Лагерь призраков

Паша нервно рассмеялся.

— Да ладно, это же бред! Кто‑то просто решил напугать.

Но его голос дрогнул, и я понял — он тоже чувствует это. Что‑то здесь не так. Что‑то до сих пор живёт в этих стенах.

Я оглянулся на главный корпус. В одном из окон мелькнул отблеск — то ли игра света, то ли что‑то другое. Что‑то, наблюдающее за нами.

— Нам нужно зайти внутрь, — сказал я, сам не веря, что произношу это.

— Зачем?! — вскрикнула Алина.

— Чтобы увидеть всё своими глазами. Чтобы понять, что на самом деле произошло в ту ночь.

Мы медленно двинулись к дверям, и с каждым шагом скрип половиц под ногами звучал всё громче, будто лагерь просыпался, приветствуя нас — или предупреждая.

В холле пахло сыростью и чем‑то ещё — едким, почти металлическим. На стенах виднелись тёмные разводы, похожие на следы копоти, но при ближайшем рассмотрении они оказывались чем‑то другим. Будто кто‑то намеренно выводил на штукатурке странные символы — круги, перечеркнутые линии, непонятные знаки.

— Это не копоть, — прошептал Серёжа, проводя пальцем по одному из рисунков. — Это… нарисовано.

— Кто мог это сделать? — спросила Алина, её голос дрожал.

— Тот, кто знал, что случится, — ответил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Мы прошли дальше, в коридор, где двери комнат стояли распахнутыми, как рты, застывшие в безмолвном крике. В одной из них я заметил остатки детской кровати — ржавые прутья, прогнувшиеся под тяжестью времени, и клочок ткани, когда‑то бывший одеялом. На стене над кроватью виднелись выцветшие рисунки: солнце, деревья, домик. Кто‑то из детей пытался запечатлеть свой маленький мир, не подозревая, что этот мир скоро сгорит дотла.

— Смотрите, — вдруг сказал Паша, указывая на пол.

Мы подошли ближе. На пыльных досках виднелись следы — не наши, свежие. Будто кто‑то недавно прошёл здесь, оставив отпечатки босых ног. Но самое странное — следы вели не к выходу, а вглубь лагеря, в сторону медпункта.

— Этого не может быть, — прошептала Алина. — Здесь никого нет.

— Тогда кто это оставил? — спросил я, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

Мы двинулись по следу, и с каждым шагом воздух становился горячее, будто мы приближались к источнику невидимого пламени. В конце коридора, у дверей медпункта, следы обрывались, но на ручке двери я заметил что‑то блестящее.

Это была брошка — маленькая, серебряная, в форме цветка. Я поднял её и перевернул. На обратной стороне была выгравирована надпись: «Лене от мамы».

— Лена… — повторил Серёжа, заглядывая в свой блокнот. — Лена Морозова. Одна из тех, чьи останки не нашли.

Алина схватила меня за руку.

— Мы должны уйти. Сейчас же.

Но я не мог. Что‑то тянуло меня внутрь, заставляло открыть эту дверь, заглянуть в темноту, где, казалось, до сих пор тлеет огонь.

Я потянул ручку, и дверь со скрипом отворилась. Внутри было темно, но в воздухе витал запах гари — свежий, будто пожар случился только вчера. Луч фонарика скользнул по комнате, выхватывая из тьмы предметы: опрокинутый стол, разбросанные бинты, разбитые склянки.

А потом я увидел это.

На стене, прямо над кушеткой, были нарисованы те же символы, что и в коридоре, но здесь они складывались в единый узор — круг с вписанными в него знаками, похожими на древние руны. Под ним, красными буквами, было написано: «Они вернутся».

— Что это значит? — прошептал Паша, его голос звучал глухо.

Никто не ответил. Потому что в этот момент из глубины лагеря донёсся звук — тихий, но отчётливый.

Кто‑то пел.

Детский голос, чистый и звонкий, выводил мелодию, но слов было не разобрать. Песня звучала то ближе, то дальше, будто её исполнитель ходил по коридорам, выискивая нас.

— Нужно уходить, — снова сказала Алина, её лицо было белым, как лист бумаги.

Но было поздно.

Потому что песня стала громче. И теперь мы различали слова:

«Огонь — это не конец…»

Мы замерли, прислушиваясь. Песня то нарастала, то затихала, словно её разносил ветер, играющий в пустых коридорах. Но в этом ветре слышалось что‑то… не природное. Будто сквозь шум сквозняка пробивался человеческий голос — тонкий, детский, но лишённый всякой теплоты.

— Это просто ветер, — повторил Паша, но его рука, сжимавшая фонарик, дрожала. — Старые окна, разбитые стёкла… акустика такая.

— Акустика не может выговаривать слова, — тихо возразил я, не отрывая взгляда от тёмного проёма двери. — Ты сам слышал: «Огонь — это не конец…».

Алина прижалась к стене, словно пытаясь слиться с ней.

— Может, это… просто наше воображение? — прошептала она. — Здесь всё давит, пугает. Мозг сам придумывает звуки.

Серёжа медленно закрыл блокнот. Его лицо в тусклом свете фонарика выглядело бледным, почти прозрачным.

— В отчётах нет ни слова о подозреваемых. Официально — короткое замыкание. Но если это не случайность… если кто‑то намеренно разлил горючее, поджёг три точки одновременно…

— Это маньяк, — закончил Паша, и в его голосе прозвучала не насмешка, а страх. — Кто‑то, кто любил огонь. Или… кто‑то, кто хотел что‑то скрыть.

Я вспомнил обгоревшую пуговицу с номером «17». Чья она? Ребёнка, который бежал сквозь пламя? Или того, кто его поджигал?

— Смотрите, — я направил луч фонарика на пол. — Следы босых ног. Они ведут вглубь медпункта.

Алина схватила меня за рукав.

— Не надо туда идти! Пожалуйста!

Но мы уже шагнули вперёд. Пыль поднималась под ногами, словно дым, и мне на мгновение показалось, что воздух становится горячее. В дальнем углу комнаты, за опрокинутым шкафом, что‑то блеснуло.

Я подошёл ближе и наклонился. Это был осколок зеркала, покрытый копотью. На его поверхности, будто выжженные, виднелись царапины — не случайные, а словно кто‑то пытался вывести буквы. Я провёл пальцем по стеклу, стирая сажу, и разобрал:

«Они знали».

— Кто знал? — спросил Паша, заглядывая через плечо. — И что?

Серёжа достал блокнот, листая страницы.

— В воспоминаниях одной из выживших вожатых… она писала, что накануне пожара дети говорили о «страшном дяде». Он приходил по вечерам, стоял у забора, смотрел на них. Никто не знал, кто он. А потом… исчез.

— Исчез? — переспросил я. — Или спрятался?

Алина вздрогнула.

— Вы думаете, это он поджёг лагерь? Чтобы… чтобы никто не рассказал?

— Или чтобы что‑то началось, — тихо сказал Серёжа. — Помните надпись на стене? «Они вернутся». Кто вернётся? Погибшие дети? Или… он?

Мы замолчали, прислушиваясь к ветру, который снова запел — то ли стон, то ли смех, то ли слова, которые мы не могли разобрать.

Я поднял осколок зеркала и повернул его к свету. В его мутной глубине не было никаких отражений — только наши испуганные лица. Но на секунду мне показалось, что по краю стекла пробежала тень, будто что‑то скользнуло мимо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.