Легенды лесных троп

— А что это они? — спросил Матвей у отца, когда они пристроились в первом ряду.

— Обряд пострига, — ответил Семён. — Первый раз на коня сажают. Посвящают в мужчины. Считается, что до трёх лет дитя — материнское, а после трёх — уже и отцовское. И с этого дня мальчик начинает учиться мужскому делу.

— А меня так посвящали? — спросил Матвей.

— И тебя, — кивнул отец. — Ты только упирался, не хотел слезать. Так и проехал полдеревни — гордый, важный, будто князь.

Матвей усмехнулся, а сам смотрел во все глаза. Дед Фёдор, который в этом году исполнял роль старшины, вышел вперёд, поднял руку.

— Люди добрые, — сказал он. — Сегодня перед нами три отрока. Они выходят из младенчества и вступают на путь мужской. Пусть Род хранит их, пусть земля носит, пусть огонь согревает, а вода поит.

Он кивнул, и первый отец — молодой мужик, ещё не старый, но уже с проседью в бороде — подошёл к сыну. Мальчик сидел смирно, только глаза его, большие и испуганные, бегали по сторонам.

— Не бойся, — сказал отец, положив руку ему на голову. — Ты — моя кровь, моя плоть, моя надежда. Отсекаю я волос твой, как отсекаю младенчество твоё. Будь мужчиной, будь защитой, будь опорой.

Он отрезал прядь волос, и в толпе зашумели, зааплодировали. Мальчика подхватили, посадили на лошадь — старую, смирную кобылу, которая стояла тут же, привязанная к столбу. Ребёнок испугался, захныкал, но отец поддержал его, и мальчик, всхлипывая, но удержался.

— Молодец! — крикнул кто-то из толпы. — Настоящий муичина!

— Мужичина! — подхватили другие.

Матвей смотрел, и ему вдруг стало не по себе. Он вспомнил, как сам сидел на этой лошади, как отец держал его, как он боялся упасть, но не упал. И как потом, уже дома, мать смазывала ему ссадины и приговаривала: «Ничего, сынок, всё в жизни будет. И падения, и подъёмы. Главное — вставать».

— А чего их на коня сажают? — спросил он у отца.

— Чтобы землю чувствовали, — ответил Семён. — Чтобы ветер в лицо помнили. Чтобы страх побеждали. Настоящий мужчина — это не тот, кто не боится, а тот, кто боится, но делает.

Матвей задумался.

— А я боюсь?

— Ты? — отец усмехнулся. — Ты боишься многого. Но ты делаешь. Это и есть мужество.

— Ты боишься, — раздалось вдруг откуда-то со стороны.

Матвей обернулся. У края площади, привалившись к плетню, стоял мальчик его возраста. Кудрявый, с веснушками, рассыпанными по щекам и носу, в рубахе, которая была чистой, но уже успевшей замараться — видимо, он где-то лазил перед праздником. Руки в карманах, вид независимый, даже чуть нахальный. Но глаза — живые, с хитринкой, с интересом.

— Чего? — спросил Матвей, насторожившись.

— Говорю, боишься, — повторил мальчик, не двигаясь с места. — Я видел. Ты когда на лошадь садился — весь побелел. Думал, упадёшь.

— Не упал же, — буркнул Матвей.

— Не упал, — согласился тот, и вдруг улыбнулся — широко, открыто, так, что у Матвея пропало желание огрызаться. — А я Артём. Сын Кузьмы.

Матвей удивился. Сын Кузьмы? Тот самый, про которого говорили, что он ходит в кузницу с трёх лет, что уже умеет править подковы, что отец души в нём не чает? Этот веснушчатый, чумазый мальчишка?

— А я Матвей, — сказал он, протягивая руку. — Веденский.

— Знаю, — Артём пожал его ладонь — крепко, по-мужски, не по-детски. — Ты ж к нам в ученики ходить будешь. Отец сказал.

— Сказал? — Матвей почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось часто-часто. — Правда?

— Правда, — кивнул Артём. — Я подслушал. Он вчера вечером с дедом Фёдором говорил. Сказал: «Парень толковый, руки правильные. Возьму».

Матвей не знал, что сказать. Он смотрел на Артёма, на его веснушки, на его чумазую рубаху, на его улыбку — и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, щемящее, похожее на счастье.

— А ты не врёшь? — спросил он, чтобы не показаться слишком обрадованным.

— А чего мне врать? — пожал плечами Артём. — Язык без костей, враньё без корней. Скажу — сделаю. А ты не бойся, отец у меня строгий, но справедливый. Если работать будешь — научит.

— А если не буду?

— А если не будешь — выгонит, — спокойно ответил Артём. — И правильно сделает. Кузница — не игрушка. Там бездельников не держат.

Матвей кивнул. Посмотрел на отца, который стоял чуть поодаль, делал вид, что разговаривает с соседом, но поглядывал на сына.

— Я буду работать, — твёрдо сказал Матвей.

— Ну и ладно, — Артём хлопнул его по плечу. — Это мы посмотрим!

Второй мальчик, постарше, сидел уже спокойнее. Он даже не заплакал, когда отец отрезал ему прядь, и на лошадь сел сам, без помощи. Толпа загудела одобрительно.

— Этот будет воином, — сказал кто-то.

— А тот землепашцем, — ответил другой.

Третий мальчик был самым маленьким. Он не понял, что происходит, и заплакал сразу, как только отец взял его на руки. Но дед Фёдор погладил его по голове, прошептал что-то, и ребёнок успокоился. И когда его посадили на лошадь, он даже улыбнулся, ухватившись за гриву.

— Добрый знак, — сказал дед Фёдор. — Счастливый будет.

— А что, — спросил Матвей, когда обряд кончился и народ начал расходиться, — это всё? Просто отрезали волос и посадили на лошадь?

— Нет, — покачал головой отец. — Это только начало. Теперь их отцы будут учить их ремеслу. Кто-то — пахать, кто-то — кузнечить, кто-то — охотиться. И через год, когда они сделают первые самостоятельные шаги во взрослой жизни, они снова придут на площадь и покажут, чему научились.

— А если не научатся?

— Научатся, — уверенно сказал отец. — Потому что за ними стоят отцы. А отцы не подведут.

Матвей посмотрел на отца. На его руки — сильные, мозолистые, в мелких шрамах от молота и топора. На его глаза — спокойные, добрые, но с той твёрдостью, которая появляется только у тех, кто знает, чего хочет.

— Пап, — сказал он. — А я когда-нибудь стану таким, как ты?

— Лучше, — ответил отец. — Ты станешь лучше. Потому что я тебя научу всему, что умею сам, а ты пойдёшь дальше и научишься тому, чего не умею я.

Они пошли домой, и Матвей чувствовал, как внутри разливается тепло — не от солнца, от того, что он — часть этого круга, этой жизни, этого непрерывного движения, которое не кончается никогда.

Когда Семён и Матвей вернулись, в избе уже горел вечерний свет. На столе, накрытом льняной скатертью, стоял ужин: миска с пареной репой, горшок с кашей, ломти ржаного хлеба, солёные рыжики в глиняной плошке. Пахло укропом, чесноком и чем-то сладким — то ли мёдом, то ли яблочной пастилой.

Марья сидела за столом, склонившись над картами. Перед ней лежали два свитка — один старый, пожелтевший, с потёртыми краями, другой новее, но тоже видавший виды. Она водила пальцем по линиям, что-то шептала, иногда хмурилась, иногда удивлённо поднимала брови. Рядом, на лавке, выстроились в ряд её инструменты — мерная верёвка, циркуль, карандаш, берестяные таблички с цифрами.

— Опять карты? — спросил Семён, скидывая зипун.

— Опять, — не оборачиваясь, ответила Марья. — Смотрю, где летом побывали, куда осенью податься. Думаю, в Заволжье сходить, там, говорят, старые курганы есть.

— А мы? — спросил Матвей, усаживаясь на лавку.

— А вы пока с Агафьей побудете, — Марья подняла голову. — Или с Кузьмой. Ты, я слышала, в ученики записался?

— Записался, — Матвей выпрямился с гордостью. — Артём сказал.

— Артём сказал, — усмехнулась мать. — Ну-ну. Посмотрим, что Кузьма скажет. Он мужик серьёзный, просто так учеников не берёт.

— А он уже взял, — Матвей покраснел. — Артём сказал.

— Артём много чего скажет, — мать покачала головой, но в глазах у неё светилась теплота. — Ладно, посмотрим.

Марфа сидела на другой лавке, поджав под себя ноги, и сосредоточенно вырезала что-то из редьки и тыквы. Перед ней на коленях лежала старая холстина, на которой уже красовались несколько готовых изделий — маленькие коробочки с крышечками, похожие на крошечные гробики. Из тыквы — покрупнее, из редьки — помельче. Рядом стояла чашка с водой и лежали перья — чтобы подсушивать, вычищать, придавать форму.

Матвей подсел ближе, заглянул через плечо.

— Что, мух хоронить пойдёшь? — спросил он с лёгкой насмешкой.

Марфа оторвалась от работы, посмотрела на брата с укоризной.

— А ты не понимаешь, — сказала она спокойно, но твёрдо. — Это важный обряд. При всей его нелепости.

— Важный? — удивился Матвей. — Мух хоронить?

— А то, — подала голос Марья, не отрываясь от карты. — Это знак того, что лето кончилось. Что надоедливые твари, которые жужжали над ухом, пили кровь, портили настроение, уходят вместе со старым годом. Девушки хоронят мух — символически. Вместе с ними закапывают и все свои печали, обиды, неудачи.

— И что, помогает? — скептически спросил Матвей.

— Помогает, — сказала Марфа. — Потому что вера помогает. Если ты веришь, что вместе с мухой уходит твоя обида, она уходит. Если нет — остаётся.

Матвей хотел возразить, но отец, который уже сидел за столом, положил ложку и сказал:

— Она права. Не в мухе дело, сынок. В том, что человек сам себя настраивает. Если он считает, что после этого обряда начнётся новая жизнь — она и начнётся.

Марфа кивнула, довольная поддержкой, и снова взялась за редьку. Нож в её руках двигался ловко и уверенно — она уже наловчилась за эти годы.

— А я с вами пойду? — спросил Матвей.

— Куда? — удивилась Марфа.

— Мух хоронить.

Марфа подняла на него глаза, долго смотрела.

— Ты же смеялся, — сказала она.

— Смеялся, — признался Матвей. — А теперь думаю — может, и мне тоже надо что-то с собой похоронить? Ну, страх там, или неуверенность.

— Страх не хоронят, — сказала мать. — Страх побеждают. Но если хочешь — пойди. Посмотри. Может, и тебе понравится.

— Не понравится, — буркнул Матвей, но глаза его уже блестели.

— А ты попробуй, — улыбнулась Марфа. — А потом скажешь.

И они снова замолчали, каждый занятый своим делом. Марья — картами, Марфа — гробиками, Матвей — думами. А Семён ел кашу и посматривал на свою семью с тихой, спокойной гордостью.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ешьте давайте. А то остынет. А после ужина пойдёмте мух хоронить. Все вместе.

Вечер опускался на Ольховку. Солнце уже коснулось леса, и тени стали длинными, а воздух — прозрачным и холодным. Веденские вышли на берег озера, где уже мельтешили маленькие девушки со своими гробиками. Их было человек десять — от пяти до двенадцати лет, все в лучших сарафанах, с косами, перевитыми лентами. Они носились по берегу, хвастаясь друг перед другом поделками: кто из редьки вырезал, кто из свёклы, кто из брюквы. Одна девчушка принесла гробик из кабачка — такой огромный, что его можно было нести только вдвоём.

— Ой, смотрите, у меня муха не влезает! — кричала маленькая Анисья, пытаясь запихнуть в свой редечный гробик толстую, сонную муху.

— А у меня вылезает! — жаловалась другая. — Она не хочет хорониться!

— А ты её придави! — посоветовала третья.

— Нельзя, — важно ответила первая. — Она должна сама лечь, смирно.

Марфу увидели её подруги — Настя и Ольга. Они бросились к ней, схватили за руки, закружили.

— Марфа! А ты чего принесла? Показывай!

Марфа, краснея от смущения и гордости, раскрыла холстину. Там лежали её гробики — три редечных, один тыквенный и один из моркови, с затейливой крышечкой, вырезанной в форме сердечка.

— Ой, какая красота! — заахала Настя. — А это ты сама вырезала?

— Сама, — кивнула Марфа.

— А меня научишь?

— Научу.

— А у меня вот смотри, — Ольга показала свой гробик из свёклы — тёмно-красный, с вырезанными по бокам узорами. — Я его кровью назвала, потому что свёкла как кровь.

— Красиво, — сказала Марфа. — Только мухам там тесно будет.

— Ничего, они маленькие, — отмахнулась Ольга.

Начался процесс «похорон». Девушки выстроились в ряд, каждый держал свой гробик с запертой внутри мухой. Старшая — двенадцатилетняя Ульяна — вышла вперёд и запела тоненьким, дрожащим голоском:

— Ой, муха вы, муха,

Надоедливая брюха,

Летела ты, жужжала,

Нам спать не давала.

Теперь ты помирай,

В сыру землю улетай!

Все подхватили, кто как умел. Кто-то фальшивил, кто-то забывал слова, кто-то просто открывал рот и делал вид, что поёт. Мухи в гробиках жужжали, пытались выбраться, но их придерживали пальцем.

— Ой, моя улетела! — закричала одна девчушка, и её муха, вырвавшись на свободу, с победным жужжанием унеслась в сторону леса.

— Ничего, — утешила её Ульяна. — Значит, она не хотела хорониться. В следующем году поймаешь другую.

Девушки начали закапывать гробики в заранее выкопанную ямку у старой берёзы. Кто-то молился, кто-то шептал заговоры, кто-то просто стоял и смотрел. Марфа закопала свой тыквенный гробик особенно бережно, причитая над ним:

— Прощай, лето, прощай, тепло, прощайте, мухи надоедливые. Не возвращайтесь скоро, дайте нам покой.

Потом все сели на траву, достали угощения — пирожки, яблоки, мёд в маленьких горшочках — и начали «поминки». Ели, смеялись, болтали, и никто уже не помнил, зачем всё это затевалось.

Остальные Веденские стояли в стороне, наблюдая. Марья улыбалась, Семён смотрел внимательно, а Матвей вертел головой, пытаясь разглядеть, что же там делают девчонки.

— Пап, — спросил он, — а зачем они это всё? Ну, мух хоронят, а потом едят? Это же глупо.

— Глупо, — согласился Семён. — Но это не просто мухи, сынок. Это смотрины.

— Какие смотрины? — не понял Матвей.

— А такие, — отец усмехнулся. — Мальчишки сейчас по кустам прячутся, смотрят, кто из девчонок как себя ведёт. Кто плачет, кто смеётся, кто красиво причитает. Присматривают себе будущих жён.

— Жён? — Матвей вытаращил глаза.

— А ты думал, — отец положил руку ему на плечо. — Время быстро летит. Вон, Марфа уже невеста. И тебе пора начинать присматриваться.

— К девчёнкам? — Матвей покраснел до корней волос.

— А чего ты испугался? — засмеялся Семён. — Не сейчас, но через годик и о тебе заговорят. Так что смотри, запоминай, кто как себя показывает. Пригодится.

— Я не хочу жениться, — буркнул Матвей.

— А кто говорит — хочешь? — отец хлопнул его по спине. — Я говорю — присматривайся. Чтобы потом не жалеть.

Матвей замолчал, насупился. Но глаза его уже шарили по берегу, по девчонкам, по их смеху, по их платочкам и лентам. И вдруг он заметил одну — невысокую, в зелёном сарафане, с косичками, в которые была вплетена алая лента. Она не кричала, не бегала, а сидела на траве и что-то сосредоточенно вырезала из редьки.

— А это кто? — спросил он, кивнув в её сторону.

— А это, — Семён прищурился, — Фёклина дочка. Звать — Лукерья. Хорошая девочка, тихая, рукодельная.

— А почему она одна?

— А потому что стеснительная, — отец усмехнулся. — Может, и ты стеснительный?

— Я нет, — буркнул Матвей и отвернулся.

Но краем глаза всё поглядывал на девочку в зелёном.

А Марья, стоявшая рядом, тихо сказала мужу:

— Ты бы не торопил его. Ещё маленький.

— Не маленький, — ответил Семён. — Десять лет. В наше время в этом возрасте уже и за станок, и за соху, и за сватовство. Но я не тороплю. Просто... пусть знает.

— Пусть, — согласилась Марья.

И они стояли, смотрели на закат, на дочь, на сына, на этот странный, смешной, но такой важный обряд, и думали о своём. О том, что время бежит, и дети растут, и жизнь продолжается, и новый год уже на пороге.

А девушки закончили поминки, собрали свои корзинки и разбежались по домам, оставив на берегу лишь закопанные гробики да примятую траву.

— Всё, — сказала Марфа, подходя к родителям. — Теперь мухи не будут мешать до весны.

— Молодец, — сказал отец. — А теперь домой. встречать первый день нового года!

И они пошли назад, в тёплую избу, где горел новый огонь, и пахло хлебом, и ждал новый день.

А наутро Ольховка проснулась уже другой — не той, что праздновала, а той, что начинала новую жизнь. Кто-то взялся за топор, кто-то за иглу, кто-то за книгу. Матвей отправился в кузницу, Марфа — к Прасковье учиться петь. Жизнь потекла своим чередом, размеренная, неторопливая, но знающая своё направление.

И только старый огонь, погасший накануне, не воскрес. А новый горел в каждом очаге, и люди смотрели на него с надеждой, потому что знали: как встретишь новый год, так его и проживёшь.

А старая мудрость гласит: не в том сила, чтобы держаться за прошлое, а в том, чтобы уметь его отпустить. Ибо только тот, кто смеет погасить старый огонь, может зажечь новый. Только тот, кто не боится конца, достоин начала. И только тот, кто умеет прощаться, умеет и встречать.