Распута

Подступало нечто. Подступало оно. Нет. Подступало ОНО.

Меня охватил ужас. Чем больше я хотел этого избежать, тем плотнее оно обхватывало меня изнутри. Каждое движение, словно движение рыбы, заглотившей крючок очень глубоко, только заставляло впиваться его ещё сильнее и рвать внутренности.

Но остановиться я тоже не мог. Гонимый инстинктом спасения, я старался вырваться, дёрнуться так сильно, чтоб выскочить, освободиться.

Почему? Как можно? Для чего? Почему это всё не может быть по-другому?

Я не могу это выносить, не могу так.

Оранжевое зарево наползало на меня, уничтожая всё, что видит, до чего доходит. От него невозможно было спастись, оно неизбежно надвигалось изнутри и снаружи, и справа, и слева, и сверху, и снизу. Что бы я ни представил — там было оно. В какое место я бы ни пришёл — оно там будет. Под какую тёмную тень я бы ни залез — оно достанет меня и там.

Какой бы ментальный или реальный конструкт я ни выстроил — оно его разрушит, превратит в пыль, уничтожит, сотрёт. Нет, даже не так. Оно низведёт его в ноль. Всё, что было важно. Всё, что было величественно. Словно немытые аркебузиры, прогнавшие с полей сражений блистательную рыцарскую конницу со всей её личной честью и славой. Так проезжало оранжевое зарево по всему, до чего достанет, а доставало оно до всего. И более того, всё что возможно, даже самая мимолётная мысль хранила это зарево в себе. Словно я жил на вулкане, или даже сам был вулканом, и лава могла вытечь из любой кожной поры, потечь слезами из глаз.

В самый пик метаний разума я вспомнил о ручке. Ведь она пока пишет, значит, я есть, значит, я не пропал, меня не стёрли… Меня не уничтожило и не выжгло. Словно нить грёбаной новомодной лампы накаливания, я изжигался, но существовал. Изжигался и сгорал, ежесекундно создаваясь снова, каждый момент повторяя эту процедуру. Это невыносимо! Я больше не могу! Так только хуже! Выключи! Выключи!..

Внимание ручки уходило от меня, я это чувствовал. Я заметил, как проваливаюсь в спасительную тьму.

***

— Эво его как… — протянул Зорин.

— Что это такое, как думаешь? — медленно проговорила я. Мой голос эхом прозвучал у меня в голове.

— Может, в Зыби слишком много времени провёл? Или источник так повлиял?

— Я о таком не слышала.

И опять. Снова это эхо в голове. Чёрт… неужели?..

— Оракул не зря же сказал его туда привести, — ответил Зорин.

Его голос тоже звучал странно. Всё теперь словно имело какой-то привкус. Как будто в привычной кофейне подали кофе с чуть скисшим молоком — вкус почти тот же, и всё же что-то не так, а что — не ухватить.

— Сколько раз в день, ты говоришь, можно ларец открывать?

Я посмотрела на руку, поводила ей. Чёрная матовая бальная перчатка выше локтя приятно облегала кожу. В ощущениях словно была задержка, буквально на одно мгновение. Прохладный воздух щекотал открытые плечи.

— Вы хотите проверить — жив ли?

— Просто скажи сколько.

— Два раза в день максимум. Может, Неглядова послать, проверить? Валяющийся в округе труп нам тут не нужен.

Я поморщилась на этих словах.

— Подожди. Открывай.

— Но…

— Открывай давай! — сказала я.

Нет, Зорину артистизма, конечно, было не занимать, но в ответственные моменты он всегда смотрел на меня как сейчас — словно щенок, ожидающий команды. Это утомляет.

***

— Ну и какого чёрта?! — оцепенев в равной степени от ярости и неожиданности, крикнула я не то на Зорина, не то на сам ларец.

— Н-н-не знаю. Видимо, она теперь переключилась на вас. Как писал Оракул…

— Плевать на Оракула. Как это убрать? Может, просто вытащить и разорвать дневник, отправить только ручку?

Нет, нет, нет. Так дело не пойдёт. Артефакт, записывающий теперь все мои мысли, — отправить в офис я не могла.

— Предупреждали ни в коем случае этого не делать. Это опасно, почти как… — начал было Зорин, округлив глаза.

Так. Кажется, я нашла решение.

— Ларец же можно подарить? Дарю его тебе. Ты и отправляй в офис.

Ну что. Теперь должны записываться его жалкие мысли.

Я потянулась к крышке ларца.

***

— И почему не работает?

— Оракул говорил, не надо его так часто открывать, это…

Я выдохнула, чтобы не вмазать по его щенячьей морде. И потянулась, чтобы бросить ларец в камин. На его защиту неожиданно решительно, грудью, бросился Зорин:

— Стойте! Мы все погибнем! Вспомните Инцидент!

Я и сама уже понимала, что это не выход. И без его «помощи».

Он тем временем продолжал, уже спокойнее:

— Это явно из тех вещей «с печатью хозяина». Похоже, он, рассказав вам о ручке, доверил её вам. Но не мне.

— И оно до конца моих дней будет фиксировать мою жизнь?

Зорин пожал плечами.

Стоило признать, что за последние пять минут я к этой волшебной вещице и возможной награде от Артели по её поводу заметно охладела.

— Кому-нибудь расскажешь — лишишься всего. Понял?

— Конечно, — сказал он коротко, понимая, что любые заверения или клятвы будут работать против него.

Всё-таки очень смешное у него это щенячье выражение, когда он боится…

А у меня тем временем начал созревать план…

— Давай к Неглядову. Найдите его и ведите, несите или как угодно, но доставьте сюда.

Зорин заметно расслабился и снова приобрёл черты своей напускной мальчишеской наглости.

— Сделаю.

Он ушёл.

Распута… Даже немного жаль. Он мил и был так трогательно честен. Но жизнь не прощает такой простоты. Артель ли, иная ли причина — рано или поздно сотрёт его в порошок. А мне не место с тем, кого можно стереть в порошок.

Так, если план удастся, он это прочитает. Читай, читай. Тебе полезно. Похоже, как ни крути, не найти мне мужчину ровню себе. Все слабаки. Буду пробиваться сама. А такие, как ты, пусть и дальше скрывают отсутствие дерзости, смелости и амбиций за якобы «тонким устройством души».

*

Сад был пуст. Откуда-то из глубины дома, через открытые окна, плыла музыка — оркестр уже настроился, и первые пары, должно быть, кружились в зале. В поместье собрался весь свет здешнего общества и заезжие гости. Бал начинался без меня. Что ж, подождёт.

Распута стоял поникший и обессиленный, весь в грязи, в каких-то веточках, засохших хвойных иголках; на лице было несколько царапин, скорее всего от кустарника, росшего у тропы.

— Мы его и пальцем не тронули, — сказал Зорин на мой вопросительный взгляд. — Нашли в буераке, знатно он мордой проехался.

Зорин уже успел переодеться к балу — чёрный фрак сидел на нём безупречно, белая манишка, бабочка, в петлице свежая бутоньерка. Картинка, ничего не скажешь. Рядом с этим лоском Распута в своём обвисшем грязном пальто смотрелся особенно жалко.

Более всего он напоминал сейчас действительно выключенную лампочку, но плохой контакт выключателя пропускал слабые импульсы электричества, и свет в ней всё-таки иногда подрагивал.

— Перегорел? — спросила я, чтобы его поддеть. Он не отреагировал. — Зорин, подай мне стакан воды.

Зорин послушно наполнил стакан из хрустального графина и подал мне. Распута всё это время сопровождал его усталым взглядом исподлобья. Ага, так уже лучше.

— Дайте угадаю: вы уже знали про ручку, но нужно было, чтобы я про неё сказал вам сам? — неожиданно дерзко выступил он.

Я поморщилась.

— Зачем мне тебе всё рассказывать? Так делают только в плохих бульварных романах.

Я вспомнила о запищавшем детекторе и о том, как увидела Распуту впервые, и тут же отогнала эти мысли — ручка всё ещё записывала. Чтобы направить мысли в нужное мне русло, я перешла в нападение.

— Знаешь, дорогой, теперь я действительно поняла, как ты любишь свою лошадь. Никаких претензий к тебе больше на этот счёт. Ну а он, — я ткнула пальцем в сторону Зорина, — конечно, молодец. Хоть и переигрывал. За кое-какие слова ему ещё от меня достанется.

Зорин покраснел.

Распута вдруг поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— Зачем я вам? Вы же уже получили ручку, я больше не чувствую её.

Он помолчал.

— Точнее, чувствую сейчас, но очень слабо, видимо, она записывает вас, а через вас меня. Что вам всем от меня ещё нужно?

Раздражённо заговорил Зорин:

— Ой, вот не надо сейчас разыгрывать страдающую невинность. Никто тебя не бил. И ручку ты сам, можно сказать, отдал, и то, что с тобой случилось, к нам отношения не имеет — это какие-то твои припадки.

Я медленно поднесла палец к губам, и он затих. Я вспомнила про Оракула, как он сообщил, что делать и как выманить…

Так, стоп. Нападай. И я обратилась к Распуте, прищурив глаза от удовольствия:

— Давай начнём заново. Ты любишь Чалу. Арифметика проста. Если ты хочешь, чтобы она осталась жива, нужно сделать только одно: скажи о своей ручке Зорину так, как сказал тогда мне.

Зорин хотел было что-то сказать, но под моим взглядом остановился.

Распута грустно улыбнулся. Несмотря на жалкий и грязный вид, что-то всё-таки притягивало в нём. Он стоял высокий, обессиленный, тёмно-серое пальто висело на нём грязной тряпкой, хотя ещё недавно, казалось, шло ему. Но в этой обессиленности, в этой «выключенности» — из себя, из мира, из меня — была какая-то тайная энергия. И я догадалась, что эта «выключенность» не сошла до безразличия, хотя бы по тому, как дёрнулся мускул на его лице, когда я говорила о Чалу. Тем не менее он ожидаемо хорохорился. Я знала, что он не сможет не хорохориться.

Собрав в своей улыбке всё самое дерзкое, что он нашёл в своих выгоревших чертогах разума, Распута ответил:

— Ну а что, не нравится то, что у тебя в голове? Неприятно читать, да?

Теперь улыбнулась я, я уже знала, что ответить:

— А что, ты у нас благородная жертва коварной бестии?

Я смотрела ему прямо в глаза, его хорохорство успело мне надоесть.

— Знаешь, что меня правда раздражает? Не то, что ты пытался меня «спасти». Это смешно, по-доброму смешно. Раздражает то, что ты сам себе нравился в этой роли. У тебя на источнике было такое серьёзное страдание на лице. Такое внутреннее. Будто решаешь что-то значительное. Тащить ли её в Зыбь, оставить ли, изменит ли это её жизнь. Знаешь, на кого ты был похож? На четырнадцатилетнего мальчишку, решившего поиграть в благородство.

Я наклонила голову, рассматривая его. Он не отводил глаз, но взгляд уже поплыл, в нём уже не было остроты. А я ещё, как говорится, даже не начинала, главный ты наш герой…

— Самодовольный мужлан. Настолько самодовольный, что был уверен — я буду благодарна. Тебе не я нужна была, Распута. Ты хотел пойти на источник со своим придуманным образом в голове. И ручка всё это записывала. Я полистала несколько страниц. С интересом. У тебя ведь ни одного сомнения не было в своей роли. Ни малейшего сомнения, Распута! Это очень смешно. Ведь даже ручка тебе намекала. Спасатель девы в беде…

Я улыбнулась, помолчала, в надежде на ответ. Но он ничего не ответил.

— Думал, я тебя полюблю? Думал, я буду смотреть снизу вверх большими глазами и заикаться от волнения? Тебе ведь это нравилось, я видела. Знаешь, я могу и сейчас заикаться, если хочешь. Х-хочешь?

Он опустил взгляд. Я подождала. Он не поднимал глаз.

В этот момент в сад, смеясь, из дома выпорхнула пара гостей — мужчина в фраке и барышня в пышном бальном платье, явно искавшие уединения от духоты зала. Я обернулась и взглянула на них так, что смех оборвался на полуслове; они торопливо упорхнули обратно к дверям. Музыка из зала всё плыла, нелепо весёлая на фоне происходящего.

— А чего взгляд не поднимаем? Что-то задело? Зорин со своей ставкой — понятный, думал, безопасно потешиться за моей спиной, но он со своими полпуда наглости такой и есть, и этим даже удобен. А ты искренне думал, что хороший.

Он молчал. Он был похож на сломанный механизм, который раньше пытались починить, а теперь решили, что проще выкинуть.

— Ладно. Хватит играть. Неглядов, выведи Чалу.

Неглядов вывел Чалу из-за угла дома. В отличие от обмякшего Распуты она была напряжена, нервы её были натянуты до предела. Вскочи на неё Распута — она бы тут же помчала его вдаль. Несмотря на то что это была обычная тяговая кляча, душа у неё была настоящей боевой лошади. Я посмотрела на лошадь, затем на Распуту и сказала, обращаясь к Неглядову:

— Раскали какой-нибудь железный прут, желательно добела.

Видно было, как Распута сдался. Всё-таки я и правда умею читать людей, даже таких чудаковатых. Хотя это и неудивительно — я только что узнала о нём довольно много. Но я знала: не будь записей, я бы и так чувствовала, что делать. Конечно, он тут же поднял руку:

— Не надо. Зорин — ручка твоя.

По виду Зорина было ясно, что он совсем не может определиться: улыбаться ему или бледнеть.

В своё оправдание — я не собиралась мучить бедное животное. Но блеф должен быть хлёстким и жестоким. Чёрт, надеюсь, ручка уже записывает Зорина.

Он достал ларец и поставил на садовый стол. Я попросила его отойти на всякий случай и приготовилась уже открывать, как тут…

Распута, когда все взгляды были направлены уже на ларец, выхватил у Зорина пистолет.

— Не глупи, — сказала я, на всякий случай выставив перед собой руки. Бросила взгляд вниз, где спрятан кинжал.

Распута жестом показал Неглядову отпустить поводья и отойти. Но как только тот отпустил их, Чалу с завидным проворством развернулась и смачно ударила его копытом в живот, так что его худощавая фигура согнулась пополам, и он захрипел.

Зорин дёрнулся было, но направленный пистолет остановил его. Распута окинул взглядом Неглядова и сказал:

— Жить будет. Жилистый. Только к лошади я бы его больше ни за что не подпустил. Чалу просто так никогда никого не била.

Он быстро подошёл, не взглянув мне в глаза, схватил ларец, кинул его в какой-то холщовый мешок, вскочил на лошадь, послал её вперёд. Она легко перемахнула невысокий забор. Зорин бросился к другой лошади, но Распута, выскочив верхом на улицу, разрядил с громким грохотом пистолет в воздух. Кони экипажей, собравшихся на бал, тут же взбрыкнули, дёрнулись кто куда, сцепившись и создав затор. Стало ясно, что Распута в любом случае доберётся до Зыби первым. А искать его там ночью смельчаков не нашлось бы точно. Чёрт бы его побрал… Хотя я, думается, знала, куда он направится…

***

Я закрыл дверцу ларца. Обессиленный, я не находил нужных мыслей. Наконец они начали приходить все скопом, сталкиваясь в моей голове, словно в гостиной с прошением к хозяину, переминаясь с ноги на ногу, стараясь занять очередь получше, протиснуться вперёд.

Она права, она знает, куда я поеду. Другой дороги у меня не было. В Городе будет очень легко затеряться. Она права и в том, что меня не догонят.

Я подбросил пару веток в костёр своего импровизированного лагеря. Мокрые, они зачадили дымом, но вскоре огонь вспыхнул с новой силой.

Я свернул на старую контрабандистскую дорогу — про неё знали только такие фрилансеры, как я. Да и даже если меня будут искать на ней, она такая заросшая, что хруст веток от артельской телеги Чалу услышит за версту. Свою телегу мне пришлось бросить, благо ничего особо ценного там не осталось. Кошель был тоже при мне, ларец я положил теперь в импровизированную седельную сумку для Чалу. Я покосился на неё. Она встретила мой взгляд и тут же отвела, я тоже сразу повернулся к костру.

— Завтра иду пешком, — коротко сказал я. — Была неотложная ситуация, в которой ты приняла непосредственное участие, между прочим.

Она фыркнула — таким образом, что было понятно: она обижена, но всё понимает.

Тени расступились, и выглянули звёзды. Последние две ветки горели уже неярко. Чалу запереминалась с ноги на ногу — тоже чуяла, что надо в путь, пока есть тусклый свет от звёзд и нет теней.

Я подошёл к ней, она отстранилась. Я положил руку ей на шею:

— Ты же понимаешь, фору создать надо. Чтоб не догнали.

Она презрительно фыркнула.

Чувствуя крайнюю моральную неловкость, переходящую в физический дискомфорт, я ухватился за шею и спину и попытался закинуть ногу. Она отстранилась.

— Прости. Прости ещё раз. Мне это тоже неприятно… Был бы я на порядок сильнее, а глаза зорче — понёс бы тебя сам.

Она с надеждой заглянула мне в глаза.

— Честное слово бы понёс, — продолжал я, наполняя свои слова искренней уверенностью. — Но сейчас, в темноте, ты же знаешь… Проткну ногу какой-нибудь колючкой, и тащить тебе меня до самого Города. Мы пока слишком близко к Броду, нас могут найти утром. Надо ещё часа два… максимум три потерпеть — а там и поспим на рассвете немного.

Она с хрипом выдохнула, отвела глаза и придвинула бок. Я одним резким движением подтянулся, закинул ногу и оказался верхом. Она чуть качнулась и пошла вперёд, выходя на дорогу и ускоряя шаг.

Мы молчали. Колени тёрлись о бока, я чувствовал, как ей некомфортно всё это. С какой ловкостью и изумительной силой она могла тянуть телегу даже через самую узкую тропу — и как неудобно было нам обоим то, что происходило сейчас.

С первыми рассветными лучами я неловко похлопал её по шее, она остановилась, и я чуть не упал, пытаясь слезть так, чтобы доставить ей наименьшее неудобство.

В первом свете я заметил дикую яблоню и сорвал несколько свежих мелких яблок. Оставил их рядом с ней и, когда отвернулся раскладывать пальто для лежанки, услышал, как она ими захрустела. Я выдохнул. Контрабандистская дорога была полна ответвлений, так что никто здесь нас уже не найдёт, даже если будет очень стараться. Можно было прилечь и поспать пару часов перед дневным переходом.

— А масло всё течёт и течёт. И виновата тут вовсе не Аннушка — мы все в этом замешаны.

Я вздрогнул. Но, узнав голос Епифана, выдохнул.

Я не понял, что он сказал, но догадался, что это метафора откуда-то из художественного текста. Епифан их любил. А в литературе, как и в жизни, прекрасно действовало правило: молчи — за умного сойдёшь. Поэтому спрашивать я не стал.

Он показался из-за спины, и мы с Чалу недоверчиво на него посмотрели.

— Что-то какая-то неловкая у вас тут атмосфера, — сказал он, обвёл нас глазами, затем хитро прищурился и продолжил: — Ну и кому я говорил никогда не рассказывать о ручке?

Я виновато потупил взгляд и не знал, что ответить. Наконец сказал:

— И много ты знаешь?

— Достаточно, даже читать твои опусы не надо. И она всё ещё пишет — значит, почему-то продолжает тебе доверять.

— Она и Мэри записывала.

— Это по твоей воле, а не по её. А состояние как сейчас?

— Как у выжженного по весне поля. Безнадёжность.

— На самом деле неплохое состояние.

— Почему?

— Потому что надежда — беспринципная сука. Она обещает, манит и оставляет ни с чем. Каждый человек, если он хочет по-настоящему быть человеком, должен сохранить в себе мечту, но убить надежду.

— Надежда — это отягощённая ожиданиями мечта, — я попробовал угадать его дальнейшую мысль.

Он взглянул на меня с неподдельным удивлением.

— Ну что, и на что ты ещё надеешься?

— Ни на что, — честно ответил я.

— Ой врёшь, — развеселился Епифан. — Тоже мне барон Мюнхгаузен.

Я вдруг разозлился:

— Да ни на что я не надеюсь!

— Может быть, теперь, — он выделил слово «теперь», — не надеешься на любовь, в этом вашем приматовском смысле, с «фыр-фыр» и бантиками. Но если бы совсем ни на что не надеялся — тебя бы здесь не было.

В этом была какая-то неуютная правда. Я попробовал понять, что он имеет в виду под «здесь», осмотрелся вокруг: лес был таким же, как и минуту назад. Но почему-то стало страшно. В цепочку мыслей ворвался беспощадный логический довод — если всё ещё боишься, значит, на что-то надеешься. Отрицать это было нельзя, как нельзя отрицать солнце, когда смотришь прямо на него. Значит, Епифан был прав. Я снова поднял голову, чтобы осмотреться ещё раз, и увидел, что он исчез. Видимо, решил мне не мешать.

— Ладно, Чалу, надежда ведёт нас в Город, — сказал я.

*

Через пару часов неглубокого и обрывистого сна мы пошли дальше. Я скормил Чалу оставшиеся мелкие яблоки. Одно попробовал съесть и сам, но всё-таки для человеческого нутра они были слишком кислые, почти горькие. Я ощупал карманы в надежде найти что-то съестное, завалявшееся. Но вяленое мясо и свежий капустный пирог, купленный в Броде, остались у меня в номере.

Даже самый зелёный последователь дороги знает: идти в Зыбь на полный желудок опасно. Ленивая дремота сморит тебя прямо в пути, и ты не уделяешь должного внимания опасному участку. Но на второй день без еды в животе что-то начинало слипаться в комок, а это тоже не помогает делу.

Я поправил пистолет на поясе. Дорога узкая, ветвистая, почти заброшенная. Уже несколько раз ветки оцарапали руки и лицо. Иногда я пропускал Чалу вперёд — её толстая шкура ломала острые ветки без труда, и мы шли дальше.

Наконец мы вышли на участок пошире и пошли рядом. Я держал руку на рукояти, высматривая впереди хоть малейшее движение. Больше всего я бы сейчас обрадовался огромному сытому зайцу. Заячье мясо на костре, пропитавшись дымом, особенно вкусное после долгой дороги. К тому же зайца в моей ситуации можно было забрать с собой целиком. Кабана или лося без телеги пришлось бы оставить почти полностью, прихватив только несколько сочных ломтей. Не было с собой только соли и перца, но горстка хвойных иголок, брошенных в костёр, сыграла бы роль специй.

Впрочем, ни зайца, ни кабана я так нигде и не увидел, так что о кулинарных экспериментах приходилось только мечтать.

Вокруг начала сжиматься плотная темнота. Вот так, Распута, в мечтах о зайце ты и не заметил, как подошёл к Чёрной Зыби.

Соберись.

Чалу скосила на меня глаз. Я похлопал её по крупу, давая понять, что тоже чувствую и не замечтался окончательно.

Чёрная Зыбь, Тёмная Ночь, Расщелина — у неё было много названий. Обойти её здесь было нельзя, разворачиваться поздно, да и незачем. Будем идти вперёд.

Странно, что она здесь делает? Обычно Чёрная Зыбь возникает в самых глубинах, но до Города всего несколько дней пути. Раньше её здесь определённо не было и быть не могло.

Темнота сжималась всё плотнее. Её холодные прикосновения вплетались в одежду, затекали в ноздри. По спине пробежал мороз. Тёмное густое марево усиливалось, в нём начали появляться сгустки черноты, словно пепел в густом дыме от обширного пожара. Когда чёрные капли прилипали к коже, они щипали болезненными морозными ожогами. Я скатал рукава и обмотал нос импровизированным шарфом из рогожи. Ничего видно не было. Я крепко сжал поводья, Чалу шла вперёд осторожно, но скоро.

Чёрная Зыбь липла на одежду, от кисельного холода я больше не чувствовал кистей рук, Чалу заметно дрожала. Я сжал веки так, что сквозь ресницы едва что-то различал.

Сквозь чёрный воздух я пробирался как сквозь кисель, стараясь почти не дышать.

Соберись. Раз шаг, два шаг. Рано или поздно выберемся.

Идти было тяжело, но тёплый бок Чалу поддерживал в холодном комковатом киселе тёмной ночи. Но больше всего я боялся другого. И оно не заставило себя ждать.

— Останься.

Я вздрогнул. Тихий шёпот, безличный и холодный. Он всегда возникал прямо изнутри.

— Тебе некуда идти. Зачем?

Раз шаг. Два шаг.

— Ты просто продлеваешь страдания, Распута.

От холода я перестал ощущать тёплый бок Чалу. Я сжал бесчувственную окоченевшую руку изо всех сил, в надежде, что в ней ещё есть поводья. Сквозь ресницы теперь видна была только тьма.

— Останься и обрети покой.

Три шаг. Четыре шаг.

— Тебе не нужно будет ничего больше чувствовать.

Я не отвечал.

— Боль уйдёт. Навсегда.

Пять…

— Просто оставайся.

Всё тело онемело, я его почти не чувствовал. Я вообще почти ничего больше не чувствовал. Внутри меня зрело что-то, что не хотело больше существовать.

Ведь мне правда не придётся больше ничего чувствовать. Никогда.

— Да. Просто останься здесь.

Тьма вокруг вдруг стала приятно тёплой, словно подогретой до температуры тела. И я действительно начал растворяться.

Заметив эту мысль, я почувствовал, как её записала ручка, выхватив тонкой золотой нитью. Я ощутил подвязанный сбоку ларец. Я вспомнил медитативную формулу, которую когда-то посоветовал мне Ма. Про себя я произнёс:

Это не моё

Я не это

Это не моё я

Я почувствовал руку на поводьях и тёплый бок Чалу, ладонь почти разжалась. Как можно сильнее я сжал её снова. Холод вернулся, но мы прошли. Воздух вокруг стал постепенно светлеть. Холодные чёрные комочки бессильно обжигали морозом, но вскоре воздух стал снова прозрачным, и я открыл лицо и вздохнул полной грудью.

Время близилось к закату, но мы прошли ещё час, чтобы разбить лагерь подальше от Чёрной Зыби. Поэтому костёр я разводил, когда закат уже разгорелся в полную силу.

Поляна не самая удачная — слишком открытая, но Чалу остановилась, да и у меня идти дальше уже не было сил. Последнее яблоко я скормил ей несколько часов назад, так что нам обоим пришлось удовлетвориться только водой из небольшого лесного ручья.