Ctrl+Alt+Покой

3. Кризис

Во время пандемии, когда самоизоляция стала ещё более естественным состоянием, единственной отрадой в жизни для него окончательно стал поиск ответа на вопрос, что в жизни имеет смысл.

Отсутствие смысла вокруг привело к единственному возможному результату – поиску смысла в себе. Это самое «себе» отдавало гулким звуком пустоты внутри и больше никак не проявлялось. Нередкими стали дни, когда он час или несколько часов просто сидел, наблюдая за тем, что происходит внутри. Но ощущение, что что-то не так и чего-то не хватает, стало сопровождать его всё чаще, как только он отрывался от такой своеобразной медитации. От привычных же развлечений вроде просмотров фильмов и сериалов и увлечения компьютерными играми постепенно стало всё больше тошнить. И ещё более важное место в жизни заняло чтение книг. Неожиданно для себя Ант начал писать роман о входящем в моду искусственном интеллекте и духовном поиске. Роман в итоге он завершил и даже попытался дать ему шанс стать замеченным. Но в больших издательствах не отвечали, и было непонятно, читают ли там вообще рукописи от новых, не обладающих известностью авторов, пришедшие самотёком, продажи которых даже не пахнут большими цифрами. Спросом пользовались либо уже пробившиеся писатели, либо популярные блогеры и другие медийные личности, в нескончаемом трансе тщеславия заказавших у литературных негров что-то вроде смеси автобиографии с жизненными советами «для быдла» о том, как добиться успеха.

Сам роман в итоге нашёл своё пристанище в телеграм-канале, где был доступен абсолютно бесплатно, и, судя по статистике, скачан 18 раз. И как минимум 7 человек из скачавших Ант знал лично.

Шли дни, напоминающие день сурка. Когда он только начал писать, в нём бурлил энтузиазм. Теперь, после того как первая книга была закончена, его всё чаще накрывало что-то похожее на отчаяние. Ранее, сидя перед пустым листом в ворде, он ощущал чувство, которое наверняка испытывали многие – чувство, что невозможно передать всё то облако смыслов в голове, настолько переполняющее, что казалось, интерфейса в виде рук и клавиатуры не хватает для того, чтобы выразить всё, что бурлит внутри. Сейчас же было ощущение, будто он опустошённый колодец посреди пустыни, в которой дождь разродится дай бог в следующем сезоне.

Он стал задумываться о том, чтобы прекратить добровольное затворничество, хотя бы из творческого интереса, да и в духовном плане уединение не казалось теперь таким значимым, как раньше. Как-то перед сном он вспомнил «Сидхартху» Гессе и роль реки в сюжете романа.

Однажды на всех этих новых мыслях он открыл сайт с объявлениями о работе. Деньги ему были нужны не особо, но это был один из способов выйти в мир. Полистав несколько объявлений, где требовалась низкоквалифицированная рабочая сила, он, сморщившись, закрыл сайт.

Не найдя подходящей или хотя бы не отталкивающей вакансии и какого-то утешения в последующих мыслях, он сел и застучал по клавишам:

Что трогает людей в простом, но не лишённом своей глубины фильме больше всего? Готовность к самопожертвованию. Будь то бюджетная драма или навороченный голливудский боевик – почти всегда будет сцена, выжимающая больше всего зрительских слёз, с готовностью героя пожертвовать собой. Ради чего? Это уже второстепенно: ради любимой, ради ребёнка, дружбы, ради незнакомых людей или даже ради более абстрактных понятий вроде родины, человечества, чести и так далее. Но что же более всего трогает в этом акте, если мы выяснили, что выбор цели для самопожертвования не так уж и важен? Трогает способность отстраниться от нашего посредственного житейского опыта, ежедневного бытового разлагания души, трогает сама готовность к самопожертвованию, трогает презрение к эго. Отличие от банального самоубийства здесь в том, что эго презирается перед более высшим смыслом или целью, тогда как каприз классического «самозаканчивания» не отличается от обычного инфантилизма, желания избежать неудобств.

Но почему же такие высшие смыслы и эмоции не проникают в нашу обыденную жизнь? Ведь герой боевика, который волей обстоятельств выжил, зачастую обречён на весьма скучную и серую жизнь, часто в сожительстве с недугами: алкоголизмом, посттравматическим синдромом. Или вовсе бросается сценаристами на произвол судьбы до свежей части франшизы, пока новый долг не призовёт его на новые свершения.

Что уж говорить про нашу жизнь, где зритель, только что проникшийся самыми тёплыми и трогательными чувствами, может через секунду обыденно продолжить с ненавистью относиться к своему ближнему? Но ведь мы же ассоциируем себя с героями фильмов и книг, значит, сами, хотя бы отчасти, тоже готовы на подвиг? Почему наш внутренний герой-камикадзе игнорирует наши внутренние авианосцы, не заходит на внутренний таран, а в лучшем случае торгуется, чтобы отложить подвиг на потом?

Мы боимся действительно отдать самих себя, особенно вместе с самим самоотдаванием. Сцены в фильме безопасны, главный герой вновь и вновь воспроизводит свой подвиг с каждым просмотром. И мы довольствуемся этой симуляцией, эго хочет увидеть свой триумф, даже если он завязан на временном отказе от самого эго. Контролируемое самопожертвование. Реальная же самоотдача, ради самого высшего – Бога, или, если угодно, Высшей Правды, до конца – рискует оставить эго без всякой тени победителя, лишь с беспощадной ясностью, что все прочие предыдущие подвиги лишь утверждали то же эго, хоть и были необходимы. Но не утверждает ли эго и подвиг стремления к Высшей Правде? Не знаю, может быть, но попробовали ли вы, или всю жизнь прозябали в стороне?

Остановившись, он перечитал написанный сырой материал.

– Чёрт, опять начитался книг по буддизму на ночь. Такое даже писать начинать не стоит, а нести издателю и подавно нет никакого смысла. Давай, соберись… – сказал он сам себе вслух. – Напиши что-нибудь приключенческое…

4. Гриша

Раздался мелодичный дверной звонок. За дверью стоял Гриша.

Гриша был соседом, жившим этажом ниже, человеком высокого роста, худощавым, и возраста то ли пятидесяти, то ли шестидесяти лет, со слегка пропитым, но с интересными чертами лицом, не без интеллигентного блеска в глазах. Главными его недостатками, как он сам говорил, была страсть к алкоголю и женщинам.

Первый год после переезда в эту квартиру Анта сильно раздражало такое соседство: где-то раз в пару месяцев его будили ночные вопли и пьяная ругань, доносящиеся снизу, и, как Ант понимал, ругался Гриша в основном сам с собой, но куда больше мешали регулярные и продолжительные женские стоны в самое неожиданное время дня и ночи, что дополнительно контрастировало с первым и не на шутку раздражало. Причём, судя по тембру – от звонкого девичьего сопрано до низкого насыщенного альта – стоны в разные дни производились голосами, принадлежавшими совершенно разным женщинам.

В первое время Ант думал, что к Грише, как к безработному алкоголику с квартирой, ходят бездомные женщины опустившегося вида и потерянной судьбы, иного он даже не мог вообразить. Но однажды, поднимаясь по лестнице, он увидел, как из Гришиной квартиры ловко выпорхнула стильная и ухоженная блондинка, на ходу вынимая из сумки Louis Vuitton ключи то ли от Lexus, то ли от Mercedes.

«Ну а что я могу поделать, женщин ко мне тянет, это мой крест и я должен его нести» – однажды сказал Гриша во время очередного запоя и, слегка покачиваясь на лестничной клетке, пронзительно посмотрев Анту в глаза, задал вопрос, который, казалось, был риторическим – «а ты думаешь, служить женщинам это легко?».

Бетонная плита, лежащая между их квартирами, отличалась слабой звукоизоляцией, как и во всех домах этого типа. Ант купил ковролин и устелил им пол в комнате и коридоре, но помогло это не сильно.

Их настороженные, большей частью соседские, не без раздражения со стороны Анта отношения изменились в одночасье. Однажды в 3 часа ночи Ант услышал хриплые крики, отличные от обычных пьяных воплей, прислушавшись, он понял, что крики и хрипы похожи на предсмертный бой отчаяния, и, недолго думая, натянув брюки, побежал вниз. Он толкнул входную дверь, оказавшуюся открытой, увидел, что сосед с выпученными глазами лежит на спине и что-то пытается сказать, дёргая руками и ногами. Ант переложил его набок и вызвал скорую.

Гриша вернулся после выписки через неделю и всё время давал разные сведения о том, что это было, говорил то про сердечный приступ, то про микроинсульт. Но с тех пор у него развилась огромная и безграничная благодарность к Анту за своё спасение, и от приглашений в гости посидеть попить чаю (Ант не употреблял алкоголь) удавалось отказаться не всегда. Квартира Гриши была, на удивление, для такой жизни чистой и даже можно сказать аскетично убранной. Понаблюдав за его распорядком дня какое-то время, Ант понял, что беспорядок в квартире бывает регулярно, но утром, в каком бы ни было состоянии, Гриша скрупулёзно убирал всё, что осталось с вечера, и иногда с горечью называл это своим сизифовым трудом.

Ну а когда он узнал, что Гриша имеет кое-какое отношение к литературе и даже раньше писал, знакомство заиграло новыми красками. Впрочем, Гриша, узнав о том, что Ант пишет роман, особого энтузиазма не проявил, а даже, казалось, слегка скривился. Он рассказал, что уже отошёл от всего этого и готов присутствовать в мире литературы только как читатель, а его задача максимум – просто спокойно прожить столько, сколько суждено ему, зверски прижатому его недугами, по мере сил делая то, что должно.

О каком-либо лечении он не хотел даже слышать – ни о лекарствах, ни о кодировании и зашивании, ни тем более об анонимных алкоголиках, которых неизменно называл «алкогольными нытиками». Любой разговор о долгосрочной помощи он сводил к тому, что он уже пропащий человек, что ничего другого для себя не видит и жить по-другому не сможет.

Прочитав роман Анта, он всё же оживился, хотя и отказался назвать его литературой в полном смысле этого слова. Развёрнуто аргументировал однажды он это так:

«По мне, в твоём творчестве не хватает терпкого и едкого сока жизни, понимаешь? Вот взять твой роман… Всё действие как будто происходит в пространстве бесконечного айдоса, в зыбком мире идей. Это классический постмодерн, да, в нём есть элементы философии и духовности, но такого сейчас немало. Это не в полном смысле художественная литература: ты не создаёшь осязаемый мир, не оживляешь персонажей, не делаешь их фактурными личностями. Ты пишешь так, будто реальность – это что-то необязательное. Мир, который ты создаёшь, – это не мир, а его эхо. Может, тебе самому страшно в него зайти?

Можно вспомнить хрестоматийного Раскольникова, у него есть судьба и особый путь, в его жизнь веришь, погружаешься в неё, страдаешь и сомневаешься вместе с ним. Вот классика… она цепляется за реальность. Даже если делает вид, что от неё уходит.»

Ант хотел было сказать, что и Раскольников – это тоже философская идея, а не человек, но промолчал.

«А книги, подобные тому, как пишешь ты, – это своеобразный облачный букинг. Читатель как будто проскакал по облакам смыслов, да, порой глубоких и интересных, но проскакал и не отнёсся к этому серьёзно. У этого, конечно, есть свои любители и немало, но…

И я уверен, ты понимаешь, что я не говорю, что это плохое чтиво, как собранные на плантации литературными неграми бульварные детективы или любительские романы про попаданцев. Я имею в виду, что ты отсылаешь к зыбким вещам, это скорее похоже на сон. Твои персонажи похожи не на отдельных людей, а на осколки подсознания одного и того же человека. Это безусловно литература и неплохая, но будь моя воля, я бы всему этому постмодерну дал бы другое название. Не художественная литература, чтобы соблюсти разницу с классическими вещами.»

У Гриши было 3 стадии опьянения и одна стадия трезвости. В стадии трезвости он мог общаться на любые возвышенные темы, зачастую имел интересное и не самое очевидное мнение по тому или иному вопросу, но также отличался крайней ранимостью, общался в этой стадии только с людьми, к которым имеет определённое доверие, и то, даже в таком случае, иногда на него могло накатить некое состояние, в котором он резко становился молчалив или вовсе всеми силами старался избавиться от общения и закрыться у себя. И тогда Ант либо не видел его несколько дней или недель, либо через пару часов Гриша мог объявиться уже на одной из стадий опьянения.

Первая стадия опьянения у него была связана с повышенной общительностью, резким подъёмом уровня развязности и даже некоторой литературности языка. В целом он мало отличался от себя трезвого, но был добродушнее, не впадал ни в какие состояния и долго и со вкусом мог обсуждать одну и ту же тему. В такой стадии, судя по всему, он и приглашал к себе женщин, так сказать для «служения».

Вторая стадия отличалась ещё большей развязностью, находясь в ней, он уже нередко обильно вызывал испанский стыд у собеседников, рассказывая какие-нибудь похабные байки и анекдоты. Иногда рассказывая всяческие истории, в которые трудно поверить. Однако Ант сделал вывод, что Грише доверять можно даже в этом состоянии, так как он отличался кристальной честностью со всеми людьми, которые вошли в его круг доверия, да и «вайб» патологических врунов Ант всегда детектировал безукоризненно. Судя по этим рассказам, жизнь ранее у Гриши была довольно насыщенная, он много путешествовал, бывал в разных местах и попадал во множество ситуаций.

Одна из любимых его баек была про то, как он в каком-то году в маленьком баре пил пенное с Райаном Гослингом в Испании. Гриша утверждал, что помог ему отказаться от неудачной роли, а также напоил до такой изрядной степени, что позже пришлось тайно выкупать не самые приличные фото, оставшиеся в ту ночь у нескольких фанаток. Множество баек касались и женщин, например, периодически он клялся, что не помнит, с каким количеством женщин он спал (хотя Ант никогда не задавал ему этот вопрос), но точно знает, что служил женщинам со всех континентов, кроме, конечно же, Антарктиды, о чём всегда уточнял со смехом, уверяя, что там живут только пингвины. А количество стран, из которых были женщины, он тоже не помнил, но, конечно же, по его словам, оно было весьма и весьма большим. В общем, в этой стадии общение с ним всегда сопровождалось ощущением неловкости, но было и самым весёлым.

Но, конечно, больше Анту было полезно то, как Гриша рассказывал о женщинах в более ранней степени опьянения:

«Понимаешь, Антошка, бабы сами конкретно задалбываются от всей той фигни, что у них бродит в голове, насчёт всех этих принцев на белом коне, того, что мужик должен, а что – нет. А ещё они конкретно задалбываются от самих мужчин. Мужчины в наше время почти все – ужасные истерички: то им не так, это им не эдак… Понимаешь? Почему все эти бэдээсэмы сейчас популярны? Да просто люди всеми силами пытаются избавиться от дурости в голове, а партнёра поставить в заранее прописанную роль, чтобы он не истерил и не страдал фигнёй, и можно было спокойно ему отдаться. Но это всё извращённое течение событий, и на самом деле нахрен не нужно. Потому что мужик, идущий в БДСМ-верх, такая же маленькая чмоня, каким и был раньше, мамкин доминатор. Это всё чисто личностные заморочки, не имеющие никакого отношения к благородным женско-мужским процессам и энергиям. Известно, что сознание – это всё, что есть в нашем восприятии, и кто бы что тебе ни говорил – оно неделимо. И если ты получаешь удовольствие от унижения другого, значит, в какой-то непринятой части сознания ты сам хочешь быть унижен. Поэтому, Антошка, запомни: если кто-то тебе говорит, что он адепт БДСМ, то сразу плюй такому адепту в лицо, неважно, кем он там себя считает – верхом или низом, не ошибёшься. Бабы же во всех этих бдсм-движухах, во всех этих оттенках серого, в глубине души ищут на самом деле не этих мамкиных доминаторов и не этого извращённого и противного движа, а простого избавления от дерьма в голове, хотя бы на время. Потерять контроль. А если ещё глубже копнуть – то на самом деле они хотят любить. Любить так, чтобы ни о чём не думать, чтобы отдаться без остатка, забыв о себе. Чуют мотыльки, что в огне их высшее освобождение. Но боятся. Потому и продолжается всякое дерьмо в мире.»

В большем же подпитии он говорил обычно короче и проще:

«Ты думаешь, бабы ходят ко мне, потому что у меня большой размер? Так-то это, конечно, оно так, но размер, как говорится, не главное. Главное: полностью отдаваться процессу – это я и называю служением. А полностью отдаваясь процессу, ты непременно любишь. За этим и ходят ко мне бабы, чтоб почувствовать что-то настоящее. А больше у меня ничего и нет, сам видишь.»

На третьей стадии опьянения Ант Гришу почти никогда не видел, но нередко хорошо слышал. Это была та стадия, когда он кряхтел, иногда вскрикивал и ругался сам с собой. На этой стадии он достигал полного уровня интроверсии и ни с кем не общался.

Распахнув входную дверь, Ант посмотрел на Гришу.

– Привет, – коротко поздоровался Гриша. Это значило, что степень опьянения была нулевой.

От приглашения пройти в квартиру Гриша отказался.

– Я почему пришёл. Есть у меня один знакомый издатель, который заинтересовался твоим романом. Просит прийти завтра.

Ант не мог поверить своим ушам. Хотя неожиданные повороты в жизни всегда и случаются, когда не можешь в них поверить.

– Ого, спасибо, Гриша. С меня, конечно же, причитается. – Ант взволнованно хотел было спросить подробности, но сосед уже устало, шаркая тапочками, спускался обратно к себе.

– Контакт сейчас пришлю, сегодня сам напиши. И не надо ничего, всё у меня есть.

5. Издатель

Уже следующим утром, после прихода Гриши, Ант зашёл в нужный кабинет. Внутри он увидел мужчину лет тридцати пяти, с аккуратно уложенными волосами средней длины, в дорогой белой рубашке, с ухоженной короткой щетиной и ровной, сияющей, слегка загорелой кожей. Кажется, когда-то давно Ант видел похожий типаж на этикетке шампуня Schauma for men: то была голова, расположенная немного в профиль, дерзко и уверенно смотрящая в даль, с безукоризненно блестящими волосами. Да, один в один – как будто идея о безупречном ухоженном мужчине от маркетологов Schwarzkopf & Henkel наконец воплотилась в жизнь. Сидел он за непропорционально большим для размера комнаты белым столом, из-за чего она казалась меньше, чем была на самом деле, а макбук на столе выглядел словно игрушечный.

– Вы к кому? – негромко спросил мужчина.

– Добрый день. Я записывался на час.

Мужчина нервно дёрнул запястьем, и бросил взгляд на экран своих Apple Watch. Ант увидел перевернутую на электронном циферблате цифру 12.23.

– Рановато вы… – протянул мужчина. – Ладно, и вам добрый день. Евгений, можно просто Женя. Присаживайтесь, чем я могу вам помочь?

– Я насчёт рукописи, от Гриши, который вам посылал. В письме от секретаря была информация что вы можете взять в публикацию.

– Так-так, припоминаю, – пару раз щёлкнув мышкой, мужчина пробежался глазами по открывшимся заметкам. – Роман, сразу скажу, неплохой, но правда местами заморочено… – Его взгляд наполнился поволокой, а часть лоска резко куда-то делась, и он громко запричитал вслух, не обращая внимания на гостя: – Эх, Гриша, Гриша. Если б не алкоголь. Ох, если б не алкоголь… Такой талантище, Мэтр можно сказать, с большой буквы М, даже на шапочке вышивать не надо.

Он посмотрел на Анта и продолжил, уже обращаясь напрямую к нему словно за поддержкой:

– Хотя, может, дело как раз в женщинах… А он ведь теперь даже трубку не берёт, видеть никого не хочет. Я ему и в клинику предлагал, хорошую платную. А он за последние пять лет вот только твою рукопись и прислал. Раньше мы на этих из крупняка работали, – он выделил неприязненной интонацией слово «этих», словно любому должно быть понятно, кого он имеет в виду, и, не сбавляя темпа заговорил дальше. – Нет, там, конечно, есть добрые феи, Юлечка хотя бы… Да и масштаб, бюджет немалый, но распыляются они, бюрократия. Да и крупные рыбы на ежегодном балансе отжирают солидный кусок пирога. А у меня теперь своё издательство, да небольшое, но зато процент я ему по старой дружбе сделал бы эксклюзивный.

Евгений снова посмотрел на часы, нервно потеребил ремешок, и посмотрев Анту прямо в глаза, задал вопрос, который, как казалось, уже сгущался в воздухе.

– Может, вы поговорите с ним, передадите то, что я сказал? – Увидев поскучневший взгляд Анта, изготавливающегося к негативному ответу, он быстро широко улыбнулся и тут же затараторил ещё быстрее: – Это вовсе не обязательно, но вы же видели его, я же знаю, как он горел творчеством. Ему же самому это нужно!

Суетливый поток слов нового знакомого, казалось, не прекратится никогда. Ант, сдавшись под напором, успел только коротко кивнуть на очередную просьбу «хотя бы просто намекнуть при случае».

– Вот и славно, только этого я и прошу, а там уж как получится, но процент ему бы сделал как родному. Хотя почему как… – Евгений, или уже просто Женя, всё ещё обезоруживающе улыбаясь, достал откуда-то из-под стола бутылку дорогого односолодового виски и два стакана. Заметив немного удивлённый взгляд гостя, он добавил: – Не переживайте, лёд Анютка сейчас принесёт.

Через минуту, «Анютка», похоже, вызванная скрытой кнопкой, действительно вошла в кабинет и уверенным быстрым движением поставила большой запотевшую вазу с идеальными кубиками льда на край стола и под короткое «спасибо» от Евгения быстро удалилась.

Ант начал вставать:

– Слушайте, видимо, я неправильно понял, я так понимаю, мой роман вам не интересен, и вы через меня просто решили с Гришей связаться.

Лицо Жени расплылось в обезоруживающей участливой улыбке.

– Нет-нет, вы не переживайте, я сюда вас не за этим пригласил. Роман ваш мне понравился, и я его возьму в работу, только пару правок нужно будет сделать. Вы просто так между делом просто ему намекните, он же явно приободрился, когда ваш роман прочитал? Вот-вот, вдруг творческая нотка проснётся снова.

Ант пребывал в смешанных чувствах: с одной стороны, он не любил, когда происходит такая суета и людей её создающих – обычно это означало, что в характере человека жажда наживы и все производные от этого грехи занимают центральное место; с другой стороны, он знал об этой компании из нескольких мест, знал точно, что у них неплохие условия, да и понимание того, что бессмысленная писанина в стол не даёт ему вдохновения и всё более угнетает, придавало веса решению остаться и хотя бы выслушать.

Ант сел обратно и кивнул.

Женя тем временем положил в стаканы по три кубика льда и разлил виски. Один стакан лёгким движением, ничего не спрашивая, он подвинул к гостю.

Ант не хотел пить в начале дня, но напористость всего происходящего и уверенность движений Жени создавала ощущение, что так и должны «делаться дела», а казаться неосведомлённым в негласных правилах литературного дела он постеснялся.

Виски обожгло горло, сильное послевкусие, слегка сглаженное льдом, ударило по носоглотке.

Женя тоже выпил; по удовольствию, разлившемуся по лицу, и прикрытым на пару секунд глазам было видно, что в дальнейшем у него могут быть серьёзные проблемы с алкоголем – возможно, они есть уже и сейчас, но, сдержанные ответственной работой в купе с отменной генетической наследственностью, ещё не проявились признаками этого порока на лице.