"Плетение". Часть первая - "Скакуны"

Ферзь

«Знаете притчу про двух волков? Они сидят на ваших плечах. Вечно дерутся два волка: один добрый, другой злой. Один белый, пушистый и теплый, другой — гневный, сердитый, скупой. И побеждает тот, кого мы кормим больше».

Звать меня Ефезий или Феза — кому как удобно, но чаще выбирают второе. Отец мой был рыбаком, мать присматривала за хозяйством и небольшой пасекой. Отец с матерью не всегда хорошо ладили. Когда очередной «громкий» разговор затягивался, я уходил из дома и закидывал «удочку». Не ту, о которой вы подумали. Удочкой я называл небольшой старый ржавый якорь, привязанный к канату. Раскручивал его и кидал так, чтобы он обвил дерево и обязательно плотно вонзился в ствол. Отцу не нравилось это мое увлечение, тумаков мне перепадало часто, особенно за то, что примерно раз в месяц одно дерево вокруг нашего двора прогнивало и падало. Он пытался привить мне интерес к рыбной ловле, но интерес во мне так и не воспылал, хотя я неплохо научился закидывать сети и затаскивать тяжелый улов на борт.

Много времени я проводил с соседскими ребятами. Мы дрались, таскали девчонок за косы, балбесничали и хулиганили — все как полагается. Однажды местные ребята позвали меня, сказав, что нашли клад. Естественно, пошел посмотреть. Они показали мне небольшой, но тяжелый сундук со здоровенным замком. Якобы у них за что-то зацепился крючок, они полезли доставать — ясное дело, крючок-то «казенный», — ну и наткнулись на этот сундук. Мы пытались сломать замок ударами камней, пытались вскрыть, но все было без толку. Тогда я сбегал за отцовской кувалдой и ломом, и дело пошло на лад. После очередного удара по лому замок треснул и разлетелся в стороны: сундук открыт, сокровище наше!

Открыв его, мы нашли кипу промокших пергаментов и пару тряпок. Начался активный дележ добычи, но от пары вещей я не мог отвести глаз. То было не сокровище внутри сундука, а разлетевшийся на множество деталей замок. Внутри они были такими красивыми и блестящими, и мне казалось, что я смогу собрать их обратно, вернуть механизм к работе. Сказал, что моя доля — это сломанный замок, в ответ на что последовали усмешки ребят, дербанящих мокрую цветную тряпку.

Собрав все детали, спешно отправился домой. В углу комнаты отгородился простыней и начал собирать замок. Долго у меня ничего не получалось, но в итоге понял его устройство — осознание пришло как-то само собой. «Так… это сюда подходит, если толкнуть здесь, то замыкается там, если повернуть сюда, то двинется тут — все просто, как печеная картошка».

Уже с наступлением темноты я случайно отвлекся на тихо стоявшего за моей спиной отца. Он похлопал меня по плечу, спросил, чем я занимаюсь и зачем. Ответил, что мне интересно находить деталям свое место. Тогда он спросил, хочу ли я создавать замки или открывать их; я ответил: «Создавать». Он принес мне свечу, пару чищеных морковок и стакан воды, пожелал удачи и ушел спать. Я же трудился еще полночи, но мне таки удалось собрать замок, хотя в нем все же не хватало пары деталей.

Проснулся я с рассветом. Отец обычно уходил в это время на рыбалку и решил перед этим меня проведать. Его лицо выдало радость, когда он меня разбудил. Он спросил, доволен ли я своей работой. Ответил, что доволен и что для полного восстановления замка мне не хватает пары деталей. Подробно рассказал отцу, как работает весь механизм и почему мне не хватает именно этих деталей. Тогда отец накормил меня кашей и велел идти спать, что я и сделал.

Прошло пару дней, и отец позвал меня с собой на рынок за покупками, сказав взять замок — мол, на удачу. Мы бродили меж прилавков, снимали пробы и торговались; в тот день там были даже танцующий медведь и попугай-матершинник, который, как сейчас помню, очень веселил отца. Мы подошли к очередному прилавку — то был прилавок плотника, у которого отец закупал гвозди. Как его точно звали, не помню, но все называли его дед Хасан, и я его так называл, добавляя в начале «уважаемый».

Отец заболтался с ним, и дед Хасан попросил меня показать собранный мной замок. Показал. Он спросил, чего не хватает и смогу ли я привести его в рабочее состояние, если он даст мне детали. Я поинтересовался, сколько будут стоить детали и сможем ли мы поторговаться; отец и дед Хасан посмеялись. Отец оплатил детали, а дед Хасан даже дал мне инструмент, чтобы я мог закончить работу на месте. И вот, спустя пару часов, замок заработал: дед Хасан подобрал для него отмычку, и, правда, он закрывался и открывался. Конечно, разомкнуть его можно было и руками, но механизм работал.

Через три дня был мой десятый день рождения. Отец подарил мне базовые инструменты плотника, а дед Хасан взял меня в помощники. Так я пристрастился к плотницкому делу.

Приходилось выполнять разную работу: грузчика, уборщика, сборщика. Но самым интересным были заказы из кузни. Там я мог увидеть, как изготавливают замки и ключи. Иногда я и кузнецу помогал — это так, к слову. Просто за увагу, за то, что он позволял мне наблюдать за его ремеслом, он даже давал мне дельные советы время от времени.

Результата долго ждать не пришлось. У нашего народа есть традиция: при заключении брачного союза молодожены вешают замки на мостиках, столбах и перилах — в знак твердого закрепления союза, так сказать. Среди цыганских детей быстро прошел слух, что появился маленький юркий мастер по замкам. Оказалось, многие женщины мечтали развалить чей-то брак, но были и мужчины — из числа тех, кого клятва отягощала. Некоторые из них обращались к гадалкам, которые обещали, что символ их клятвы сотрут сами духи. Так и происходило, только вот я-то не был бесплотным духом. Ни в какой блуд, конечно, не лез: ну, пару раз вскрыл замки ночью в лесу по просьбе, но сам сундук не открывал и ничего не воровал, так что с меня взятки гладки.

В возрасте тринадцати лет меня поймали на краже фруктов у заморского торговца. Ничего серьезного — просто детские шалости; подумаешь, апельсинов ему жалко стало! Но все было не так просто: нас поймали с поличным, точнее — только меня. Как это вышло, не спрашивайте: бывает такое — споткнулся, упал, а тут как тут стражи порядка. Меня кинули в темницу, вероятно, чтобы припугнуть, но страшил меня только неизбежный осуждающий взгляд отца; даже побои так не пугали.

Страхам моим не суждено было сбыться. Сидя один в узкой темнице, я долгое время слышал крики; они не прекращались, были слышны и звуки битвы. Через какое-то время я понял, что не могу больше это слушать. Закрыл глаза и уши и начал петь песни — те, что мы с соседской ребятней часто распевали у костра. Это продолжалось долго: иногда я открывал глаза и убирал руки от ушей, но продолжающиеся крики заставляли меня петь снова.

В очередной раз открыв глаза, увидел людей в плотной пластинчатой броне и шлемах с масками, изображающими безразличные лица. Говорили они на непонятном мне языке, размахивая указательными пальцами то на меня, то вверх. После недолгих переговоров они схватили меня и потащили по узким проходам подземелий, мимо холодных стен и лестниц, наружу.

Выйдя на улицу, я не узнал места, где рос: его больше не было. Хаты были сожжены дотла, всюду трупы, кровь и разруха. Меня тащили через весь город к пристани. Я заметил, что среди убитых были только взрослые — даже старики и беременные, — но не было ни одного ребенка. На пристани я понял почему: всех детей до четырнадцати лет уже распределили по клеткам на кораблях.

Это были иноземцы, темные иноземцы, кожа их — цвета земли. Меня закинули в клетку к четверым таким же бедолагам, как я. Мог бы попробовать описать вам переживания тринадцатилетнего парня, попавшего в рабство, но, думаю, это ни к чему: такие истории не в новинку в наше время.

Пока что лучше доброй заточенной стали и пластинчатого доспеха ничего не придумали, а у кого этого добра в избытке, тот и правит. Сотню лет до моего рождения мир не менялся, если верить сказкам, вряд ли поменяется и еще через сотню. И вот истории о разорениях добрались и до нашего края.

Там я и познакомился с теми, кого называю семьей и по сей день.

Их звали Крог и Банговыч, но последнего в основном называли просто Бага. Мы были из одного края, далеко на северо-востоке. Нас объединяли наречие, культура и горе. За время, проведенное в рабстве, мы убедили себя, что единственное, что у нас есть, — это мы сами, мы вместе. Эти двое были одного возраста, но на год младше меня. Крог был молчалив, но стоило ему заговорить, как из его уст лились отличные и своевременные шутки, которые скрашивали нашу нелегкую долю. Крог был на голову ниже меня, но шире в плечах и бедрах; у него было «кирпичное» лицо и брови, нависающие над глазами, как низкий козырек. Рыжеволосый и низкоголосый, он всегда говорил: «Хорошо смеется тот, кто умеет хорошо смеяться».

Бага был достаточно плотным парнем, но лицо его телу не подходило, если можно так выразиться. В его облике проступали старческие черты: глаза и щеки слегка впали, а мешки под глазами были такими, будто он спрятал туда что-то. Глаза у него были серые, и, когда он с тобой разговаривал, возникало ощущение, будто он смотрит сквозь тебя. Бага был болтлив и иногда говорил вещи не к месту, но произносил их словно проповедник — уверенно и воодушевленно.

Помню, он пытался помочь одному из гребцов, когда разносил воду. Гребца стошнило несколько раз, после чего он упал. Бага подбежал к нему, хотел помочь, но нарвался на сапог стражника. Тот пил со вчерашнего вечера — уже сутки, получается, — ну и по пьяни решил развлечься. От души отпинал Багу — ударов десять, может, пока не запыхался, — потом осыпал его оскорблениями и велел принести воды.

Бага принес воды, а потом подошел напоить нас. Я думал, он ищет поддержки: подбородок в крови, несколько пальцев вывихнуто, левое плечо повисло, похрамывает. А он наклонился дать нам воды, подмигнул и сказал:

— Повезло ему, кончалось мое терпение. Держу пари… у его бабки удар куда крепче. — После чего улыбнулся, словно это произошло с кем-то другим. Нас это развеселило, но громко мы не смеялись — боялись, что могут услышать.

Так прошло полтора года; к счастью, нас никуда не продали и не разделили. Вокруг многие уходили: кто за борт, кто сразу на тот свет — от усталости, обреченности или того и другого сразу. Девочек продали заморским торговцам в первые месяцы нашего «путешествия»: незачем портить товар долгим голоданием. А мы жили и трудились, поддерживали друг друга — это нас и спасло. Удивительно, но у рабства есть и плюсы, если иметь в виду положение узника. Время, проведенное там, наделило меня и моих братьев великой силой, выдержкой, выносливостью, крепостью духа и тела.

На стоянке заняться было нечем: после короткой прогулки нас усаживали обратно на скамьи. Времени было много, и я начал изучать замки, которыми нас сковывали при каждом удобном случае. Заглядывался на ключи и скважины, цепи и крепления — мне казалось, я могу их открыть. Мы находили куски дерева, из которых я пытался сделать отмычку. Были моменты, когда нас почти раскрывали надсмотрщики, но я все ломал и кидал за борт. Получал тумаков, но никто из них точно не мог обвинить меня ни в чем. Я же денег стою: если со мной что случится, как они объяснят это своему господину? Молодой, здоровый раб всегда в цене. Но то, что иногда можно скрыть от тех, кто за тобой смотрит, невозможно скрыть от пытливых, внимательных глаз соседа по веслу.

Однажды один из товарищей по несчастью шепнул мне на ухо, что может достать легкогнущийся металл. Я бы усомнился в его словах, ведь в каждом коллективе должны быть свои агенты. Но зачастую на корабле их выдает излишняя упитанность: когда долго голодаешь, учишься видеть каждый наросший кусочек мяса на торсе соседа или замечаешь особо запуганных и падших. Спустя полгода рабства эти правила становятся жизнью.

Я доверился ему, скрыв разговор от своих собратьев, и, к счастью, не прогадал: через неделю он и правда принес то, что обещал, но этого оказалось мало. Того, что он принес, не хватило бы даже на одну отмычку, которая к тому же могла сломаться. А таких нужно было четыре: по две на каждую из двух секций гребцов, в каждой из которых по пять скамеек. На каждой скамье сидят по четыре, иногда по пять человек. Заключенные связаны по ногам и пристегнуты к креплениям на борту корабля. Одна отмычка нужна для крепления, другая — для оков узников. План того, кто доставлял мне металл, заключался в освобождении узников и захвате корабля, но у меня был свой.

Мне удалось сделать из остатков еще одну отмычку и спрятать ее. Из еды ничего не отложишь, но на борту была общая бочка с червивым пшеном; к счастью, в очередь к ней никто не становился — выживать на поденном пайке лучше, чем отравиться и умереть. Скамью, на которой мы сидели этот месяц, хорошо раскачали, так что ее оставалось выбить парой сильных пинков. Мы с собратьями договорились, что готовы рискнуть: иначе рано или поздно мы все равно умрем здесь — если не от переутомления, то от болезни.

Я как мог оттягивал момент бунта, ждал подходящего времени, отнекивался от заговорщиков. Я хотел выждать момент, чтобы быть точно уверенным, что мы доберемся до берега. В итоге мне пришлось отдать им те отмычки, о которых они знали, — то есть все, кроме одной. Роли были распределены: если получится, освободимся согласно плану; затем я запихну в снятую рубашку все, что попадется под руку. Бага и Крог тем временем вышибут скамью и кинут ее за борт, мы все вместе прыгнем и валим подальше от корабля, а с остальным разберемся потом.

Правильного времени я не дождался. Ночью нас разбудил один из уже освободившихся бунтовщиков и отсоединил от общего крепления. К тому времени на палубе начался шум, проснулась стража, завязался отчаянный бой. Я, следуя плану, выхватил отмычку и побежал. Быстро связал рубашку в мешок, засунул руку в бочку, но не дотягивался совсем чуть-чуть — мог лишь что-то нащупать пальцами. Цепь ограничивала меня в движениях. Крог и Бага яростно лупили скамью ногами, а четвертый, привязанный к нам узник, бросился в драку. Я тянулся, они били и усилием двоих оттягивали меня назад. Узник — высокий тощий мужчина откуда-то с юга — забивал стражника кувшином для воды; все цепи были запутаны между собой.

Тут я услышал звук падающей в воду скамьи, а после — голос Крога:

— Валим на хуй!

Цепь сильно потянула меня в их сторону. Я успел один раз черпнуть рубахой из бочки, как цепь дернула меня за собой, и я упал. Короче, вышло так: крайний, Бага, видать, выпрыгнул и повис за ноги за бортом; за ним стоял Крог, которого от перевеса уперло задницей в борт; перед ним лежал я, а передо мной второй стражник уже зарезал этого южанина и направился ко мне. Блядь, сказать, что я обосрался, — не сказать ничего. Я видел меч над собой и полные решимости глаза человека, державшего его. Стражник нанес удар, а я, словно случайно — сам не знаю как, — в последний момент набросил цепь кандалов и увернулся: меч запутался в них. Стражник, яростно глядя на нас, раз за разом пытался вытащить застрявший меч, но цепь была слишком натянута. Тогда Крог схватил меня и кинул за борт, а сам прыгнул следом. Мертвый южанин покатился за нами, сбив стражника с ног; слава богам, он выпал и не застрял на борту.

Когда я вынырнул, почему-то думал только о крепко сжатой в руке рубахе с едой. Потом увидел Багу, сидевшего на скамье и подтягивавшего нас за цепи. Пара гребков — и мы у скамьи, правда, она сильно тонула. Мы со всей дури начали грести подальше от места битвы. Стоит упомянуть, что наш корабль путешествовал в группе из трех судов. Спустя несколько минут мы услышали звуки дуды; надеюсь, им все-таки удалось захватить корабль и уйти. Мы же молча гребли руками и ногами, мысленно благодаря богов и густые облака, скрывавшие нас от света луны. Не знаю, сколько времени прошло, вокруг волны и темнота. Я насчитал триста тридцать восемь гребков руками, когда что-то сильно дернуло скамью. Потом послышался захлебывающийся мат Крога, следом потянуло Багу. Мертвой хваткой я вцепился в скамью, но она перевернулась. Вынырнул и залез на нее снова; Бага был в воде и кричал:

— Ключ давай! Ключ, блядь!

Точно, ключ, южанин! Он был у меня в руках: я завязал, схватил, черпнул. Он все время был у меня в руках, а я, блядь, торопился и связал его вместе с мешком. Начал быстро искать в узлах мешка ключ, надеясь, что он не выпал. Руки тряслись. Увидел блеск, нащупал, от радости хотел быстрее его вытащить, но услышал бульканье воды — следом занырнул Бага.

Вынырнул он быстро: наверное, увидел падающую отмычку и успел нащупать ее в воде. Он вынырнул с криком:

— Есть! — показывая ключ.

Потом велел мне обвязать цепь вокруг скамьи, что я и сделал. Бага глубоко вздохнул и нырнул. Я держался за деревяху, внимательно вглядываясь в темную, как ночное небо, воду, на поверхности которой время от времени появлялись пузырьки и следы сбитого течения. Бага вынырнул раз, пару раз вдохнул и ушел обратно в бездну; вынырнул второй, а на третий раз мне показалось, что он теряет рассудок. В четвертый раз он не вынырнул. Мгновения передо мной, казалось, тянулись вечность; я лишь повторял про себя: «Ну давай, давай!», но никто не появлялся. Я понял, что и второй не вынырнет, а если пойду я, то не вынырнет уже никто. Только тогда я вспомнил разные способы завязывания каната: есть такой, чтобы фиксировать и приспускать, когда нужно, но здесь необходим второй человек, а его нет. Если нырну я и дойду до кандалов, всплывет Бага. Начну с этого.

Я обвязал цепь по-другому и нырнул, молясь, чтобы она не застряла. Сука, застряла… Но в темной воде я что-то нащупал недалеко от себя — это оказался Бага. Я смог поднять его на поверхность. Перевесив его через скамью вниз головой, я дождался, пока он блеванет; он почти сразу пришел в себя, ну, по крайней мере, начал говорить отдельными словами. Сказал ему держаться и спускать цепь, если застрянет, — два раза повторил!

Нырнул я раз, шел по цепи, насколько хватало. Дошел до секции, где был закреплен Крог, — она была открыта. Начал ощупывать все вокруг — ничего. Воздух заканчивался, я вынырнул. На поверхности увидел Багу: он лежал на скамье и держал двумя руками цепи. Со страдальческим взглядом он повторял: «Давай, давай». Теперь я на его месте. Вдохнул так, чтобы воздух оставался за щеками, и нырнул. Ощупывал все, резал руки о кораллы. Вокруг сплошная тьма: открывай глаза или нет — без разницы, только если открывать, еще и глаза щиплет. Выныривал я и нырял обратно несколько раз, пока под водой не нащупал что-то тканевое. Вцепился в это и попробовал вытащить — безрезультатно. Тогда я начал нащупывать, что на том конце, — человек! Схватил его и постарался поднять, но он был слишком тяжелым. Меня тянуло на дно, а может, и силы кончились.

Не могу знать, что происходит с человеком в такие моменты. Бывает так, что просто делаешь то, что должен, а мыслей нет; они, конечно, присутствуют, но это и не мысли как бы.

Я поднырнул и схватил его так, словно держал над головой, после чего продолжил опускаться глубже. Уши закладывало, в нос уже заползала морская вода, когда я почувствовал ногами твердую каменную породу. Смягчив приземление, я выждал полный присед, ведь это мог быть последний толчок в моей жизни. Оттолкнулся и пошел с ним наверх. Остальное помню смутно: помню крики, помню ощущение, что я еще жив.

Когда я очнулся, вокруг уже не было ни шума, ни кораблей. Бага греб какой-то веткой, Крог лежал у него на спине, привязанный снятыми рубахами; я был связан тоже. Сложно описать то состояние, когда не можешь говорить: слова словно затухают в воздухе, ты чувствуешь, что выдыхаешь, но на выходе — только хрипы. Я просто не мог ничего сказать, губы не дрожали, я словно разучился говорить. Тогда я пихнул Багу в плечо; он с неизменной улыбкой обернулся, продолжая грести.

— Выспался? — спросил он.

В ответ последовали мои непонятные завывания. Тогда, отвернувшись, он продолжил:

— Такое бывает, не мучай себя разговорами, сосредоточься на том, о чем думаешь, и запомни это. Такое редко бывает… время по-настоящему подумать, взвесить, отпустить, захотеть. Это именно тот момент!

Бага вновь обернулся и произнес:

— Бля, повезло все-таки тому стражнику.

Я хотел ответить, но, как бы ни хотел, не получалось: губы и горло меня не слушались. Тогда он снова отвернулся, словно удовлетворенный моим молчанием, и продолжил в своей манере, как проповедник, но эта проповедь в кои-то веки заинтересовала меня:

— Знаешь притчу о двух волках? Они сидят на наших плечах и вечно дерутся. Один — добрый, белый, пушистый и теплый; другой — злой, гневный, сердитый и скупой. И побеждает тот, кого мы кормим больше. Притча во многом мудрая, если вдуматься, так и есть. Но мне кое-что непонятно… до какого момента?

Тогда и меня заинтересовал этот вопрос. Бага, не дожидаясь моего ответа, продолжил:

— Мне с самого детства было интересно: до какого момента? Пока мы не умрем? Ну тогда я хочу уйти на тот свет так, чтоб были сыты оба… тогда и овцы будут целы… а уж чем накормить этих ненасытных, я найду.

Он выдержал паузу и, в очередной раз взмахивая веслом, повторил:

— Я найду.

Я хорошенько осмотрелся: кандалы были сняты, скамья под нашим весом проседала на треть — значит, от весла толку нет, но Бага сказал, что идет на «Льва», как и договаривались. За время рабства мы изучили звезды — изучать больше было нечего, ну и, конечно, грести так, чтобы не выбиться из сил. «Лев» был одним из наших обозначений скопления звезд. Озираясь, я увидел, что Крог перевязан, причем тряпка была явно окровавленной; в руке он сжимал мой кулек из рубахи, в который я набирал крупу. Рука его не разжималась, ее словно перемкнуло, хотя сам он был недвижим.

Сам не помню, как уснул. Сутки мы были в море, изнывая от жажды и голода; благо мы были настолько уставшими, что проспали весь жаркий полдень. Обыскали мою свернутую рубаху — там было пусто: может, море забрало, а может, это я ничего не смог прихватить. Крог пришел в себя, но был бледен. Он рассказал, что ранили его еще на корабле, но он не почувствовал; мы с Багой вопросами не задавались.

Когда луна была на пике, нас прибило к берегу, и мы начали искать воду. Нашли среди камней ручеек с пресной водой и с жадностью напились. Вода доселе никогда не была такой вкусной; мы не думали о том, что можем отравиться, а зря… После кратковременного поноса мы завалились спать у скал недалеко от берега.

В то волшебное утро я проснулся первым. Мы спали у больших валунов, тень от веток дерева закрывала мне глаза. Проснувшись, я почувствовал мягкое тепло: оно поднималось от плеч, пока не дошло до глаз. Тогда я открыл их, и яркий свет ослепил меня… Протерев глаза, я узрел безграничный, свободный мир и дорогу от восходящего солнца, тянущуюся прямо к нам.

Бага и Крог проснулись вслед за мной. Какое-то время мы сидели молча, словно боялись спугнуть это ощущение. Наши посиделки прервал урчащий желудок Крога; мы посмотрели на него. У него был плохой цвет лица, дышал он тяжело, хрипел. Осмотрев его рану, мы увидели, что она синеет, а краснота вокруг растет. Бага сказал, что это может быть заражение и ему нужны целебные травы.

К слову, о Баге: он, в отличие от нас, был сиротой еще до попадания в рабство. В приюте им часто читали проповеди, подряжали на работы (в частности, на сбор трав и помощь настоящим целителям. По его рассказам, они в основном мыли окровавленные тряпки, разносили воду и еду, делали простейшие перевязки, но было время и наслушаться холодных, расчетливых разговоров целителей, и смерть повидать.

Бага убедил нас, что это не страшно, однако заживать будет долго. Тогда Крогу пришлось рассказать, что ранило его, когда я накинул цепи на меч, а он случайно потянул его на себя. Порезало левую часть тела, не задев почку, но день в морской воде на пользу не пошел. Бага сказал, что Крогу надо срочно поесть и напиться (пить как можно больше, (а сам ушел в лес, от берега на север.

Я не представлял себе такой местности: странные деревья были похожи на те, о которых рассказывал торговец, у которого я в тот день украл апельсины. Надо было найти источник воды. Крог хотел пойти со мной, но я сказал ему остаться: во-первых, он болен, а во-вторых, мы можем все потеряться. Он согласился. Я прикинул положение солнца, определился с направлением и пошел; сухость во рту заставляла меня торопиться. По дороге я подобрал увесистую дубину — ну так, на всякий случай.

Я блуждал несколько часов, пока не понял, что заблудился. Точнее, я знал, где берег, но мог сильно ошибиться и прийти не туда. Я присел, чтобы подумать. Прислушивался, оглядывал местность. Недалеко за кустами я обнаружил следы зверей, скорее всего, косуль — не больше пяти. Отец говорил, что животные всегда знают, где пить, и иногда показывают, где есть вода; если собирать ягоды, нужно в них разбираться, ну а любое мясо можно есть, если оно хорошо прожарено.