Лагерь призраков

Дизайнер обложки Роман Сергеевич Шподырев

© Роман Шподырев, 2026

© Роман Сергеевич Шподырев, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0069-6417-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Тёмный силуэт заброшенного лагеря «Заря» вырисовывался на фоне багрово-оранжевого заката, словно рана на теле земли. Ветер, пробираясь сквозь разбитые окна старых корпусов, выносил наружу шёпот прошлого — обрывки детских голосов, смех, плач, невнятные фразы, растворяющиеся в воздухе.

1987 год. Лето, которое должно было стать временем беззаботных игр и первых открытий, обернулось кошмаром. В ту ночь небо над лагерем окрасилось в зловещие оттенки пламени, а воздух наполнился криками и запахом гари. Пожар, вспыхнувший так внезапно и распространившийся с пугающей скоростью, унёс жизни более тридцати детей. Официальная версия — неисправная проводка. Но те, кто знал лагерь лучше, шептали о другом: о тайных экспериментах, о границах, которые не стоило пересекать, о силах, пробуждённых неосторожными руками.

Годы шли. Лагерь опустел, зарос травой и кустарником, его стены покрылись трещинами, а окна — паутиной забвения. Но тишина здесь была обманчивой. Место не отпустило тех, кто остался в нём навсегда. Души погибших детей, привязанные к этой земле, продолжали бродить по коридорам, их присутствие ощущалось в каждом шорохе, в каждом порыве ветра.

И вот теперь, спустя десятилетия, судьба вновь привела сюда пятерых друзей. Паша, Серёжа, Саша, Алина и Лёша даже не подозревали, что их страсть к сталкерству и желание снять сенсационный ролик для канала «VeterRos» откроют дверь в прошлое — в мир, где реальность переплетается с кошмаром, а грань между жизнью и смертью становится всё тоньше.

Они ещё не знали, что лагерь «Заря» ждёт их. Ждёт, чтобы раскрыть свою тайну — и чтобы навсегда изменить их судьбы.

Глава 1. Неразлучная пятёрка

Я до сих пор помню тот двор — наш двор. Старый, обшарпанный, будто забытый временем уголок на окраине города. Ржавые качели скрипели на ветру так пронзительно, что звук этот врезался в память, как заноза. В песочнице, если копнуть глубже, можно было найти осколки стеклянных бутылок — молчаливые свидетели чьих‑то ночных посиделок. Мы тогда были детьми, но уже чувствовали: это место — наше. Здесь началась наша история.

Нас было пятеро: Паша, Серёжа, Саша, Алина и я, Лёша. Пятеро, словно пять пальцев на руке — каждый со своим характером, но вместе мы были чем‑то большим. Наше знакомство случилось именно здесь, в этом дворе. Помню, как Паша, самый старший из нас, первым подошёл ко мне, когда я сидел на сломанной скамейке и разглядывал муравьёв, снующих по трещинам в асфальте.

— Ты новенький? — спросил он, уперев руки в бока. Его футболка была испачкана чем‑то похожим на машинное масло, а в глазах светилось любопытство.

Я кивнул. Говорить не хотелось — переезд в этот город дался мне тяжело. Но Паша не отступил. Он присел рядом, достал из кармана мятый бутерброд и протянул мне половину.

— Будешь? — спросил он. — Я Паша. А ты?

Так всё и началось. Мы проводили дни в этом дворе, превращая его в целый мир. Песочница становилась крепостью, качели — кораблём, а заброшенная будка сторожа — штаб‑квартирой. Мы придумывали истории, в которых спасали планеты, сражались с монстрами и находили сокровища. Иногда, когда взрослые уходили, мы забирались на крышу пятиэтажки и смотрели на закат, мечтая о том, как однажды покинем этот город и отправимся в настоящие приключения.

Серёжа был нашим мозгом. Он всегда знал, как починить сломанную игрушку или разобраться в схеме какого‑нибудь устройства. Его карманы вечно были набиты винтиками, проводами и прочими мелочами, которые он находил на помойках. Саша — силач. Он мог поднять меня и Пашу одновременно, а ещё всегда защищал Алину, которая была самой маленькой и хрупкой из нас. Алина же была сердцем нашей компании. Её улыбка могла растопить даже самый хмурый день, а её идеи часто превращали наши игры в нечто невероятное. Я, Лёша, был тем, кто записывал наши приключения. У меня был старый дневник в кожаной обложке, куда я заносил всё: от описаний наших игр до схем тайных ходов, которые мы находили в заброшенных зданиях.

Однажды мы решили исследовать стройку на окраине. Это было запретное место — взрослые строго‑настрого запрещали туда ходить, но разве нас это останавливало? Мы пролезли через дыру в заборе, и перед нами открылся мир бетонных колонн, ржавых лестниц и пустых комнат. Мы бегали по этажам, кричали в гулкие шахты лифтов и представляли себя исследователями затерянного города. Ветер гулял между недостроенными стенами, разнося наш смех и крики, а солнце, пробивающееся сквозь дыры в перекрытиях, рисовало на пыльном полу причудливые узоры света и тени.

Мы провели там целый день, пока не начало темнеть. Возвращаясь домой, мы были грязными, поцарапанными, но счастливыми. Это был наш первый «сталкерский» поход, хотя тогда мы ещё не знали такого слова. Мы просто искали приключения, и они находили нас.

Годы летели незаметно. Мы выросли, но наша дружба не ослабла. Наоборот, она стала крепче, словно закалилась в огне времени. Мы всё так же собирались в том самом дворе, хотя теперь вместо игр в пиратов обсуждали книги, фильмы и планы на будущее. В эпоху социальных сетей и YouTube мы нашли своё призвание — сталкерство. Идея пришла внезапно. Мы сидели у Паши дома, смотрели видео про заброшенные места и вдруг поняли: почему бы не попробовать самим? У нас уже был опыт лазания по стройкам и старым домам, так почему бы не поделиться этим с другими?

Мы создали канал «VeterRos». Название придумал Серёжа — это была игра слов: «ветер» и «рос» (от «росли», ведь мы росли вместе). Первые видео были неуклюжими, с дрожащей камерой и невнятными комментариями, но постепенно мы научились снимать, монтировать и подавать материал так, чтобы он цеплял. Паша освоил основы операторской работы, Серёжа стал нашим техническим гением, отвечающим за свет и звук, Саша обеспечивал безопасность, Алина занималась монтажом и оформлением, а я писал сценарии и вёл дневник, куда заносил все детали наших походов.

Наши походы становились всё смелее. Мы забирались в заброшенные заводы, больницы, особняки. Каждый раз, переступая порог очередного пустующего здания, я чувствовал, как внутри разгорается странное волнение. Это было не просто любопытство — это было ощущение, будто мы прикасаемся к чему‑то тайному, к истории, которую никто больше не помнит. Мы снимали рухнувшие потолки, обшарпанные стены с остатками старых объявлений, забытые вещи — всё это становилось частью нашей истории, частью истории города.

Канал набирал популярность. Тысячи подписчиков следили за нашими приключениями, сотни тысяч просмотров собирали новые выпуски. Мы стали известны в узких кругах любителей сталкерства, и это льстило. Но вместе с популярностью пришло и нечто другое — ощущение, что мы ступаем на опасную территорию.

Всё началось с больницы. Это было старое здание на окраине города, заброшенное ещё в 90‑е. Мы знали, что там не всё чисто — местные рассказывали, что в здании случались несчастные случаи, а некоторые люди, заходившие туда, потом пропадали. Но мы отмахивались от этих слухов. В конце концов, мы же не дети, чтобы верить в страшилки.

Мы пришли туда впятером, как всегда. Паша нёс камеру, Серёжа — фонарик, Саша — верёвку (на всякий случай), Алина — аптечку, а я — наш неизменный дневник, куда записывал всё, что казалось важным. Здание встретило нас тишиной. Пыль висела в воздухе, словно застывшее время. Мы шли по коридорам, где на стенах ещё оставались выцветшие плакаты с советами по гигиене, а на полу валялись старые медицинские карты. Каждый шаг отдавался эхом, и это эхо будто повторяло наши имена.

— Чувствуете? — вдруг прошептала Алина, останавливаясь. — Здесь… как‑то не так.

Мы замерли. Я тоже почувствовал это — странное давление в воздухе, будто здание дышало.

— Это просто старые стены, — сказал Паша, но его голос звучал неуверенно.

Мы продолжили путь, но с каждым шагом тревога нарастала. В одной из палат мы нашли что‑то странное — на стене были нарисованы символы. Они выглядели как руны, но я не мог понять их значения. Я сфотографировал их и записал в дневник, решив позже разобраться. Стены были испещрены этими знаками — они словно оплетали комнату невидимой паутиной. Свет фонарика дрожал, выхватывая из темноты то один символ, то другой, и мне казалось, что они шевелятся, меняют очертания.

Когда мы уже собирались уходить, я услышал звук. Это был шёпот. Он доносился из дальнего конца коридора, но слов было не разобрать. Я обернулся к друзьям — они тоже его слышали.

— Кто‑то есть? — крикнул Паша, направляя камеру в ту сторону.

Ответа не было. Только тишина, ещё более гнетущая, чем прежде. Мы поспешили наружу. Никто из нас не говорил об этом, но все понимали: что‑то пошло не так.

После того случая всё изменилось. Мы продолжали снимать видео, но теперь каждый поход сопровождался ощущением, будто за нами наблюдают. Иногда я замечал, как Паша оглядывается, словно пытаясь поймать чей‑то взгляд. Серёжа стал чаще проверять оборудование, будто боялся, что оно сломается в самый неподходящий момент. Алина всё время держала меня за руку, а Саша, обычно молчаливый, начал говорить, что чувствует «присутствие».

Я пытался рационализировать это. Возможно, мы просто насмотрелись фильмов ужасов, и теперь воображение рисовало нам то, чего нет. Но дневник… Дневник начал вести себя странно. Я заметил это однажды ночью. Я лежал в кровати, листая записи, и вдруг увидел, что некоторые строки изменились. Там, где раньше было написано «Символы на стене больницы», теперь красовалась фраза: «Они ждут». Я перечитал ещё раз, но текст не изменился.

Я закрыл дневник, потряс головой, открыл снова — и снова: «Они ждут». Моё сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь дом. Я попытался стереть надпись, но ручка не оставляла следов на бумаге. Это было невозможно, но это происходило.

На следующий день я показал дневник ребятам. Они смотрели на меня с недоверием, пока я не открыл страницу. Все увидели это — «Они ждут».

— Что за чертовщина? — прошептал Паша.

— Может, это шутка? — предположила Алина, но её голос дрожал.

— Нет, — сказал я. — Это не шутка.

С тех пор знаки стали появляться везде. В заброшенных домах мы находили странные предметы: старые куклы без глаз, записки с неразборчивыми надписями, свечи, расставленные в форме круга. Каждый раз мы пытались найти логическое объяснение, но оно ускользало. Однажды, снимая видео на старом заводе, мы услышали шаги за спиной. Мы обернулись — никого. Но камера зафиксировала что‑то. Когда мы просмотрели запись, на одном из кадрах был силуэт. Он стоял в дальнем конце цеха, но его очертания были размыты, как будто он не принадлежал этому миру.

— Это… это человек? — спросила Алина, прижимаясь ко мне.

— Не знаю, — ответил Паша, медленно опуская камеру. — Но он не двигался. Он просто стоял и смотрел.

Мы просмотрели запись ещё раз, потом ещё. Каждый раз силуэт появлялся на одном и том же месте — в глубине цеха, за грудой ржавого металла. Он не делал ни шага, не шевелился, но от этого становилось только страшнее. Словно он ждал.

— Надо удалить это, — сказал Саша, голос его звучал глухо. — Никто не должен это видеть.

— Но это доказательство! — возразил Паша. — Люди должны знать, что там… что‑то есть.

— А ты уверен, что они поймут? — перебил его Серёжа. — Или просто решат, что мы подстроили?

Споры затянулись до ночи. В итоге мы сошлись на компромиссе: кадр оставили, но обрезали так, чтобы силуэт был едва различим. Мы объяснили это «помехами в записи» и «странной игрой света». Подписчики, конечно, заметили. Комментарии взорвались теориями: от «это просто тень» до «вы наткнулись на что‑то реальное».

Но самое страшное началось позже.

Через три дня после выхода ролика я проснулся от странного звука. Это был скрип — такой же, как у тех самых качелей во дворе нашего детства. Я сел на кровати, прислушиваясь. Звук шёл из угла комнаты, где стоял шкаф. Я включил ночник и замер.

Дверца шкафа медленно приоткрывалась.

Я знал, что там ничего нет. Я сам убирал туда вещи накануне. Но сейчас мне казалось, что за дверцей кто‑то есть. Кто‑то, кто дышит.

— Кто здесь? — спросил я, голос дрожал.

Ответа не было. Только скрип, всё громче, всё настойчивее.

Я вскочил, рванул дверцу на себя. Внутри — лишь одежда, книги, старые коробки. Ничего. Но когда я уже собирался закрыть шкаф, мой взгляд упал на одну из коробок. На ней, мелом, было написано: «Они ждут».

Руки задрожали. Я оглянулся на дверь — она была закрыта. Окно тоже. Никто не мог войти. Но кто тогда оставил это?

Утром я показал коробку ребятам. Они смотрели на неё молча, словно боялись прикоснуться.

— Это шутка? — наконец спросил Паша, но в его голосе не было уверенности.

— Чья? — тихо ответила Алина. — Мы все были дома. Никто из нас не мог это сделать.

— Может, кто‑то пробрался к тебе? — предположил Серёжа, но сам понимал, что это звучит нелепо.

— Это не человек, — сказал Саша. — Это… что‑то другое.

Мы решили не паниковать. Возможно, это был розыгрыш. Возможно, кто‑то из подписчиков узнал наш адрес и решил напугать. Но в глубине души мы знали: это не так.

Следующие походы стали ещё тревожнее. Мы продолжали снимать, но теперь каждый раз, переступая порог заброшенного здания, я чувствовал, как воздух становится гуще, словно сопротивляется нашему присутствию. Звуки искажались: шаги отзывались эхом, которого не должно быть, голоса звучали тише, чем должны.

Однажды мы оказались в старом особняке. Он стоял на окраине города, окружённый заросшим парком. По слухам, в нём когда‑то жил богатый коллекционер, но потом исчез без следа. Внутри сохранились остатки роскоши: облезлые зеркала, пыльные гобелены, разбитые фарфоровые статуэтки. Мы разбрелись по комнатам, снимая всё подряд.

Я зашёл в библиотеку. Полки до потолка, книги в кожаных переплётах, стол с чернильницей и пером. Всё выглядело так, будто хозяин вышел на минуту и скоро вернётся. Я провёл рукой по корешкам книг, чувствуя, как пыль оседает на пальцах.

И тут я услышал голос.

— Ты не должен здесь быть.

Я обернулся. В дверях стоял человек. Высокий, в длинном пальто, лицо скрыто тенью.

— Кто вы? — спросил я, но голос звучал так, будто шёл не из моего горла.

Он не ответил. Вместо этого шагнул вперёд, и я увидел его лицо.

Это было моё лицо.

Я отшатнулся, ударился о стол. Чернильница опрокинулась, чернила растеклись по полу, образуя тёмные лужицы. Я моргнул — и его уже не было.

Когда ребята нашли меня, я сидел на полу, дрожа.

— Что случилось? — спросила Алина, опускаясь рядом.

— Я видел… — я не мог подобрать слов. — Я видел себя.

Они переглянулись. Никто не стал смеяться. Никто не сказал «тебе показалось». Они знали: что‑то идёт не так.

В тот же вечер мы собрались у Паши дома. На столе лежали все наши записи, фотографии, видеозаписи. Мы пытались найти связь, понять, что именно мы разбудили.

— Все эти места, — начал Серёжа, листая дневник, — они связаны. Больница, завод, особняк… Они все принадлежали одному человеку.

— Кому? — спросил Паша.

Серёжа поднял взгляд.

— Коллекционеру. Тому, кто исчез. Его звали Григорий Воронцов.

Мы замолчали. Имя звучало знакомо, но никто не мог вспомнить, откуда.

— Он собирал… странные вещи, — продолжил Серёжа. — Артефакты. Легенды говорят, что он искал способ общаться с чем‑то за гранью.

— И что, он нашёл? — прошептала Алина.

— Похоже, да, — сказал я, вспоминая силуэт в цехе, записку в шкафу, своё отражение в дверях библиотеки. — И теперь оно общается с нами.

Мы поняли: нужно остановиться. Но как? Мы уже зашли слишком далеко. Камеры продолжали снимать, подписчики ждали новых роликов, а «они» — те, кто ждал — не собирались отпускать нас.

На следующий день мы решили закрыть канал. Собрали вещи, чтобы в последний раз сходить в то самое место — больницу, где всё началось. Мы хотели поставить точку, но знали: это может стать началом чего‑то худшего.

Когда мы вошли в здание, воздух был густым, почти осязаемым. Тишина давила на уши. Мы шли по коридору, и каждый шаг отдавался глухим стуком, будто под полом кто‑то повторял его.

— Мы должны это сделать, — сказал Паша, снимая камеру с плеча. — Запишем обращение. Скажем, что закрываем канал.

Мы встали в той самой палате, где я нашёл символы. Стены казались ближе, чем раньше. Воздух дрожал, как от жара.

— Начинай, — кивнул Серёжа.

Паша включил запись.

— Привет, ребята, — сказал он, стараясь улыбаться. — Это наше последнее видео. Мы решили закрыть «VeterRos». Мы…

Он замолчал.

Потому что стены начали двигаться.

Символы, нарисованные на бетоне, засветились тусклым красным светом. Они извивались, как живые, складываясь в новые узоры. Воздух наполнился шёпотом — сотней голосов, говорящих одновременно.

— Бегите! — крикнул Саша, но дверь захлопнулась сама по себе.

Мы оказались в ловушке.

Алина схватила меня за руку. Её пальцы были ледяными.

— Они здесь, — прошептала она.

И тогда мы увидели их.

Тени. Они выходили из стен, из углов, из самих символов. Их формы менялись, то напоминая людей, то превращаясь в нечто бесформенное. Они не говорили — они пели. Низкий, вибрирующий звук проникал в голову, заставляя кости дрожать.

— Что им нужно? — закричал Паша, пытаясь открыть дверь.

— Наше внимание, — ответил я, понимая всё вдруг. — Мы пришли сюда. Мы смотрели. Мы видели. Теперь они видят нас.

Шёпот стал громче. Тени приближались. Они протягивали руки — или то, что заменяло им руки — к нам, к нашим лицам, к нашим глазам.

— Закройте глаза! — крикнул Серёжа. — Не смотрите на них!

Мы зажмурились, но звук не исчезал. Он проникал внутрь, заполнял разум. Я чувствовал, как что‑то чужое пытается протиснуться в мои мысли, как пальцы в замочную скважину.

— Держитесь вместе! — голос Саши звучал издалека. — Держитесь!

Мы сцепились руками, образовав круг. Это было единственное, что оставалось — наша дружба, наша связь. Мы стояли так, пока шёпот не стал тише, пока тени не отступили, растворяясь в стенах.

Когда я открыл глаза, мы были одни. Дверь снова была открыта.

Мы выбежали наружу. Никто не говорил. Мы просто шли, пока не оказались в том самом дворе, где всё началось.

Ржавые качели скрипели на ветру. В песочнице лежали осколки стекла.

— Это конец? — спросила Алина.

Я посмотрел

Я посмотрел на друзей. Их лица были бледными, глаза — широко раскрытыми, словно они всё ещё видели перед собой те тени, тот кошмар. Ветер играл с обрывками бумаги, разбросанными по двору, и этот шорох напоминал шёпот, от которого у меня по‑прежнему мурашки шли по коже.

— Это конец? — снова прошептала Алина, и в её голосе звучала не просто усталость — в нём была тихая, почти смиренная обречённость.

Я хотел ответить, но слова застряли в горле. Что можно сказать, когда реальность будто треснула, обнажив под собой что‑то древнее, тёмное, неумолимое? Мы стояли в нашем дворе — месте, где всё началось, — и это казалось насмешкой судьбы: мы вернулись туда, откуда ушли, но уже не были теми детьми, что лазили по стройкам и мечтали о приключениях.

Паша медленно опустил камеру. Экран был тёмным — запись оборвалась. Он провёл рукой по корпусу, будто проверяя, не осталось ли там, внутри, части того ужаса, что мы только что пережили.

— Мы не можем закрыть канал, — вдруг сказал он. Его голос звучал ровно, почти отстранённо, но в глазах горел тот самый огонь, который я помнил с детства. — Не так.

— Паша, ты серьёзно? — Саша шагнул к нему, сжимая кулаки. — Ты видел, что там было? Это не просто «жуткое место». Это… это что‑то другое.

— И именно поэтому мы не можем просто взять и всё бросить, — Паша поднял взгляд, обводя нас всех по очереди. — Мы начали это дело. Мы зашли слишком далеко, чтобы теперь отступить. Если там действительно что‑то есть… мы должны понять, что это.

— Понять? — Алина вздрогнула. — А если оно не хочет, чтобы его понимали?

Серёжа, до этого молчавший, наконец заговорил:

— Он прав. Мы уже в этом. Закрытие канала не избавит нас от того, что мы видели. От того, что знаем.

Я почувствовал, как внутри разгорается странное противоречие. С одной стороны — страх, ледяной и всепоглощающий. С другой — любопытство, почти болезненное, которое всегда гнало нас вперёд. Мы были исследователями. Мы искали тайны. И теперь одна из них нашла нас.

— Ладно, — выдохнул я, принимая решение. — Но теперь всё будет иначе. Мы больше не просто снимаем «жуткие места». Мы ищем ответы.

Друзья переглянулись. В их взглядах читалась смесь тревоги и решимости. Мы знали: обратного пути нет.

— Тогда давайте сделаем это, — сказал Паша, снова поднимая камеру. — Но на этот раз — по‑настоящему.

Мы развернулись, чтобы уйти, но тут…

— Лёша?

Я обернулся. Алина смотрела на меня с каким‑то странным выражением — будто пыталась что‑то вспомнить.

— Что?

— Ты… ты уверен, что всё это было на самом деле?

Её вопрос ударил по сознанию, как холодный поток. Я замер. Что‑то в её словах зацепило меня, пробудило смутное ощущение, будто… будто я упускаю что‑то важное.

— Конечно, было, — ответил я, но голос звучал неуверенно.

— А ты помнишь, как мы сюда пришли? — продолжала она. — Как вернулись в этот двор?

Я попытался восстановить цепочку событий в голове. Больница. Тени. Шёпот. Дверь, которая открылась сама. Бегство. Но… как именно мы оказались здесь? Я не мог вспомнить.

— Я… не знаю, — признался я.

И тут всё поплыло.

Мир дрогнул, словно изображение на старой плёнке, а потом…

Я резко сел на кровати.

Сердце колотилось так, что, казалось, готово было вырваться из груди. Пот стекал по вискам, одеяло сбилось в ногах. Я тяжело дышал, пытаясь осознать, где нахожусь.

Это была моя комната. Обычная, знакомая до мелочей. На столе — дневник, на стене — постеры, за окном — рассвет.

Сон.

Всё это был сон.

Я провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Больница, тени, шёпот — всё это казалось таким реальным, таким осязаемым. Но теперь, в свете утра, это выглядело… нелепо.

Или нет?

Глава 2. Заброшенный пионерлагерь

Я сидел за столом, разложив перед собой старые карты и распечатки спутниковых снимков. Взгляд снова и снова возвращался к той самой точке — заброшенному пионерскому лагерю. Тридцать лет безлюдья. Тридцать лет тишины. Что там сейчас? Разруха? Забвение? Или… что‑то ещё?

В гостиной слышались приглушённые голоса — ребята обсуждали очередной выпуск нашего шоу. Я глубоко вдохнул, поднялся и направился к ним.

— Ребята, — начал я, стараясь говорить ровно, — я нашёл место. Настоящий заброшенный пионерлагерь. Ни одной отметки о посещениях за тридцать лет.

Серёжа, не отрываясь от экрана, хмыкнул:

— Тридцать лет — это серьёзно. А ты уверен, что там действительно никого не было? Может, местные подростки туда бегают, или…

— Я проверил, — перебил я, выкладывая на стол распечатки. — Спутниковые снимки за последние пять лет. Ни тропинок, ни кострищ, ни мусора. Только лес и здания.

Алина оторвалась от телефона, её глаза загорелись:

— Звучит жутко. И заманчиво. Когда едем?

Лёша, наконец, отвлёкся от монитора и потянулся за камерой:

— Завтра. Чем раньше выедем, тем больше времени будет на съёмку. Но сначала надо всё продумать.

И вот мы сидели вокруг стола, разложив перед собой блокноты и ручки, и начали составлять список.