Легенды лесных троп

Легенда 1

В начале не было ни неба, ни земли, ни травы, ни ветра. Был только Хаос — бездна, в которой всё смешалось: тьма и свет, жизнь и смерть, прошлое и будущее. Всё было везде и нигде. Всё было всем и ничем. И в этой бездне, в этой вечной зыбкости, был Род.

Род был не тем, кого можно увидеть глазами. Он был мыслью, что не кончается. Он был дыханием, что не затихает. Он был любовью, что не знает края. И он был всегда. Был, когда Хаос только начинал своё кружение. Есть сейчас, пока мы с вами говорим. И будет, когда последняя звезда погаснет в небе.

И однажды Род захотел, чтобы мир стал явным. Чтобы из бездны родился порядок. Чтобы из смешения возникла ясность.

Он простёр свои руки — и отделил тьму от света. Не враждуя, не сражаясь — просто зная, что так правильно. Тьма осела вниз, тяжёлая, спокойная, как сон после долгого дня. Свет поднялся вверх, лёгкий, ясный, как утро после дождя. И между ними возникла грань — тонкая, как нить, и прочная, как корень векового дуба.

Так появилась Правь — мир света и порядка. Мир законов, что правят всем сущим. Мир богов, что следят за тем, чтобы солнце всходило вовремя, чтобы семя давало росток, чтобы любовь находила ответ.

Так появилась Навь — мир тьмы и покоя. Мир памяти, где живут те, кто ушёл. Мир снов, где спят несбывшиеся желания. Мир тайн, которые не терпят дневного света.

А вместе они образовали Славь — великое единство, где свет и тьма не спорят, а дополняют друг друга. Как день и ночь, как лето и зима, как вдох и выдох. Ибо нет света без тьмы, нет жизни без смерти, нет начала без конца.

И увидел Род, что это хорошо. Что порядок пришёл на смену хаосу. Что мир стал прочным, как наковальня, и текучим, как вода. И он возрадовался.

И тогда Род наполнил миры смыслами и дал им имена, чтобы не пустовали созданные земли, чтобы было кому хранить порядок и заботиться о равновесии.

И поднялись из Прави боги светлые, что следят за законами мироздания. И были они первыми среди равных, ибо каждый отвечал за своё дело, и никто не возвышался над другим без нужды.

Сварог — небесный кузнец. Он выковал небесный свод, зажёг первые звёзды и установил порядок, по которому солнце встаёт на востоке, а садится на западе. Он дал людям огонь и научил их ковать металл, строить дома и держать семью. Его молот до сих пор стучит где-то за облаками, и этот стук мы слышим в грозу.

Лада — мать всех матерей. Она хранит любовь и лад в доме, мирит поссорившихся, утешает плачущих. Кто к ней обращается с чистым сердцем, тот не знает разлуки. Кто её гневит — тот теряет покой. Она же вплетает нити судеб в полотно мира, следя, чтобы ни одна не оборвалась раньше времени.

Велес — мудрый странник. Он открыл тропы между мирами, научил людей почитать предков и не бояться смерти, ибо за ней — новая жизнь. Он покровитель сказителей и пастухов, хозяин скота и хранитель тайных знаний. Говорят, он ходит между Правью и Навью по Калинову мосту и провожает души.

Перун — громовержец. Он держит небо на своих плечах и разит молниями тех, кто нарушает законы чести. Он покровитель воинов и защитник слабых. Его топор рассекает тучи, а колесница грохочет по облакам, когда идёт дождь. Но не только грозен он — Перун также пробуждает землю от зимнего сна и дарит силу росткам, что тянутся к солнцу.

Макошь — пряха судеб. Она прядет нить жизни для каждого, кто рождается в Яви. В её руках — веретено, которое не останавливается ни днём ни ночью. Она знает, кому выпадет долгая жизнь, а кому — короткая, кому — счастье, а кому — испытания. Но и она не властна над тем, что человек выбирает сам. Ибо нить можно перерезать, но можно и сплести с другой — если сердце подскажет.

Даждьбог — податель света. Он развозит солнце по небу на своей золотой колеснице, и пока он это делает, на земле длится день. Он дарит урожай и тепло, от его взгляда распускаются цветы. А когда он закрывает лицо рукой, наступает ночь — время для отдыха и снов.

А из Нави восстали боги тёмные, что хранят память и покой, следят за тем, чтобы ничто не нарушало течения времени.

Морена — хозяйка зимы и ночи. Она встречает души у порога Нави, укрывает их своим холодным плащом, дарит забвение тем, кто слишком долго помнит о боли. Её снега покрывают землю, чтобы дать ей отдохнуть перед новой весной. Не злая она и не добрая — она просто делает своё дело, как и положено той, кто стоит на границе.

Чернобог — князь Нави. Он хранит равновесие, следя, чтобы свет не затмил тьму, а тьма не поглотила свет. Его имя пугает людей, но без него не было бы ни мудрости, ни покоя, ни той глубины, без которой жизнь становится плоской, как доска. Он справедлив, но не милостив. Он помнит всё, что забыто в Яви.

Кощей — страж за семью печатями. Он не бог, но сильнее многих богов. Он смотрит за тем, что не должно выходить за пределы Нави. Его царство — там, где кончается память и начинается вечность. Говорят, он бессмертен, но бессмертие его — не награда, а долг, от которого нельзя отказаться.

И жили боги в мирах, и каждый занимался своим делом. И было это так долго, что даже самые древние из них забыли, когда всё началось. И было это так недавно, что каждое утро мир рождается заново.

И не было между ними раздора, ибо каждый знал своё место. И не было между ними зависти, ибо каждый знал свою силу. И не было между ними войн, ибо они были едины — Славь, великое единство света и тьмы, жизни и смерти, начала и конца.

Так жили они многие лета.

Покуда однажды не закралась в сердце Чернобога мысль, что свет слишком силён, что тьма забыта, что время Прави пришло к концу. И поделился он той мыслью с Кащеем, стражем мёртвых. А Кащей, что старше многих богов, что видел рождение мира, усмехнулся и сказал:

— Не время ли нам подняться в Правь? Не время ли светлым напомнить, что без тьмы нет и света?

И замыслили они великое: собрать тёмное воинство, перейти границу, свергнуть светлых богов и погрузить Правь во мрак Нави, чтобы снова стало всё единым — как в самом начале, до того, как Род разделил тьму и свет.

И не знали они, или не хотели знать, что в том единстве был не порядок, а хаос.

Но Велес, мудрый странник, что ходит между мирами, прознал про заговор. В Навь он вхож, как в свой дом, и речи тёмные слышал, и замыслы чёрные видел. И поспешил он к светлым, чтобы предупредить о грядущей беде.

Верховные боги собрались на небесном чертоге. Перун, громовержец, сжимал свой топор так, что молнии сыпались из-под пальцев. Сварог, небесный кузнец, хмурил брови, и в глазах его отражался огонь горна, в котором он ковал миры. Лада плакала, ибо не хотела войны между своими детьми. Даждьбог померк, и тень легла на его лицо.

— Не допустим, — сказал Перун, и голос его прокатился над мирами, как гром. — Не пройдёт тьма в Правь.

— Как остановить? — спросила Лада. — Не убивать же своих.

— Не убивать, — ответил Сварог. — Запечатать.

И решили они: не силой меча, не огнём войны, а древним заклятием отделить Правь от Нави, поставить между ними стену, которую не пробить ни молнией, ни колдовством. Чтобы свет остался светом, тьма — тьмой, и чтобы никогда они не смешались вновь.

Три дня и три ночи не гасил Сварог свой горн. Три дня и три ночи бил он молотом по наковальне, и искры летели звёздами в небо. И выковал он три печати — не железные, не каменные, а сотканные из самого порядка, из чистого света и глубокой тьмы, соединённых воедино.

Первая печать — на вход в Навь, чтобы тёмные не могли выйти. Вторая — на выход из Прави, чтобы светлые не могли пасть. Третья — между ними, чтобы никогда не смешались.

И призвали они Велеса, хранителя границ, и он взял печати в свои руки. И ударил по ним молнией небесной, что дал ему Перун, чтобы скрепить их навеки. И молния та была не разрушительной — связующей, ибо даже гром может служить не смерти, а жизни. И сковал Велес печати заклинанием древним, тем, что знал с начала времён.

А потом боги поняли: печати нельзя оставлять в Прави, ибо тёмные найдут их. Нельзя оставлять и в Нави, ибо там они будут под рукой у Чернобога. И решили они создать новый мир — посередине, между светом и тьмой, — и спрятать печати там, где ни свет, ни тьма не властны. Там, где живёт свободный дух. Там, где каждый может выбирать.

И приступили боги к творению.

Первым вышел Сварог. Он ударил молотом по небесной наковальне, и от удара того родилось твёрдое — земля, и жидкое — вода, и огненное — недра. Он поднял небесный свод, чтобы отделить землю от бездны, и утвердил его на четырёх ветрах. И назвал он этот мир Явью, ибо он стал явным, видимым, осязаемым.

Затем пришла Макошь, пряха судеб, богиня земли и урожая. Она простёрла руки над твёрдью, и там, где проходили её пальцы, вырастали горы и долины. Она провела ладонью — и потекли реки. Она вздохнула — и поднялись леса. И укрыла она землю травой и цветами, чтобы не была она пуста и мертва.

Потом явился Даждьбог, податель света. Он привёз на своей золотой колеснице солнце и проложил ему путь по небу. И пока катилось солнце, сменяли друг друга день и ночь, тепло и холод, утро и вечер. И повелел Даждьбог луне сиять во тьме, чтобы и ночью мир не погружался в полный мрак.

Перун, громовержец, наполнил небо тучами и дождями. Он дал земле воду живую, чтобы питала она корни и поила зверей. Он рассек небеса молниями и пролил первый ливень, и от того ливня наполнились реки и озёра, а в низинах родились моря. И сказал Перун: «Отныне небо будет и ласковым, и грозным — как сама жизнь».

Велес, покровитель скота и мудрости, создал жизнь. Он слепил из глины первого зверя и вдохнул в него дыхание. Он вылепил первую птицу и бросил её в небо. Он сотворил рыбу и опустил в воду. А потом, когда мир уже наполнился тварями земными, водяными и воздушными, Велес взял горсть глины, смешанной с живой водой, и создал человека — по образу богов, но не равного им. И вложил в него дар выбирать, дар верить, дар сомневаться. И сказал Велес: «Будь хозяином этого мира. Но помни: ты не бог. И земля — не твоя игрушка».

Лада, мать всех матерей, одарила мир любовью. Она связала сердца, чтобы звери находили пару, чтобы птицы вили гнёзда, чтобы люди рождали детей. Она вплела в порядок вещей нежность и ласку, чтобы жизнь не была только борьбой и выживанием. И там, где проходила Лада, расцветали сады и рождались песни.

И когда всё было создано — земля, небо, вода, звери, птицы, рыбы, деревья, травы и человек, — боги спрятали три печати в самом сердце этого нового мира.

И скрыла Явь печати внутри себя самой, жизнью навеки скрыв их от глаз всякого.

И поросли те места лесами, и покрылись травами, и встали над ними белые камни — не от мира сего, но в мире этом.

И с той поры стоят печати. И держат они равновесие. И не может тьма прорваться в свет, и свет не может затмить тьму. И живут люди в Яви, не зная, что между ними и богами — тонкая грань, за которой спрятана древняя война.

Так было. Так есть. Так будет, пока кто-нибудь не решится нарушить покой.

С той поры прошло много лет, и уж никто не помнит, когда ковались печати и где они находятся. Но легенда эта жива и передаётся из уст в уста — от бабушки к матери, от матери к дочери, от деда к внуку. Ибо что бы ни случилось, пока помнят люди, пока рассказывают сказки, пока дети слушают, раскрыв рты, — до тех пор и мир стоит на своём месте.

— Хватит на сегодня вам сказок, — сказала Агафья, поднимаясь с лавки. — А то спать плохо будете. Бегите домой, покуда родители не забеспокоились.

Марфа захлопнула тетрадку, Матвей сполз с лавки, натягивая рубаху, которая успела задраться, пока он слушал, разинув рот.

— Бабушка, а завтра? — спросил он, уже стоя в дверях. — Завтра ещё расскажешь?

— Завтра — если будете хорошо себя вести, — строго сказала Агафья, но глаза её смеялись. — А теперь — марш!

Они выбежали на крыльцо, и ночь ударила им в лицо. Свежая, тёплая, полная запахов — сеном, мятой, речной водой, и ещё чем-то неуловимым, чем пахнет только летний вечер в деревне.

На улице уже почти стемнело. Над Ольховкой опускалась ночь — не сразу, как занавес, а медленно, крадучись, будто кто-то осторожно накрывал мир одеялом. Небо на западе ещё хранило полоску зари — багровую, золотую, последнюю. А на востоке уже загорались первые звёзды, робкие, едва заметные, как блёстки на тёмном бархате.

Избы стояли притихшие, усталые после долгого дня. Кое-где в окнах уже засветились огни — кто-то зажигал лучину, кто-то садился ужинать. Пахло дымком, парным молоком, свежеиспеченным хлебом. Где-то за околицей мычала корова, возвращавшаяся с пастбища, и её низкий, тягучий голос казался частью этого вечера, такой же привычный, как шелест листвы или журчание реки.

— Бежим! — крикнул Матвей и рванул с крыльца.

Марфа за ним, только пятки замелькали. Босиком по тёплой, прибитой за день пыли, мимо плетней, мимо лающих собак, мимо соседки, которая как раз вышла на крыльцо проветриться и только ахнула им вслед: — Ох, сорванцы!

Дом Веденских стоял чуть в стороне от главной деревенской улицы и когда дети подбежали к калитке, из трубы уже вился дымок — мать ставила ужин. В окнах горел свет, жёлтый, уютный, и на стекле проступали силуэты: мать на кухне, отец за столом, склонившийся над картой.

Марфа остановилась, переводя дух. Посмотрела на брата. Тот тоже смотрел на дом, и на лице его было что-то, чего она не могла понять — то ли радость, что родители дома, то ли... другое.

— Матвей, — спросила она тихо, — а как ты думаешь, наши родители знают про печати?

Матвей пожал плечами, но глаза его стали серьёзными.

— Не знаю. Но папа всегда говорит, что хочет понять, как мир устроен. А бабушка говорит, что те, кто ищет правду... — он запнулся.

— Что те, кто ищет правду, могут найти то, что лучше не трогать, — закончила Марфа.

Они помолчали. Где-то в траве застрекотал сверчок, ему ответил другой, третий — и вечер наполнился привычной, убаюкивающей музыкой.

— Пойдём, — сказал Матвей. — Мама ждать будет.

Они вбежали в дом, и их сразу окутало тепло, запах щей и свежего хлеба, и мамин голос:

— Где вас носило? А ну мыть руки и за стол!

Отец поднял голову от карты. Увидел их — раскрасневшихся, с сияющими глазами — и улыбнулся.

— У Агафьи были? Сказки слушали?

— Ага! — выпалил Матвей, плюхаясь на лавку. — Она про Рода рассказывала! Про печати! И про то, как боги Правь от Нави отделили!

— И про то, что если печати сломать, то мир снова станет хаосом, — добавила Марфа, усаживаясь рядом.

Отец и мать переглянулись. И что-то такое было в их взгляде, что Марфа не поняла, а спросить не успела — мать уже ставила на стол миски, отец сворачивал карту, а за окном звёзды зажигались всё ярче, и ночь окончательно вступила в свои права.

В доме было тепло, уютно, пахло ужином и травами, которые мать всегда держала в пучках над печью.

— Это не больше чем просто старые легенды, — сказал отец, возвращаясь к своей миске. Он говорил спокойно, даже буднично, но Марфа заметила, как его пальцы на миг замерли, когда Матвей заговорил о печатях. — Бабушка Агафья хорошо рассказывает, но не стоит принимать всё за чистую монету. Реальный мир устроен немного иначе.

Марья подняла глаза от своей тарелки, усмехнулась. В её глазах, тёмных, живых, всегда была какая-то хитринка, будто она знала чуть больше, чем говорила вслух.

— А ты, Семён, скажешь, что мир держится на законах физики и геологии? — спросила она, поддевая ложкой кашу. — На том, что можно измерить и взвесить?

— Ну а на чём же ещё? — отец откинулся на лавке, сложил руки на груди, но глаза его смеялись. — Вот ты мне скажи, Марья, что держит небо? Гвозди? А земля — она на чём стоит? На трёх китах, как в старых книгах пишут?

— На трёх печатях, — вставил Матвей с набитым ртом.

— Ешь, не говори, — мать легонько стукнула его по затылку. — Печати, киты, черепахи... Всё это красивые сказки, чтобы объяснить то, что объяснить нельзя.

— А можно объяснить? — спросила Марфа, отодвигая пустую миску. Она любила, когда отец рассказывал про свои путешествия.

— Можно, — отец пододвинул к себе карту, которую только что свернул, и снова развернул её краешек. — Вот, например, в прошлом году, когда мы с матерью ходили на северные болота, нашли мы там странное место. Говорят, там когда-то было древнее капище, где волхвы камням молились. Местные нас предупреждали: не ходите, место гиблое, там время течёт не так, как надо.

— И как оно текло? — Матвей подался вперёд.

— А никак, — усмехнулся отец. — Камни как камни. Мох как мох. Только компас там бесился, стрелка крутилась, как угорелая. Но это, — он поднял палец, — объясняется магнитными аномалиями. Есть такие места на земле, где железная руда близко к поверхности подходит. Вот стрелка и пляшет.

— А ты сам-то веришь в это? — спросила Марфа, глядя отцу прямо в глаза. — В магнитные аномалии?

Семён помолчал. Посмотрел на жену, потом на детей, на тёмное окно, за которым сгущалась ночь.

— Знаешь, — сказал он негромко, — есть вещи, которые учёные называют аномалиями. А старые люди называют знаками. И те, и другие по-своему правы. Просто смотрят на одно и то же с разных сторон.

— А ты с какой смотришь? — спросил Матвей.

— Я? — отец улыбнулся, и в улыбке его было что-то тёплое, почти детское. — Я смотрю так, чтобы домой вернуться. Чтобы вы были сыты, здоровы, чтобы мать ваша не ворчала, что мы опять пропадаем неизвестно где.

— Я не ворчу, — сказала мать, но тут же поправилась: — Ну, иногда ворчу.

Все засмеялись. Даже сверчки за окном, казалось, притихли, прислушиваясь к этому смеху.

Марфа встала из-за стола, подошла к окну. На стекле оседала ночная прохлада, и в темноте, там, где кончалась улица и начинался лес, блестели звёзды — яркие, чистые, словно кто-то рассыпал горсть серебряных монет.

— А что там, за лесом? — спросила она, не оборачиваясь. — За самым дальним, куда вы ходите?

— Там тоже лес, — ответил отец. — А за лесом — болота. А за болотами — горы. А за горами — море.

— И везде люди живут?

— Везде, доченька. Люди везде живут. И везде они задают одни и те же вопросы: откуда мы пришли, куда идём, что держит небо и землю.

— А ответы?

— Ответы каждый находит сам.

Марфа повернулась от окна. Отец свернул карту, мать убирала со стола. Матвей уже клевал носом, привалившись к плечу отца.

— Иди-ка ты спать, путешественник, — сказал Семён, поднимая сына на руки. — Завтра с новыми силами будешь мир познавать.

Матвей только мотнул головой и тут же уткнулся отцу в плечо.

— А вы? — спросил он сонно. — Вы опять уедете?

— Не скоро, — ответила мать, укрывая его одеялом. — Мы с вами побудем. Ещё целая неделя впереди.

— Целая? — переспросил Матвей, уже закрывая глаза.

— Целая, — подтвердил отец.

Марфа легла на свою лавку, натянула одеяло до самого носа. Отец задул свечу, и комната погрузилась в темноту. Только за окном ещё теплился свет — луна поднималась над лесом, серебряная, тихая.

— Пап, — позвала Марфа в темноту.

— М?

— А ты веришь в печати?

— Я верю, — сказал отец наконец, — что мир устроен сложнее, чем мы можем себе представить. И что в каждой сказке есть доля правды. Но главная правда, Марфа, не в том, где спрятаны печати. А в том, что мы сейчас вместе. И что завтра будем вместе.

— А потом?

— А потом... потом посмотрим.

Отец замолчал. Мать вздохнула — тихо, едва слышно. Марфа закрыла глаза.

Легенда 2

Послеобеденное солнце уже клонилось к закату, но небо ещё держало тепло. В тени дома Веденских было свежо, а на солнцепёке — душно. Пахло скошенной травой, нагретой древесиной и речной водой, которую Марья вылила под корень старой яблони.

Матвей стоял у колоды, сжимая топор обеими руками. Поленница за его спиной росла медленно — брёвна ложились неровно, щепки летели не туда, куда надо, и после каждого удара топор застревал в дереве, будто нехотя.

Семён смотрел на сына из-под руки, щурясь на солнце.

— Тяжело? — спросил он без насмешки, просто отмечая факт.

— Нормально, — буркнул Матвей и со всей силы рубанул по чурбаку.

Чурбак не раскололся. Топор застрял ровно посередине, и Матвей повис на топорище, пытаясь его вытащить.

Семён усмехнулся, подошёл, положил свою ладонь поверх Матвеевой. Вместе они выдернули топор.

— Слабо идёт, — сказал Семён, оглядывая неровный спил. — Не от топора зависит, сынок. От того, как держишь.

— Я держу как учил.

— Держишь, — согласился отец. — Но не чувствуешь. Топор — это продолжение руки. Ты бьёшь, будто он тебе мешает. А надо бить, будто он — часть тебя.

Матвей промолчал, потирая ладони, на которых уже наливались первые мозоли.

Семён присел на чурбак, достал из кармана кисет, но не закурил — просто помял в пальцах.

— Кузьме бы тебе пару уроков дать, — сказал он будто между делом.

Матвей поднял голову.

— Кузьме? Он никого не берёт.

— Это ты так думаешь, — отец усмехнулся. — А ты просил?

— Нет.

— Вот и не просил. А я просил — когда-то. Давно, ещё до вашего с Марфой рождения. Хотел себе подкову хорошую сковать, чтоб в дальних походах не подводила. Пришёл к нему, говорю: «Научи». А он посмотрел на меня, помолчал и сказал: «Руки у тебя не для молота. Иди своей дорогой».

— И ты ушел?

— Ушёл. И правильно сделал. Потому что Кузьма видит человека насквозь. Ему не нужен ученик, который не будет гореть делом. Ему нужен тот, кто живёт этим.

Матвей опустил глаза.

— А я?

— А я не знаю, — честно сказал Семён. — Ты сам это узнаешь. Но попробовать стоит. Худшее, что может случиться — он скажет «нет». А лучшее...

— Что лучее?

— Лучшее — он скажет «да». И ты научишься тому, что не в книгах написано.

Матвей молчал. Ковырял носком сапога щепку.

— Он же нелюдимый, — наконец выдавил он. — Замкнутый. С ним никто не разговаривает. Даже Артём к нему боится подойти.

— Артём — дурак, — безжалостно сказал Семён. — Артём считает, что ему всё должно само в руки упасть. А Кузьма не для таких. Кузьма для тех, кто готов учиться. И потом, ты его боишься, потому что не знаешь. А знал бы — не боялся бы.

— А ты его знаешь?

Семён помолчал. Посмотрел куда-то в сторону леса, где дымилась труба кузницы.

— Я знаю, что он три дня не спал, когда у Егора лошадь захромала. Сделал ей подковы особенные, такие, что она потом ещё десять лет бегала. Я знаю, что он не берёт платы с вдов, а сам идёт к ним и чинит всё, что сломано. Я знаю, что он, когда твоя мать болела, принёс ей отвар из трав, которые сам в лесу собирал. Не лекарь, а выходил. И знаю, что он однажды в грозу вышел из кузницы и пошёл в поле, потому что увидел, как молния ударила в старую сосну, и хотел забрать то, что осталось.

— Что?

— Оплавленный камень. Кусок земли, который гром превратил в стекло. Он такие вещи собирает. Говорит, в них сила. Для настоящего дела.

Матвей поднял топор, покрутил в руках.

— Думаете, он возьмёт меня?

— Не знаю, — повторил Семён. — Но если не попробуешь — не узнаешь. А кузнецы, Матвей, не вечные. Кузьма не молодеет. А деревне кузнец всегда нужен. Будешь ты, или кто другой — это уж как сложится.

— Я попробую, — тихо сказал Матвей. — Завтра.

— Завтра так завтра, — кивнул отец.

И в этот момент из дома донёсся голос Марьи:

— Семён! Матвей! Остынет всё! Идите мыть руки!

Семён поднялся, отряхнул штаны.

— Слышишь? Мать зовёт. Идём.

Они пошли к дому. Матвей обернулся на поленницу — неровную, кривую, недоделанную. И вдруг понял, что это, может быть, последняя поленница, которую он складывает не как кузнец.

После ужина, когда солнце уже село и в избе стало прохладно, Марфа и Матвей, переодевшись в сухое, пошли к Агафье. Дверь в её избу была приоткрыта, и из неё тянуло густым, пряным запахом — полынью, мятой, зверобоем и ещё чем-то неуловимым, чем пахнет только в бабкиных домах, где каждая вещь помнит сотни прожитых вечеров.

Внутри было темно, но уютно. Лучина горела на столе, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены, на полки с глиняными горшками, на связки трав, развешанные под потолком. Они висели вниз головками — ромашка, душица, чабрец, — и казалось, что в избе вырос целый луг, только перевёрнутый вверх корнями. Трава сушилась, и воздух был таким густым, что его можно было пить.

Агафья сидела за столом, перебирая пучки. Пальцы её, узловатые, но удивительно ловкие, отделяли нужное от ненужного, перекладывали, принюхивались, откладывали в сторону. Она даже не подняла головы, когда дети вошли.

— Чай, не спится? — спросила она, не оборачиваясь.