтажка, как выяснилось, оказалась ближе ко второй школе, и нас перевели в новом учебном году, в нее. Предстояло в очередной раз адаптироваться к новым условиям, в новом коллективе, что естественно, ни детей, ни родителей не радовало. Единственным плюсом во всем этом - была возможность послать в известном направлении школьную практику, чем мы дружно и воспользовались. Впереди были первые школьные летние каникулы, и думать о проблемах мне совсем не хотелось.

Все в моей жизни развивалось как обычно, предсказуемо – по ситуации. Родители были заняты младшим братиком, а я был предоставлен сам себе, и шарахался с дворовыми мальчишками в ближайших окрестностях. Зарабатывали карманные деньги тогда все дети примерно одинаково – оставляя сдачу от покупок в магазинах, и сдавая молочные бутылки. Тратили заработанное тоже без изысков – покупая коржики, пирожные, лимонад и булочки в ближайшем гастрономе. Но долго «гонять собак» в городе мне не пришлось, ввиду того, что папа - под предлогом помочь стареющей бабушке в другом городе, планировал свалить туда на месяц отдохнуть от семейных забот, прихватив меня с собой для приличия. Я не возражал, а очень даже поддерживал такое развитие событий, чтобы хоть на время покинуть «ненавидимый прокуратором город».

Дело в том, что родился и прожил первые свои годы, я в совершенно других условиях. Это довольно большой город, в котором у нас был свой частный дом, разделенный пополам на двоих братьев – моего отца и дядьку – его брата. Регион был богатый, теплый, щедрый на солнце, и любые овощи и фрукты, в отличие от Поволжья. Но, волею судьбы, и моих вечно конфликтующих родителей, я оказался далеко и от своего дома, и от любящей бабушки, которая заслуженно, и по возрасту, являлась главой двух семейств своих сыновей. Она была для меня всем – и отцом и матерью, но меня увезли против воли от нее за полторы тысячи километров, и виделись мы теперь крайне редко. Каникулы представлялись мне той хрупкой возможностью вернуться в свое светлое прошлое.

Глава II. Город N.

Городок N в Поволжье, куда мы переехали с родителями в начале семидесятых, был относительно молодым, но уже имел свою насыщенную событиями историю. Денег от бесконечных запасов нефти и газа, в государстве было «как у дурака махорки», поэтому хватало и на помощь различным мировым бандитским режимам под красным флагом, и на производство самых страшных в мире бомб и ракет - чтобы этот самый «вражеский» мир уничтожить, как только придет время. Государство бессовестно и нагло врало гражданам про «Коммунизм» и «врагов», а народ делал вид, что во все это верит, и политику партии всесторонне поддерживает. Особо ушлые, использовали институты КПСС и ВЛКСМ, для продвижения по карьерной лестнице, и более широких возможностей коррупции и воровства.

По сложившимся веками, российским традициям крепостничества, переходящим от одной империи - к следующей, в нашей советской стране, чтобы держать народ в повиновении и преданности, людей пугали разными «врагами». Уничтожив за годы красного террора, эмиграции, раскулачивания, голодомора, и сталинских репрессий более двадцати миллионов своих граждан - внутренних «врагов народа», «врачей-вредителей» и «шпионов» сразу всех разведок мира, государство продолжило пугать население уже «врагами внешними».

Не важно кем они были – капиталистами, буржуями, империалистами, да хоть инопланетянами – антикоммунистами. Главное – запугать свое собственное население, и подчинить его интересам партии и правительства так, чтобы боялись, и никуда не дергались. Население поддерживало, и писало миллионы доносов на подозрительных соотечественников, наполняя исправительные лагеря дармовой рабочей силой. Как говорится – схема рабочая, проверенная, не особо затратная, поэтому удачно используется и до сих пор.

Классик русской литературы И. А. Бунин – большой знаток русской души и крестьянской деревни, из которой и вышли все наши современники, в повести «Деревня» предельно точно описал основные черты русского человека: «Народ! Сквернословы, лентяи, лгуны, да такие бесстыжие, что ни единая душа друг другу не верит!», что наиболее точно отражает взаимоотношения в нашем социуме.

Государству приглянулся тихий уголок земли среднего Поволжья, в устье малой реки, впадающей в Волгу, где снесли несколько деревень, под строительство огромного химического комбината, с целью производства на нем химического оружия. Раздали первые построенные квадратные метры жилых бараков бывшим крестьянам и зекам-поселенцам - новому пролетариату. Городок N начали возводить в 1960 году, как часть столицы одной автономной республики, и первые 5 лет он являлся всего лишь ее спутником. Таким образом, создавался промышленный район строительства того самого нового химического комбината, с первыми вагончиками – бытовками, и первыми бараками. И лишь в 1965 году он стал самостоятельным административным образованием районного значения, а в 1971 году – уже городом республиканского подчинения. Мгновенно рядом с первыми жилыми объектами, появился речной порт с нерудными строительными материалами, исправительно-трудовая колония, выросли бетонные заводы, домостроительный комбинат и теплоэлектростанция.

Надо отдать должное советским традициям – на любом военном заводе всегда делали и что-то второстепенное – для народного хозяйства. Таким образом, химический комбинат был полезен и для простых людей тоже - производя щелочь, кислоты, аммиак, хлор и перекись. Но и травил он все живое вокруг закономерно и регулярно - близлежащие территории в радиусе сотни километров - ядовитыми выбросами всего спектра своей продукции, повышая общую заболеваемость населения. Но предприятие было градообразующим, а работать и зарабатывать на свой кусок хлеба, людям где-то было надо. В кратчайшие сроки был введен в эксплуатацию современный отраслевой техникум химической промышленности, выпустивший многих, прославившихся в ближайшем будущем, студентов.

Город N строился очень быстро – стране нужно были срочно и много химического оружия, чтобы пугать разных врагов. За десяток лет, уйдя от первых деревянных бараков к хрущевским пятиэтажкам, население городка заметно выросло, и он приобрел статус уже реального города. Появилась необходимая инфраструктура - в окрестностях организовали две тюрьмы, построили баню, рынок, поликлинику, школы и детские садики. После первых крестьян – строителей из окрестных деревень, и каторжан-поселенцев, в город потянулись со всей страны лучшие инженеры-химики, экономисты, учителя, врачи и прочие другие люди с высшим образованием. Именно тогда моя мама и была приглашена на этот комбинат, как ценный дипломированный специалист, а папа, как большинство мужиков-подкаблучников, поехал за ней и за мной в свою новую жизнь. Все эти годы он мечтал вернуться к себе на родину, даже уезжал ненадолго, но всегда возвращался назад, в город, который он так и не смог полюбить.

Как бы то ни было, но именно этому химическому комбинату город обязан не только своим рождением, но и своему последующему стремительному росту и развитию, на протяжении последующих двадцати лет, которому завидовали даже жители столицы республики. Был момент, когда горожане дружно проголосовали против объединения со столицей республики, пытаясь сохранить особую идентичность своего любимого города. Я тоже был против. Городок мне нравился, и он не был похож ни на один другой. Но вскоре увы, наступил период общей неизбежной деградации, после развала градообразующего предприятия в лихие девяностые. Химическое оружие больше стало никому не нужно. Деградация оказалась еще более стремительной, чем развитие.

В самом начале своей истории, городок поучился современный, ухоженный и очень перспективный, и рос он очень быстро. Государство заказывало и покупало начинку для химических бомб и ракет в апокалиптических объемах. Местный домостроительный комбинат в три смены штамповал панели для первых пятиэтажек, которые заполняли новые улицы города. Ежедневно автозаки с вооруженным конвоем и собаками, колоннами возили каторжан из ближайших колоний на стройки. Денег государство не жалело, поэтому снабжение в нашем захолустье было «московское», что привлекало население близлежащих территорий, и недостатка в рабочей силе не было.

Неожиданно, чтобы оставшееся свободное место зря не пустовало, а приносило еще больше пользы, рядом с городом, на Волге решили построить ГЭС, затопив тысячи квадратных километров пойменных лугов и деревень выше по течению, под индустриализацию и электофикацию всей страны, которой требовалось все больше электричества. Вскоре, обозначились контуры самой плотины и двухкилометрового моста через Волгу. Земли в России всегда было с избытком, как и людей. Ни то, ни другое особо никто и не жалел. Население, покидая умирающие родные деревни, прибывало на новые стройки городка ежедневно десятками и сотнями, со всей большой многонациональной страны, и вскоре - удвоилось.

Благодаря именно тем первым инженерам, энергетикам, технологам, экономистам, врачам и учителям, разбавившим маргинальную солянку из крестьян, бродяг и уголовников, социум получился довольно цивилизованный. Во всяком случае, так казалось всем на первый взгляд. Люди старались одеваться культурно, следуя неказистой советской моде и журналам - мужики носили шляпы, как у артистов, а женщины делились выкройками модных платьев из журналов «Работница» и «Крестьянка». Открылись первые большие магазины, клуб строителей, баня, рынок, кинотеатр, библиотеки, ресторан, стадион и «дворец культуры». Находящаяся в паре десятков километров, столица автономной республики завидовала своему городу - спутнику разноцветной и жгучей завистью.

В сумерки улицы молодого города пустели. Уличная преступность цвела пышным цветом на зловонном удобрении социума из бывших крестьян и уголовников. Особенно в районе, с четырех -этажными домами, в кварталах, объединенных общим названием - «Низы». Там, где на этаже – два десятка комнатушек секционного типа, по обоим сторонам заплеванного узкого коридора, одна загаженная уборная, и одна общая кухня, с выбитыми стеклами. Где трезвые и адекватные соседи – большая редкость, а дети – все на одно лицо. Мне с родителями тоже довелось пожить в том аду, к счастью не очень долго. Это были самые страшные дни в моей жизни. Удивительно стабильно, без изменений, все там так и осталось по сей день. Прогулка по ночным улицам может стать дорогим удовольствием. Классическое гетто – со своими законами, традициями и устоями, густо замешанными на маргинальности, алкоголизме, и уголовных понятиях.

Но именно «Низы» являлись стартовой позицией абсолютно для всех жителей города – другого жилья тогда попросту не было. Именно оттуда вышли и все уважаемые люди города, и все главари преступных группировок – в свое время делившие и один стол на общей кухне, и одну общую уборную. У многих - и папа был один. Потом их пути разошлись. Те, кто хотел большего, чем деградировать в пьяном кошмаре низового социума, старались выбраться оттуда как можно быстрее, в строящееся новое жилье, в относительно более благополучные районы города, занять более достойное место в другой социальной группе. Но очень многие так и остались в «Низах», доживая век со своими проблемами, в старых родительских квартирах, заглушая отчаяние и безысходность наркотой и алкоголем. Мрачные, легендарные места.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.