Твой страх светлее темноты

Пролог

...состоялось торжественное открытие памятника.

Когда с пьедестала сорвали материю,

горожане увидели надпись:

«Достоевскому от благодарных бесов».

1917 год. Петроград. Показания свидетеля

Великий Князь сохранял невозмутимое хладнокровие, словно знал всё наперёд.

Мужик почти достиг ворот. Собака перестала лаять и вдруг завыла — протяжно, отчаянно.

Раздались выстрелы — один, второй. Беглец замер, неловко вскинул правую руку. Третий выстрел. Все пули с сатанинской точностью поразили его в спину. Мужик рухнул на снег. Вдалеке завыла ещё собака, потом ещё. Мне сделалось жутко. Три пса хором затянули поминальную молитву. Они выли столь громко, что я слышал их даже здесь, при наглухо закрытых окнах.

«Какой кровавый и пошлый фарс», — подумал я в тот момент.

Потом медленно оборотил голову и расстегнул ворот рубашки. Как вдруг — что за морок? Какое-то... безумие, нелепость. В зеркале возникла Огненная Дама: распущенные волосы, лукавая улыбка, нос с горбинкой, чувственные губы. Одета в лазоревое платье с белой тесьмой — красивая... шельма. Живые зелёные глаза.

Я снова повернул голову к окну и прижался лбом к студёному стеклу, покрытому морозными узорами. Белый сверкающий снег, гладкий... будто подмостки. Аплодисментов не будет. Всё кончилось.

Занавес.

На снегу лежал Святой Чёрт, соединивший молитву с грехом. Он был мёртв. Великий Князь помахал белой перчаткой, автомобиль «чихнул» и уехал прочь. Слуга спешно запер ворота.

Вы спрашивали: «Кто именно пристрелил Мужика?»

Когда он сделал третий выстрел, я успел рассмотреть его. Вы — первый человек, которому я рассказываю о случившемся. Атлантида затонула, прошло четыре месяца. Теперь события той ночи мало кого интересуют, а мне вдруг страстно захотелось обнажить душу.

Итак...

Стрелок был в чёрной одежде — видимо, в плаще. Характерная деталь — стоячий ворот, кажется, с пурпурной подкладкой. Точно запомнил, что его голову укрывал башлык, тёмный, почти сливавшийся с плащом.

Passion. Obsession. Arrogance.

Всё так, мой друг, всё так: страсть, одержимость, высокомерие.

1991 год. Уже не Ленинград. Показания свидетеля

Остановился я чего-то. Фальков у зеркала причёску поправлял. Вдруг — два выстрела подряд: первый, второй. Я головой завертел. Гангстер на полу, быки прижали его. Еврей, как и я, опешил — глаза вытаращил, замер.

Третий выстрел.

Я увидел Фалькова. Он сделал несколько неровных шагов к сцене... потом рухнул на пол. У меня челюсть отвисла. В коридоре какие-то девахи завизжали, потом кто-то закричал: «Стреляют!» Мне бы бежать... в гримёрку юркнуть, как суслику в нору, а мне будто всё фиолетово. Замер, как чучело, только рот раззявил. Ну и увидел.

Тип какой-то странный мелькнул в конце коридора, у лестницы. Весь в чёрном, с головы до ног. Мелькнул и пропал.

Смотрю я, значит, на лестницу, где этот чёрный незнакомец скрылся, и всё так же двинуться не могу. Как рыба замороженная. «Влип, — думаю, — хоть ругайся, хоть плачь».

Гангстер пропал, еврей и бычары тоже исчезли. Выстрелы кончились, люди начали потихоньку у тела Фалькова кучковаться... Потом его утащили куда-то. Дальше такая каша заварилась — чума. В коридоре народу столько набилось, что меня будто волной снесло, закрутило и потащило, как щепку в бурном потоке. Встретил, значит, Попрыгунчика, лысого Продюсера. Люди паникуют: кто-то кричит, там плачут, кто-то петь начал — дурдом, безумие. Бред, ну бред какой-то!

Я сказал Попрыгунчику:

— К зеркалу он пошёл. А потом в него пули полетели.

Заново развернулся к тому зеркалу и вдруг увидел в нём Рыжую Бабу в каком-то странном платье — голубом, с белыми кружевами. Потом — хоп! — растворилась она на зеркальной глади, словно Атлантида, которая резко уходит на дно. Самое интересное, что я этому наваждению тогда ничуть не удивился. Видать, бред и дурдом — дело такое, быстро привыкаешь.

Тут врачи с носилками прибежали, Фалькова увезли. Труп, конечно... Вот такое кино получилось: то ли боевичок, то ли плохая комедия.

Ты спрашивал: «Кто его убил?»

Гангстер... неспроста возле Фалькова тёрся перед концертом. Сперва — скандал, потом — кутерьма в коридоре, выстрелы.

Ну и шабаш... конец фильма.

Жаль мне Фалькова. Настоящий он был... отважный, искренний. А я тряпка, видать. Очко играет. Мой совет: не лезь ты в эту историю. Сгинешь, как Фальков сгинул. Подумай!

Ладно, давай подведём черту. Я уверен: убил незнакомец в чёрном. Сценарий боевика простой: артисты — режиссёры — паханат.

Рвачи. Отморозки. Беспредельщики.

Наши дни. Санкт-Петербург

Муха истязала нервы — своим наличием в автомобиле, нагловатой, бесстыжей живучестью. Насекомое, словно разведчик-шпион, ползало по лобовому стеклу, шевелило лапками, издавало отвратительное жужжание — будто насмехалось.

Небо сделалось таким хмурым, что даже воробьи перестали ругаться. На автомобиль упали первые капли дождя... Лина щёлкнула рычажком, и дворники с визгливым скрежетом начали протирать поверхность. Звук был отвратительным — как скрип ржавых петель старинного ларца. Муха стала летать по салону. Лина выключила стеклоочистители, и шпионка вернулась на прежнее место.

«Я всё-таки прикончу тебя», — твёрдо решила девушка и в третий раз хлопнула ладонью по стеклу.

Муха легко избежала погибели, покружилась по салону, потом вновь опустилась на лобовое стекло — но уже подальше от рассвирепевшей хозяйки машины. Лина по-актёрски закатила серо-голубые глаза. Трижды стукнула лбом о руль. Последний удар вышел чересчур сильным — белый «Пежо» будто тявкнул.

Рядом вышагивала по тротуару фифа на высоких каблуках и в плаще. Резкий звук застал её врасплох — она вздрогнула, обернулась, разглядела девушку за рулём.

— Овца тупая! — гаркнула фифа базарным голосом и ушла прочь.

Лине недавно исполнилось двадцать три, и она наслушалась всякого — сравнение с овцой её не задело. Напротив, в голову пришла мыслишка: у овец, пожалуй, имеется неоспоримое достоинство — цель в жизни. Дарить людям тепло и еду.

Дождь прекратился. Настроение Лины улучшилось. Даже прохожие на Московском проспекте будто зашагали бодрее. На Петербург надвигались сумерки странного, светло-пурпурного цвета. Зажглись уличные фонари. Они источали причудливые розовато-жёлтые пирамиды — мерцающие, завораживающие.

Возле белого «Пежо» остановился долговязый дядечка в ярко-жёлтом плаще. Лина вгляделась в него и невольно улыбнулась. Она обожала таких людей — противоречивых в чём-либо: в речи, характере, внешности. Этот чудак, судя по всему, был художником: за плечом висел складной мольберт. У него имелась любопытная особенность: лысый, с длинными вьющимися волосами. Противоречие объяснялось просто: волосы росли только на затылке. Но дядечка превратил эту «полосу стабильности» в достоинство — струились они до пояса, как у викторианской дамы. Чудак, наверное, решил передохнуть. Опустив мольберт на асфальт, он заметил, что из машины на него смотрит красивая брюнетка и мило улыбается. Живописец достал из внутреннего кармана ярко-жёлтого плаща свёрнутый холст, развернул и показал Лине своё творение.

На полотне была изображена девушка из прошлого: рыжеволосая, с демонической улыбкой, в лазоревом платье с белой тесьмой. Чаровница и соблазнительница — лукавые зелёные глаза, нос с горбинкой, чувственные алые губы. Взгляд её будто пронзал насквозь. Лине показалось, что глаза нарисованной дамы словно жили отдельно — изучали, завораживали.

«Это и не портрет вовсе, — вздумалось ей, — какое-то зеркало в иные миры, портал, мистический лабиринт».

Лина подняла большой палец вверх. Художник кивнул, собрал вещи, и вскоре его жёлтый плащ скрылся за спинами горожан, растаяв в пурпурных сумерках. Девушка погрузилась в думы. Почему-то показалось, что портрет огневолосой чаровницы связан с её отцом и даже... с ней самой. Но как?

«Чепуха, — решила она, — бред, занимательная дуристика».

Проклятая муха вновь «приземлилась» на стекло. Лина ощутила, что внутри накопилось раздражение, бурлило, вот-вот за края. Брюнетка сжала тонкие губы и мысленно приказала себе: «Ну! Не виляй!» Девушка она была неглупая, из интеллигентной семьи, с высшим образованием. В Петергофе жила её тётушка — осколок Красной Атлантиды; человек хоть и сложный, но мыслящий, с широким кругозором, нетривиальный и многослойный. Лина понимала, что должна, как бы банально это ни звучало, соответствовать.

Глубоко вздохнув, девушка честно призналась себе: насекомое тут ни при чём. Муха, хоть и назойливая, но тоже своё право имела. У причины её нестабильного эмоционального состояния есть имя — Павел. Ему, как и ей, двадцать три. У него прекрасное воспитание. Худой шатен высокого роста со слегка раскосыми глазами. Почти идеален, если бы не одно но. В нём нет никаких противоречий и парадоксов. Один дефект, зато какой.

Он скоро придёт

Начнётся спектакль, где всего два актёра

Потом она поймёт жанр этой пьесы

Лина снова попыталась прикончить муху — промах. Взглянула вправо. Фонтаны. Бронзовый Ильич уверенно указывал путь: Ленинский проспект, а потом дальше и дальше — Стрельна, автомойка в Шуваловке, Петергоф.

«Воин и холоден, и горяч», — подумала Лина и сомкнула ресницы.

Медленно сложила ладони на руль. Три минуты сидела в темноте — больше не выдержала. Приоткрыла веки. Чёрная вражина волочилась по стеклу — напротив лица. Девушка подождала... Левая ладонь по-прежнему сжимала руль, правая сначала расслабилась, затем сжалась в кулак.

Порох и жаркое пламя.

Резкий удар. Вот так! Она припечатала муху с такой силой, что могло показаться, будто насекомое погибло при столкновении, врезавшись в лобовое стекло автомобиля, мчавшегося по шоссе «под двести». Лина открыла бардачок, достала влажную салфетку и тщательно вытерла правую ладонь. Вот так.

По тротуару неторопливо шёл Павел, одетый в чёрные одежды. Лина нажала кнопку — двери разблокировались.

«Странно он вырядился, — задумалась она, — стал на Цоя похож».

Страсть. Неизвестность. Взрывоопасность.

Часть I. Эпизод первый

Эпизод второй

Неделю назад

Наши дни. Санкт-Петербург

Московский проспект

«Что ночь грядущая... готовит мне? — подумала Лина, рассматривая неумолимо надвигающуюся на неё чёрную фигуру Павла. — Страсть, страх темноты, взрывоопасность. Удивительный коктейль».

Сердце её дрогнуло, точно под ногой провалилась ступенька. Она так разволновалась, словно сидела не на мягком сиденье белого «пыжика», а на жёсткой кушетке в приёмной у гинеколога. Лина, как девушка смышлёная... явно о чём-то догадывалась.

Хлопнула дверь. Бойфренд уселся рядом. Он тяжело вздохнул и стал смотреть на машины, мелькающие за лобовым стеклом... На остановку всё время подъезжали бирюзовые автобусы. Они выплёвывали из себя людей, а затем вновь поглощали новую порцию пассажиров.

— Добрый вечер, — произнесла Лина.

В её голосе переплелись три пласта: нарочитая приветливость, плохо скрытое любопытство и страх — тихий, затаённый, кактрещина в лобовом стекле, готовая в любой миг расползтись паутиной.

— Привет, — ответил Павел, с живым интересом проследив за крутой тачкой серебристого цвета, только что пролетевшую по проспекту.

Лина терпеливо ждала, когда её молодой человек начнёт разговор. Проползла, будто гусеница в мёде, ещё одна томительная минута. Ильич на гранитном постаменте указывал путь. Вождь возвышался перед помпезным зданием Дома Советов, брызги фонтанов переливались на бронзе, словно россыпь серебряных звёзд.

— Лин, — со вздохом заговорил Павел, — у меня предложение.

— Руки и сердца? — усмехнулась девушка и слегка подалась вперёд, чтобы поймать взгляд бойфренда, как ловят бабочку сачком.

Павел упорно избегал её глаз. Разнообразие машин на Московском проспекте стало его спасением: было чем занять блуждающий взгляд. Он поёрзал на сиденье, попытался улыбнуться, а затем посмотрел на лобовое стекло:

— Ты здесь муху, что ли, прибила?

— Павлик, давай к делу, — расслабилась Лина, закончив охоту за его взглядом.

— Ладно, — решился Павел и снова перевёл глаза на трафик. — Моё предложение такое: возьмём паузу?

Лина кивнула, вроде она решила некую математическую задачку. Не «дважды два — четыре», конечно, но и не уравнение с тремя неизвестными. Так, шестой класс.

— Давай, — равнодушно произнесла Лина.

Павел покусал верхнюю губу, а затем бросил на бывшую девушку робкий взгляд. Лина спокойно посмотрела на него. Её серо-голубые глаза излучали достоинство и невозмутимость, словно говорили: «Не переживай, в омут кидаться не стану». Павел, кажется, считал этот message.

— Почему ты оделся во всё чёрное? — поинтересовалась Лина. — Первый раз тебя в таком наряде вижу. Траур по нашим отношениям?

— Ну так, — сказал он, улыбнувшись, — случайно вышло. Не совсем во всё чёрное — под курткой водолазка фиолетовая.

— Пурпурная, — уточнила Лина. — Как нынешний вечер.

— Нынешний, — с лёгкой усмешкой произнёс Павел.

— Что смешного?

— Ничего, — торопливо сказал бывший. — Я же знаю: ты уважаешь такие ретрословечки.

Молчание. За окном — Питер, толпа прохожих. Сновали машины, гул. От уличных фонарей исходил особенный свет — розоватый, мерцающий.

Павел решился на действие: робко сжал ладонью её пальцы. Взгляд его словно говорил: «Остаемся добрыми приятелями?» Она довольно резко выдернула руку и крепко вцепилась в руль.

— Иди. Мне ещё в Петергоф ехать, к тётке, — соврала Лина.

— Ну, пока, — вздохнул Павел.

Он открыл дверь, в салон ворвался шум вечернего города, раздался хлопок — Лина снова осталась одна в своём «пыжике». Она проследила, как его высокая фигура растворилась где-то там... в небытии.

Общих друзей у них не было. Он жил на севере Питера, она — здесь, у Парка Победы. Возможно, когда-то столкнутся случайно. Сейчас девушка уже сомневалась, что узнает бывшего. Нелепая вспышка в её жизни. Всего за пару минут его образ потух в сознании, что свеча на ветру. Как его имя? Семён? Эммануил? Вроде высокий. Блондин или брюнет? Она смотрела на своё отражение в стекле и недоумевала: зачем она вообще завела с ним отношения?

«Лестно мне стало, — честно призналась девушка, — лестно...»

Они учились в одном Университете. Ко второму курсу Лина из просто миловидной барышни перевоплотилась в стройную красавицу-брюнетку — словно кто-то незаметно подкрутил настройки её облика. Гибкая, изящная, с тонкими чертами лица. Нос не дотягивал до глянцевого идеала, но эта особенность не портила впечатления, напротив, подчёркивала живую, подлинную природу девушки.

Комплексовать по поводу носа Лина перестала к окончанию первого курса: тогда она точно осознала, что нравится многим сверстникам. А на третьем курсе за ней настойчиво ухаживал сорокалетний преподаватель, кандидат наук.

Её первый мужчина сравнил Лину с блоковской «Незнакомкой». Их любовь вспыхнула и столь же быстро сошла на нет. Она помнила его имя, глаза, длинные, как у пианиста, пальцы.

«Первая любовь была слепа. Первая любовь была как зверь...» — писал её любимый поэт.

Этот... который весь в чёрном, подошёл к ней полгода назад. Видно было, что красивый парень влюбился. Он ей только понравился, но всё же Лина согласилась «встречаться». Хотя незадолго до начала их отношений сочинила себе «железное» правило: не начинать романов без любви. И тут же «сдала крепость», где обитали её принципы.

Лина сидела в машине, слушала приглушённые звуки Петербурга, задумчиво смотрела на расплющенные останки мухи и всё продолжала заниматься беспощадным самокопанием.

«Порвали — и ладно, — размышляла она, — тоже опыт. Теперь точно: без любви — никаких шашней».

И всё-таки на душе стало горько. Лина почуяла резкий запах полыни: он возник где-то в недрах её разума, медленно выплыл наружу — в душный салон «пыжика».

«Полынью запахло. Значит, сейчас он придёт», — сообразила она.

Постепенно в её голову заполз Господин Скепсис.

Это был почти карикатурный персонаж, словно сошедший с гравюры Гойи: худощавый высокий мужчина преклонного возраста с дряблой кожей на бледном лице, в сером плаще, в чёрной шляпе с широкими полями и с огромными брезгливыми губами. Скепсис начал нудить монолог. Так сыпет словами престарелый актёришка захудалого театра, который бездарность прикрывает нарочитой, до пошлого комизма, наигранностью.

— Твоя изюминка, дорогуша, слишком большая и кислая, — произнёс Скепсис скрипучим голосом. — Думаешь, что ты у нас красотка? Глазенапы у тебя выразительные — правда. Только это всё — грим. Наружность, так сказать, хе-хе. Тебе двадцать три года, а у тебя только двое было. Первый — размазня, другой — извращенец.

Так, стоп. Лина решила возразить Господину Скепсису:

— Почему извращенец?

— Не виляй. Согласись, он бросил тебя из-за того, что в постели ты — Снежная Королевишна, хе-хе. Этот красавец с раскосыми глазами уважает смелые эксперименты: грязь, тройнички! вакханалия!

— Какая мерзость, прекрати, — сморщилась Лина. — Он не предлагал ничего подобного. Только классика жанра.

— Так предложил бы, — расхохотался Скепсис, и смех его прозвучал как скрежет иглы у полусгнившего патефона. — Но! Ты не вписалась в его... смелые мечты, холодная леди. Он думал, что внутри у тебя вулкан. Хе-хе. А там оказалась ледяная баня.

— А может, он скверный банщик? — вспыхнула Лина.

— А может, пора чинить нашу печку? Камушки перебрать? — покрутил костлявыми пальцами паяц.

Лина нахохлилась, будто сыч, потревоженный на ветке.

— Не дуйся — ты не Дуся. Посмотри на себя: плечики сгорблены, взор опущен, движения скованы. «Дыша духами и туманами, она садится у окна». Ха-ха!

— Актёришка ты бездарный.

— Ладно, оставайся тут...

Господин Скепсис отступил, растворяясь в сумерках: то ли призрак, вызванный заклинанием, то ли упырь, насытившийся кровью невинной жертвы...

Лина облегчённо выдохнула и наполовину открыла окно. Воздух августа, пахнущий яблоками и далёкими дождями, освежил разум. Однако вечерний шум Московского проспекта резвенько утомил её, и вскоре она вновь закупорила себя в тесном пространстве французского автомобиля.

Лина снова почуяла горький запах полыни. Господин Скепсис, хоть и обладал колючим языком, всегда был честен. Царапал разум и сердце девушки колкостями, точно наглый котяра, точащий когти о бархатную обивку кресла. И всё же Лина осознавала, что паяц желает ей добра, а его эпатажный стиль в одежде и бульварная речь — только актёрские приёмы. Господин Скепсис — шалость, почти приятель, милейший чудак. Ещё к ней приходила Мисс Отчаяние — унылая молчаливая клуша.

Также в ней существовали три демона — три страха. А эти господа были опасны. Словно древнегреческие богини Мойры, они ловко управляли нитями её судьбы, контролировали разум и волю.

Триединая Тёмная Сущность...

Страхи были подобны старому пню: сверху — причудливый мох, а под ним — длинные извилистые корни.

Она завела машину, включила габариты и настроила микроклимат. Припомнила сражение с мухой.

«Радио, что ли, включить?» — задумалась Лина.

Девушка положила на кнопку аудиосистемы указательный палец. С облегчением выдохнула. Нажала.

Голос бонвивана, сладострастный и приторно-сахаристый, тягучим малиновым вареньем разлился по салону... обволакивая её уши.

Кошмар! Лина в раздражении выключила магнитолу. Припомнился разговор с бывшим, а следом в её голове зашевелился третий демон — он существовал в сознании в образе змея. Когда аспид пробуждался, девушка чувствовала его влажную чешую, видела ярко-красный язычок-трезубец, изредка вылетавший наружу из пасти, жёлтые глазёнки.