Полюс — 1

ПРОЛОГ

Кольский полуостров, главный зал НИИ «Полюс— 1»

Она застыла на коленях. Сердце советской науки — главный зал НИИ «Полюс-1» — было вывернуто наизнанку. Искры с порванных кабелей медленно падали вниз, будто заменяя собой декабрьский снег, о котором этот мир давно позабыл.

Иссиня-чёрные волосы, мокрые от слёз и пота, прилипли к щекам, измазанным копотью поверх тёмно-багровых брызг. Рукав кожаной куртки, отороченной выгоревшей неон-фиолетовой нитью, свисал клочьями. Тонкие прожилки нановолокна облегающего комбинезона, ещё недавно штатно пульсировавшие глубоким фиолетовым, теперь лихорадочно мерцали: кристаллы, врезанные в ткань, были перегружены. Призванные стать дополнительным источником энергии, не дать мутации сожрать тело и разум, сейчас они лишь подсвечивали свежие, кровоточащие раны. Сапоги с выкидным шип-каблуком были покрыты копотью, грязью и запекшейся кровью. Агонизирующая подсветка подошв отбрасывала на пол судорожные тени, будто костюм сам умирал вместе с ней

Каждый её вдох был скован хриплым, сдавленным рыданием, будто комок жжёного пластика встал в горле.

— Прости меня...

Едва слышный выдох затерялся в гудящем хаосе зала. Её пальцы, дрожа, коснулись светлых волос сестры, безжизненно раскинувшейся у неё на коленях.

Это была её ошибка. Её провал. Крест, к которому она сама пригвоздила тех, кто ей доверял. Который ей теперь нести.

— Я подвела тебя... всех... вас...

Ответом на сожаление служила лишь неподвижная фигура, чьё, словно отлитое из воска, лицо озаряли кровавые блики. Они исходили от единственного источника света в этом аду — гигантского, нестабильного портала, окружённого мерцающими, впитывающими энергию алыми кристаллами, растущими прямо из бетонного пола, что разорвал положенный десятки лет назад кафель. Детище советского величия билось в агонии. Портал бесконтрольно выплёскивал энергию ядовитыми потоками. Они извивались, словно щупальца древнего зверя, наконец-то вырвавшегося из векового плена. Каждый разряд бил по остаткам сдерживающей клети, добивая и без того мёртвую конструкцию. Ещё недавно она питала энергией весь Союз — такова была цена заточения этого монстра.

И тут до неё донеслось... нет, не звук. Не сразу. Сначала — ощущение. Ощущение присутствия. Чужого, тяжёлого, давящего. Вибрация пола донесла тяжёлые шаги — неровные, словно к ней приближался раненый и жаждущий реванша зверь. Шаги, под тяжестью которых осколки стекла на кафеле не скрипели, а превращались в мелкую пыль.

Но лейтенант Анастасия Игатова, чьё имя когда-то вселяло страх в сердца врагов союзных государств, оставалась глуха. Её мир сузился до бледного лица сестры, из уголка губ которой текла тоненькая струйка крови. И до всепоглощающего чувства вины. Боль отчаяния впивалась в виски ледяными когтями, затуманивая периферийное зрение.

Осознание наступило запоздало — в тот самый миг, когда где-то на границе сознания прозвучал щелчок, за которым тут же последовал низкочастотный писк, а тёплое, почти живое дуло пистолета упёрлось ей в затылок. Металл, ещё не остывший после недавних выстрелов, жёг кожу куда сильнее, чем любая искра.

Искажённый повреждённым войскодером механический голос пророкотал над ней — холодный и безэмоциональный:

— Хватит ныть, Игатова.

ЧАСТЬ I: МЫ РОЖДЕНЫ, ЧТОБ СКАЗКУ СДЕЛАТЬ БЫЛЬЮ

ГЛАВА 1

Москва, проспект Вернадского

Окраина Петрозаводска, близ КПрП СОЗ 16

— Нет! — голос Анастасии прозвучал как щелчок взведённого курка.

— Но я же могу помочь, я ведь...

— Какая именно буква в слове «нет» тебе непонятна?! — рявкнула она на младшую сестру снова, и в этом крике сквозил не гнев, но сдавленная паника.

Этот спор стал их еженедельным ритуалом, который медленно разрушал всё хорошее, что оставалось между ними. Светлана, с её проснувшимся мутировавшим под влиянием кристаллов Сребро геном, доставшимся от деда — легендарного учёного Льва Игатова, — рвалась в бой. В её мире восемнадцатилетие открывало двери не только в бары и подпольные клубы, но и в мясорубку операций СОЗ, которые Настя знала слишком хорошо — и пыталась эти двери наглухо заварить, зная истинную цену билета в один конец.

— Ты хоть понимаешь, насколько это опасно? — её вопрос повис в воздухе, пока она отточенным движением вкладывала в подмышечную кобуру тяжёлый электромагнитный пистолет. Холод металла прижался к рёбрам, став ещё одной частью её брони. — Мало похорон я посетила за эти пять лет, думаешь?

— Но мы другие, мы же... — Света отступила в проём кухни; её плечо прижалось к косяку, поза — вызов, но в глазах — надлом.

— Да «мы» можем быть хоть кем, автоматная очередь разницы не видит! Всё, разговор окончен, — жёсткой, отработанной скороговоркой, как мантру отсечения, произнесла Настя, набрасывая кожаную куртку поверх облегающего, сотканного из нановолокон костюма, где фиолетовые неоновые нити пульсировали в такт её учащённому сердцебиению. Она подошла, положила руки на плечи сестры, пытаясь пробить стену её юношеского максимализма. Неоновая подошва её высоких сапог вспыхивала при каждом шаге. — Ты и так нам помогаешь, — слова стали мягче, но в них проступала жила приказа. — Продолжай закрывать дыры в системе безопасности. Ты же наш лучший технарь.

— Я могу больше... я могу научиться и быть как ты... — попыталась вставить Света, но её мысль была грубо обрублена быстрым, сухим поцелуем в щёку — жестом, призванным заглушить протест.

— Можешь, я знаю. Ты можешь куда больше, — уголки губ Насти дрогнули в подобии улыбки. — Потому ты и не должна быть мной.

Дверь захлопнулась за ней с громким звуком. И тут же, на секунду, приоткрылась снова, образовав щель, в которую пролез последний шёпот:

— Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности.

— Да-да-да, а чего я хочу — плевать... — прошипела Светлана, как только дверь снова закрылась.

Её сжатый кулак со всей силы обрушился на стену. И на миг — всего на миг — её глаза поглотила абсолютная, бездонная, вбирающая в себя весь свет тьма — как предвестник той самой силы, которую она так отчаянно хотела выпустить наружу.

С выдохом её гнев сменился холодным, методичным принятием.

— Ладно, не может же она вечно спорить, — вновь прошептала Света в пустоту и направилась к себе в комнату.

Комната кричала о подростковом бунте: горы одежды, неубранная годами постель, разобранный дрон на столе у окна, которого Света ласково звала Кешей — в попытках превратить устройство наблюдения в домашнюю зверюшку. И на стене — выведенное неоновой краской слово «Демоны», словно жаргонное название отряда её сестры «Прометей» было её талисманом и надеждой. Ярко-оранжевый корпус терминала возле деталей дрона мерцал, как единственный живой организм в этом хаосе, заливая комнату тёплым свечением и перебивая неоновые вывески государственных корпораций, что через пламенные лозунги сулили личный статус и доступ к дефициту.

Она рухнула в кресло, на спинке которого висело оранжевое худи с длинными рукавами и капюшоном, которое Света любила натягивать на голову при каждом выходе на улицу. Пальцы уже порхали по клавиатуре, разблокируя систему. Пароль был введён рефлекторно, без участия сознания.

— Дыры латать — так дыры латать, — шёпот слился с гулом кулеров. — Может, я ещё и чего интересного в этих дырах отыщу...

Экран ожил, заливая её лицо сиянием данных. Её ярко-голубые глаза, отражающие экран, сузились. Взгляд стал острым, как скальпель.

Морозный октябрьский воздух Москвы впивался в кожу, словно сотня игл. Анастасия вышла из подъезда, и первое, что встретило её, — это не свет утра, а колючий холод, щипавший нос и щёки с отточенной жестокостью.

«Да что с этой девчонкой не так?» — мысль прошила чёрной молнией сознание девушки, пока её пальцы, движимые мышечной памятью, прочерчивали на полупрозрачном экране карманной ЭВМ чёткий, отработанный маршрут. — «Сама же видела, в какие мясорубки превращаются наши операции. Видела пустые стулья в столовой, рыдающих на похоронах жён, мужей, детей... И ничему не научилась. Ни-че-му».

Высветилось на экране кислотно-зелёным шрифтом. Девушка швырнула свою «Звезду-М» в карман куртки с таким видом, будто хоронила очередную проблему. Пальцы холода пробрались под одежду, заставив мышцы спины судорожно сжаться. Рефлекторно, почти с агрессией, она ударила костяшками пальцев по термобраслету на запястье. Тело обдало волной искусственного тепла, словно изнутри ввели дозу жидкого солнца. Как бы Настя ни презирала свою работу в «Сфере», отрицать плюсы было глупо — доступ к прототипам, которые превращали ежедневную рутину вроде ожидания такси в нечто сносное.

Хотя «презирала» — не то слово... Ей нравилось помогать — и людям здесь, и мутантам за границей СОЗ. Единственное, что её пугало и заставляло ненавидеть саму себя, — цена, измерявшаяся жизнями солдат, выполнявших её приказы. Приказы, которые она имела право отдавать благодаря должности, доставшейся от деда. И которую она чуть не потеряла из-за отца.

Пальцы нащупали в другом кармане спасительную, чуть помятую пачку «Беломора». Потёртая стальная зажигалка — наследство Льва Игатова — ответила скупым чирком кремния. Первая затяжка обожгла лёгкие, став едким бальзамом для израненных нервов. Она откинулась на холодную бетонную стену, позволив векам сомкнуться, и выдохнула сизый дым, пытаясь вместе с ним выплюнуть и ком тревоги, застрявший в горле. Даже сквозь сомкнутые веки её глаза прожигал неон, не давая отвлечься от навязчивых мыслей.

«ПОМОЖЕМ ИНТЕГРАЦИИ НОВЫХ НАРОДОВ ВМЕСТЕ!»— гласила гигантская голограмма, самая яркая среди бесконечного рекламного неона, плывущая в сером, подёрнутом смогом небе между вершинами сталинских высоток. Под ней парила троица иконок: девушка-воркша с фигурой тяжелоатлета и багровой, будто обожжённой кожей; приземистый греблин цвета болотной тины; и долговязый лиец цвета полированной меди с неестественно-фиалковыми глазами. Два мутанта, некогда бывших людьми — продукт Энергетического Выброса на Кольском. И пришелец из другого мира, если верить легендам лийцев.

«Уже больше восьмидесяти лет, как помогают...»— горькая усмешка сорвалась с губ вместе с густым сизым клубом.

Взгляд Насти проводил бесшумный аэромобиль патрульной службы, скользнувший над рекламным щитом.

«Вот бы их и правда интегрировали, а не использовали как пушечное мясо для корпоративных войн в странах третьего мира под дудку НАТОвцев. Хотя... они сами на это подписываются».

Она сделала ещё одну глубокую затяжку. Кончик папиросы вспыхнул во мраке утра. Этот тусклый красный огонёк всегда напоминал ей о рассказах деда. О том, как в день референдума, в 1991 году, Эдуард Белов, своим провальным экспериментом залил страну чужой энергией, сохранив распадающийся Союз ценой катастрофы. По крайней мере именно так об этом ей рассказывал отец.

А после 97-го...

Морозный ветер мазнул по щеке, и Настя поёжилась, вспомнив другой холод. Тот, что прозвали «Белым Хладом». Провальная операция НАТО привела к потоку разумных мутантов из Зоны... И люди встретили их не плакатами, а свинцом. «Прометей», тогда смогли наладить хрупкий союз между ССГ и Древом Красноокой — первой коммуной разумных мутантов, но его хрупкость осталась неизменно до сих пор.

Настя стряхнула пепел, уставившись на обнажившееся, раскалённое нутро сигареты. Точно такой же пульсирующий, жуткий цвет. Цвет артериальной крови.

Именно такими были глаза Карины — бессменного лидера коммуны. Женщины с кожей белее снега и пугающей, неподвластной времени красотой. Когда-то Настя часто гостила у неё вместе с другими, такими же как она. Её обучали контролировать свои силы. Теперь лишь тлеющий красный уголёк очередной сигареты подкидывал в сознание тот немигающий, усталый, но полный невысказанной теплоты взгляд.

Раздумья прервал скрип шин. К тротуару, пыхтя, подкатила «Стрекоза» цвета утренней слякоти. Из окна высунулось лицо водителя, испещрённое морщинами, как карта былых маршрутов.

— Доброе утро, девушка! Вы такси заказывали? — голос у него был сиплый, но добродушный, голос из почти что забытого прошлого.

Настя выдавила улыбку — профессиональную и безжизненную.

— Доброе. Да. — Она скользнула на заднее сиденье, наблюдая, как он тыкает толстыми пальцами во встроенный в бортовую панель потёртый сенсорный экран, отмечая посадку.

— Ого, «Сфера»! — старик присвистнул, снимая машину с ручника. — Давненько таких заказов не было! Работаете там? И как у нас дела, страна в безопасности?

— Можете спать спокойно, — голос Анастасии звучал ровно, отработанной скороговоркой, от которой в горле вставал привкус желчи. — Никаких проблем в СОЗ не наблюдается.

— Это хорошо. А то, помнится, когда я был мелким ещё...

Настя слушала его воспоминания вполуха, кивая в такт покачиваниям машины. Её лицо было маской вежливого внимания, но внутри, словно на заблокированной частоте, эхом звучала её же собственная — отработанная, гулкая, пустая — ложь:

«Никаких проблем в СОЗ не наблюдается».

«Цок. Цок. Цок.»

Острые каблуки Татьяны Вихровой высекали из бетонного пола призрачные искры. Они отбивали чёткий, неумолимый ритм, заглушаемый лишь гудящей тишиной общежития на окраине Петрозаводска. Воздух был спёртым и холодным, пахнувшим пылью, поражённой плесенью, и тоской. Тусклые лампы под потолком бились в нервной аритмии, отбрасывая на облезшие стены прыгающие тени. Всё вокруг тонуло в больнично-зелёном мареве.

«439», «440», «441», «442»...

Её внутренний монолог был таким же размеренным и безжалостным, как и её шаги. Взгляд холодных синих глаз скользил по пронумерованным дверям, подсвеченным дешёвыми неоновыми трубками, чьё угасающее свечение напоминало фосфоресцирующий трупный свет.

«446», «447»...

Когда-то это пятиэтажное типовое здание должно было стать домом для «интегрируемых рас» — мутантов, порождённых Выбросом. Теперь это был перевалочный пункт для отбросов и контрабандистов, охотников за удачей в Санитарно-Охранной Зоне. Незаконный промысел высоко ценился на чёрных рынках прозападных корпоративных держав. Мутировавшая флора СОЗ могла стать как лекарством, так и орудием устранения в бесконечной войне за капитал.

«449», «450»...

Конечно, и в ССГ корпорации пытались отжать как можно больше власти у правительства, особенно после того, как им удалось подмять под себя часть госаппарата, например энергетики. Но ЦК, пока что, умудрялось не давать их жадности разгуляться полностью внутри Союзных Республик и перенаправлять её на ослабление конкурентов на рынках остального мира.

«451».

Татьяна остановилась. Резкость её движений сменилась внезапной, абсолютной статикой. Из-под балахона, напоминающего стилизованное кимоно, донёсся тихий звон — кунай на её поясе звякнул, когда она повернулась к двери.

Девушка не стала стучать. Резким движением она толкнула дверь, и та с скрипом отворилась, впуская её.

Комната была погружена в полумрак, освещённый лишь одинокой лампой под потолком, от которой на стены падала жёлтая, уставшая тень. На краю односпальной кровати, справа, сидел мужчина. Его торс был обнажён, открывая ландшафт изуродованной плоти — левая половина тела представляла собой паутину багровых рубцов и обожжённой кожи. Его пальцы, будто автономные механизмы, с отточенной, методичной точностью ввинчивали в затворную раму калиброванную пружину. Это был старый «Макаров» его отца, модифицированный под современный электромагнитный патрон. Гравировка на его корпусе стёрта до блеска в местах частого касания. Пистолет лежал в разобранном виде, как ритуальный труп.

— А тебя, я смотрю, вопросы конспирации вообще не волнуют? — её голос прозвучал резко, разрезая гнетущую тишину.

— Твои шаги я отличу от чьих угодно, — холодно ответил Николай. — А уж чужак точно не успеет даже руку поднять.

Татьяна фыркнула, стянув с себя балахон и бросив его на свою кровать напротив. Под ним оказался плотный, облегающий тело костюм из чёрного как смоль нановолокна, инкрустированный кристаллами Сребро, мерцавшими тусклым зелёным светом.

— Чужак эту дверь вынесет с косяком, а за ней последуют и твои мозги. Прямо вот на эту стену. Впрочем... — она усмехнулась, переводя взгляд на сводного по отцовской линии брата. — Никаких несовместимых с жизнью травм тебе нанесено не будет.

— У тебя получилось? — прозвучал голос Николая; он, проигнорировав её язвительность, поднял на сестру взгляд. Его левый глаз был покрыт бельмом катаракты, мертвенно-белым на фоне обугленной кожи. Когда-то чёрный, как уголь, теперь он был слепым и безжизненным.

Таня скривила губы в гримасе, уселась на кровать и, порывшись в кармане балахона, извлекла оттуда несколько миниатюрных накопителей, завёрнутых в шуршащий чёрный пакет. Движением, от которого в воздухе остался смазанный чёрный след, она швырнула свёрток на кровать к брату.

— Всё, что смогла выцарапать из серверов «Сферы». Но, как я и предупреждала, мы опоздали: у них появился новый технарь. Латает дыры быстрее, чем я их нахожу. Интересно, откуда они его выкопали... В базах инфы на него — ноль, словно за ним кто-то подчищает.

— Главное, чтобы там была зацепка по Ковалевским, — не отрываясь от сборки пистолета, пробормотал Николай.

— Да когда ты уже перестанешь на них зацикливаться? — взорвалась Таня, вскакивая с кровати. — Отец провалил операцию, это его одержимость всё похерила! Из-за него Олю найти не могут уже столько...

Николай резко поднял голову; его единственный живой глаз сузился.

— Да, «Прометей» всё ещё ищет её, — бросила она, отвечая на его немой вопрос.

— А мы найдём.

— Найдём? — Таня с силой пнула ножку кровати, отчего та проскрежетала по полу, и девушка принялась ходить кругами по комнате. — Госкорпорация не может найти человека, а мы найдём? Как? Пешочком прошерстим весь Союз? — голос Тани сорвался на крик, и горло тут же сжалось спазмом, заставив её сглотнуть ком ярости. — Без Оли, чтобы мы там не нашли в Ленинграде, просто мусор! — выкрикнула Таня. — Нолики и единицы, слыхал о них? И только её ген сможет собрать их во что-то читаемое! — Тана на секунду замолкла, глубоко вздохнув, успокаиваясь, — Ты действительно думаешь, «Прометей» не расшифровал бы уже данные? Зачем вообще они изображают бурную видимость её поисков, если они и так раскололи шифр? Ах да, я и забыла... — Таня остановилась напротив брата. — Они же Демоны. Сидят и потирают лапки, тратя кучу ресурсов, лишь бы насолить чете Вихровых, лишь бы их обмануть! Да они бы давно уже пустили разработки Ковалевской в дело!

— Заткнись, — сказал он; его голос не повысился, но в нём зазвенел металл, перерубающий любые возражения. — Я прекрасно знаю, на что способны эти ублюдки из «Прометея». И я каждый день напоминаю себе об этом, глядя в зеркало. Они всегда бьют в спину. — Он уставился на сестру; взгляд его единственного живого глаза был пустым и остекленевшим, будто он смотрел сквозь неё на тот самый огонь, что жёг его изнутри.

Татьяна лишь махнула рукой и откинулась на скрипучую койку, закрыв глаза. Этот спор был старым и бесплодным. Она смотрела на его искажённое яростью лицо и не видела в нём мальчика из той утопии, что пыталась построить их бабка. Всё это сгорело в том же огне, что оставило шрамы на его коже. Она с силой сжала веки, пытаясь выдавить образ подруги и наставника, вечно чем-то занятой Ольги Ковалевской, и её место заняла Настя — такая же обожжённая, как и её брат, только изнутри.

Коля видел лишь один путь — узкий и выжженный, как шрам на его коже. А Таня? Таня не видела в Насте предателя, лишь ещё одну обожжённую душу в этой вечной войне. Но спорить с братом было всё равно, что водить лезвием по его рубцам. Бесполезно. Больно.

И не ему одному.

ГЛАВА 2

Москва, проспект Вернадского

Зал совещаний, НИИ «Сфера», Голицыно-2

Кольская СОЗ, «Древо Памяти»

Усталость, плотная, как техногенный смог, навалилась на Свету, едва она откинулась в кресле. Очередной бессмысленный спор с сестрой с утра пораньше вызвал тошнотворную волну досады. И будто в насмешку, на сеть «Прометея» обрушился шквал.

Атаки случались и раньше. Но эта была иной — животной, безразборной, слепой в своей ярости. Кто-то на том конце провода вывернул наизнанку весь свой арсенал, не целясь, просто пытаясь разодрать электронные заслоны в клочья.

«Скорее, группа,— промелькнуло у неё. —Один человек не может быть настолько... разносторонне опасен».

Кое-что, конечно, утекло. Но Свету это волновало меньше всего. Те, кто украл данные по Объединённым лабораториям Ковалевской, всё равно упрутся в глухую стену. Под конец жизни Виктория Ковалевская, великий учёный и жертва собственного гения, зашифровала все архивы ключ-паролем, сгенерированным на основе её уникального, мутировавшего генома. Взломать это было всё равно что подделать отпечаток души.

«М-да... — мысленно выдохнула Света, прикрывая веки, под которыми плясали остаточные изображения строк кода. — Призраки прошлого настигают в самый идиотский момент».

Желудок предательски заурчал, напоминая о пропущенном завтраке. Со вздохом она поднялась и, волоча ноги, направилась на кухню. Дверца холодильника открылась с тихим щелчком, обнажив стерильно белые, сияющие и пустые внутренности. Там было настолько пусто, что можно было бы констатировать факт добровольного ухода из жизни последней мыши.

— Вот же ж... — прошипела она, захлопывая дверцу. — Два сапога пара. Что Настя не может закупиться, что я вечно забываю. Пока желудок революцию не объявит.

Решение пришло мгновенно. Развернувшись со скоростью, которая могла бы посоревноваться с рефлексами её сестры, Света ринулась обратно в комнату и схватила своё оранжевое худи — личный скафандр от окружающей действительности. Голод, в отличие от абстрактных призраков прошлого, был тираном куда более осязаемым, и с ним нужно было разобраться.

Улица встретила её не объятиями, а плевком ледяной воды в лицо. Никакого тебе пушистого снега из бабушкиных сказок про двадцатый век — только вечная промозглая слякоть и бесконечный ливень, ставшие нормой из-за Кольского разлома.

И хотя гигантский «насос» на севере качал безграничную энергию, обеспечивая Союзу мировую монополию, на эту климатическую язву государство отреагировало в лучших традициях дикого капитализма: тотальным кризисом и взлётом цен на всё, что можно было съесть или надеть.

«Ну конечно, именно сегодня,— мысленно рыкнула Света, кутаясь в капюшон. — Красота».

Её путь пролегал мимо огромного, светящегося даже в сером дневном свете голографического щита. На нём улыбающиеся колхозницы в прозрачных дождевиках собирали неестественно яркие овощи под залитым искусственным солнцем куполом агрокомбината «Северный-1». Слоган гласил:

«Знает, ещё как знает, — ядовито подумала Света, ускоряя шаг. — Особенно когда паёк "комбинированный 3" стоит, как крыло дрона».

Чуть дальше, на торце хрущёвки, плакат постарее, но не менее яркий, восхвалял другую победу:

На рисунке стилизованный луч энергии из портала вписывался в серп и молот.

Именно эти два образа — насильственное изобилие и техногенное величие — и определяли жизнь.

А сегодня ещё и с каждого второго фасада кричал праздничный кумач, переведённый в цифру.

Пшеница, рожь, как и остальная древняя агрокультурная братия, всё это стало дефицитом. Но Союз, ставший энергетическим гигантом благодаря «насосам», качающим энергию из самого сердца аномалии, не сдался. С привычным для ЦК размахом он вбухал миллиарды в те самые агрокомбинаты за Полярным кругом и синти-фермы, где еду для народа растили под люминесцентными лампами, как показывали на том щите. Только вот на выходе получался не яркий овощ, а серая масса — такая же питательная, как и безвкусная.