Спасительница и скептики

Глава первая. Это какая-то шутка

Мои ясные глаза видят. Аккуратные ушки слышат. Тонкие пальчики сжимают фарфоровую ручку аккуратной чашечки, которая прочему-то раздражающе дребезжит о блюдце.

Медленно поставила чашку, фарфор коснулся блюдца.

Звук получился совершенно неприлично громким.

Мой воистину гибкий разум раз за разом обдумывает происходящее, но отчаянно не может его принять.

- Руфи, - голос брата прозвучал слишком тихо в совершенно беззвучной малой столовой, - мы тоже не в восторге, но всё понимаем. Вильгельм предложил отличную альтернативу!

- Руфалина, - ворчливо поправил отец, считавший что даже в узком семейном кугу необходимо следить за языком. – Владиус, не забывай что обращаешься к принцессе, а не к кухарке из захудалой таверны!

- Я обращаюсь к сестре, - вздохнул наследник престола.

На недовольный взгляд отца, он с извиняющейся полуулыбкой грациозно склонив голову. Мы все прекрасно знали, что учтивости хватит ровно на несколько минут, до следующего обращения ко мне.

- Дочь, сорванная свадьба – это, безусловно, прискорбно, - высказал с непроницаемым выражением лица Его Величество Генрих I обращаясь ко мне, - но не повод для безобразной истерики.

Всё что смогла себе позволить, свела лопатки ещё ближе к позвоночнику. Матушка бы мной гордилась, «королевской» осанки не добились от меня не бесконечные учителя, не она сама. Этому воистину выдающемуся навыку научил меня жених.

Ах, простите, бывший жених.

Вильгельм смотрит на меня своими карими глазами, в которых я так часто тонула.

Но в этот миг я больше всего на свете ненавижу именно это - его спокойствие.

Он виноват, он только что разорвал помолвку. Он должен был хотя бы выглядеть несчастным.

Хотя бы немного.

- Я надеюсь, - сказал Вильгельм холодно, - ты поймёшь.

Спина горит от напряжения, а глаза не могут соскользнуть с его лица, в котором на миг что-то дрогнуло. Но вновь стало холодной маской. Мужчины, с которым была помолвлена почти всю жизнь.

Когда-то мы были детьми.

Я помню, как впервые увидела его на официальном празднике. Как мне объяснили, что однажды этот мальчик станет моим мужем.

Мне было восемь, ему десять.

Я тогда спросила: «А можно мне выбрать другого?»

Матушка засмеялась, отец сказал, что это невозможно. А Вильгельм стоял рядом и выглядел ужасно недовольным тем, что его вообще заставили надеть парадный костюм.

Потом мы взрослели. Вместе.

Я привыкла к его письмам, приездам. К разговорам о будущем, к тому, что однажды стану княгиней.

Я даже научилась любить эту мысль.

А теперь он сидит напротив и говорит:

- Я люблю другую.

Медленно выдохнула, уголки губ сами собой приподнялись. Ровно настолько, сколько требуют приличия. Есть уже не хотелось. Даже любимая тушёная тыква в йогуртовой подливке выглядит такой же разваленной и жалкой как моя жизнь.

- Как прекрасно что с этим разобрались, - с заметным облегчением выдохнул брат, деля вид что досадный инцидент исчерпан, – А теперь обсудим новые условия для договора поставки металла.

В голове странно нарастает раздражающий звон. Усиливается от каждого слова Вильгельма. Удерживаю взгляд на сверкающем бриллиантами кольце, подаренном прилюдно, в самом центре бального зала королевского дворца. В мой дебютный бал. После головокружительного вальса.

Мужчина, стоящий передо мной на одном колене, дрожащий от волнения, рассматривающий меня как самое ценное сокровище, спустя пять лет обсуждает сумму откупа от нашего брака.

Тем же голосом, каким обычно обсуждал государственные дела. Или погоду. Или то, что в следующем месяце потребуется заменить несколько лошадей в княжеской конюшне.

Не тем голосом, которым мужчина сообщает женщине, что собирается разрушить двадцать три года её жизни.

В горле запершило. С трудом сглотнула, получилось досадно громко.

- Прошу меня простить, - проговорила хрипло, - думаю, погода играет со мной злую шутку.

На последней фразе не удалось не взглянуть в карие глаза будущего супруга… бывшего жениха.

А он… кивнул.

Будто ещё имеет на это право. Будто имеет какое-то право на меня.

И почему-то именно это оказалось последней каплей.

Встала, стул тихо отодвинулся.

Мягко склонилась в реверансе, безупречно удерживая осанку. Развернулась, шурша пышными юбками и вышла.

Не быстро. Не медленно. С поднятым подбородком.

Стоило массивным дверям закрыться на спиной, позволила себе перестать дышать.

Восхитительно пустой коридор, раздражающе светлый, свежий и невыносимо сверкающий в лучах полуденного солнца. Будто жизнь не разрушена, а продолжается.

Успела сделать с десяток шагов, как за спиной раздалось:

- Я сопровожу вас до покоев, леди.

Бархатистый, самоуверенный голос моего личного стражника, от которого невольно закрылись глаза. Не от благоговения, как у придворных дам. От чистой, незамутнённой ярости.

Не остановилась и не обернулась, что сыграло со мной злую шутку. Отвлеклась, не заметила что пышная юбка обеденного платья задела тонкую ножку постамента с вазой.

Всё что мне осталось – это смотреть как восхитительное творение выдающегося творца прошлого века, летит на каменный пол, встречая печальный конец.

Звон, огласивший широкие коридоры основного дворца, разносился эхом, продлевая мой позор.

Подняла взгляд, встретившись с чёрными, ехидно суженными глазами лучшего друга моего брата. Он, прошедший ни один бой, принёсший победу в войне со степными варварами, мог бы с лёгкостью поймать летящую вазу, как ловит на балах теряющих сознание девиц.

Но не стал.

И всё для того, что сделать больнее одной и без того раздавленной принцессе.

- Ты бесполезен, - резюмировала холодно и развернулась, намереваясь продолжить путь.

- Ты неуклюжа, - парировал Аарон, абсолютно точно следуя за мной по пятам.

Я не слышу шагов, лишь привычно ощущаю его присутствие. И внимательный взгляд, направленный в мою спину.

В коридор вбежали служанки и вошли стражники. Поклонились мне, и с гораздо большим почтением, Аарону.

Любимчику короля, а не расходному материалу для укрепления власти.

Тому, переживания за кого не мог скрыть даже мой брат, выслушивая доклады с поля боя, сжимая кулаки. О моём состоянии могли не справляться неделями.

После его ранения, впервые было прервано важное совещание о расширении морских границ. Во время сильной, затяжной лихорадки, ко мне не заходили ни разу, страшась заразиться.

- Сломаешь каблуки, я тебя тащить не буду, - с тихим смешком, прокомментировал чрезмерно громкие шаги. Мы успели выйти из общей залы и свернуть в сторону замка принцессы.

- Будешь. – коротко ответила, зная, что услышит. Он всегда каким-то образом умудряется меня слышать, - ты мой личный рыцарь.

Последнее больно кольнуло глубоко в груди.

С тоской взглянула на дежурного стражника. Пожилого, молчаливого мужчину, чьего имени не узнала за всю двадцатитрехлетнюю службу моим личным рыцарем.

И мне это нравилось!

Но родной отец решил наградить лучшего друга за военную победу. Не обширными землями, золотом, шахтами. А за мой счёт. Впрочем, как всегда.

И уже почти год, как замечательный почти незнакомый пожилой стражник греется на солнышке у входа в замок принцессы, пока нахальный вояка ежедневно развлекается, играя на моих нервах.

- В обязанности твоего рыцаря не входит таскать принцессу потому, что она психанула.

Остановилась, развернулась к нему всем телом.

Высокий, широкоплечий, в тёмной форме, совершенно невозмутимый. Как всегда.

- В твои обязанности входит предотвращать нанесению вреда моему здоровью, - выдохнула, начиная обретать спокойствие.

В поле зрения попал портрет. Самый любимый, пробуждающий только приятные воспоминания. И уже спокойнее закончила:

- Я могу подвернуть ногу сломав каблук, отбить свои пяточки или отморозить ноги о каменный пол. И тебе придётся мне понести.

Голубые глаза мамы смотрят с гордостью, от которой взгляд сам собой стал чуть надменней, уверенней.

Как же мне её не хватает.

- Придётся, - разрушил моё любование портретом родной матери, - но учти. Если когда-нибудь, я буду вынужден переносить твоё тщедушное тело, то сделаю это перебросив через плечо. – и уточнил, растягивая каждое слово: - Как мешок картошки.

Из горла вырвалось неприличное, почти животное рычание, подавить которое удалось с трудом. Развернулась и последовала в свои покои, которые сегодня кажутся особенно далёкими.

- Я слышал что у императора Талимана на южных землях есть ручная тигрица, - с улыбкой глядя на меня поделился наследник престола, - никогда не думал что у нас такая тоже имеется.

- Ненавижу тебя, - прошептала, подходя к стражникам у покоях.

- Ты это утром говорила, - шёпот почти в макушку. Мужчины привычно делают вид что никакой вопиющей, нарушающей все нормы приличия близости перед ними не происходит.

- Так запиши и исправься, - дождалась, когда двери откроются, сделала шаг.

- Принцесса, - смешок, - да я живу ради этого.

За моей спиной закрылись двери, отрезая от веселящегося личного рыцаря. Оставляя меня наедине с притупившейся болью и бушующей яростью.

Уже позже, удалось немного успокоиться. Глубоко дышала, пока горничная поправляла выпавшие из высокой причёски локоны, припудривала неприлично раскрасневшиеся щёки.

Брата встретила уже спокойной. Ровно до фразы: «вы с Аароном опять поссорились?».

- Агнесса, будь столь любезна, прижми спиртовую тряпочку посильнее, - попросила помощницу лекаря, обрабатывающую царапины родного брата.

Владиус на мои слова улыбнулся шире, прекрасно зная что влюблённая девушка не способна причинить ему даже малейший вред.

- Да он меня доводит! Специально! Каждый раз!

На каждое слово я неподобающе топала по полу. Отец был бы в ярости. Но в моих покоях его не было. Его никогда здесь не было. Инициатива видеть единственного родителя всегда была только с моей стороны.

Владиус же, наоборот, в мои покои наведывался слишком часто. Чуть ли не каждый день навещая свою сестру. Иногда мне кажется, что дело не братской любви, а в том, что внешне я мамина копия.

Полная противоположность мужской части семьи. Вместо спокойных серых, ярко голубые глаза. Волосы не глубокого шоколадного цвета, а благородно золотые, густые и вьющиеся. Только аристократическая бледность совпадала полностью, для поддержания которой в моей гардеробной стоит стеллаж с зонтиками.

Но самым обидным был рост: я не доставала никому из мужчин даже до плеча. Потому и приходится во время позирования для семейных портретов приносить для меня табуреточку и прикрывать её ножки лежащими на полу собачками или кошечками.

А у нас никогда не было животных! У отца сильнейшая аллергия. И писать художникам приходится без натуры.

Вот и получались семейные портреты наполовину реалистичными, красивыми и аккуратными, а к низу именно возле моих ног, с нечёткими животными. Плоские носы, уши разных размеров и непропорциональные лапы – самые удачные примеры работ местных мастером пера.

- Руфи, он доводит всех, не только тебя, - кивком головы поблагодарил помощницу лекаря, дождался когда смущённая девушка покинет мои покои и продолжил: - Такой у Аарона характер, не обижайся на него.

- Он сравнил меня с мешком картошки! – призналась в том, что задело сильнее всего. И с удивлением рассмотрела в глазах брата не сочувствие родной сестре. Он развлекался за мной счёт!

Ещё один.

Прекрасно зная, как сильно я ненавижу этот отвратительный клубень!

- Владиус, - тихо выдохнула, игнорируя пробегающие по телу мурашки, - я была маленькой и голодной. Всего лишь пробралась на кухню перекусить.

- Я понимаю, Руфи, - прикрыл губы перебинтованной рукой, скрывая улыбку. – И совсем не осуждаю. Но и нас пойми: мы с Аароном, рыцарями и служанками мчались на душераздирающий крик нашей принцессы…

Плечи брата мелко затряслись от одного из самых страшных воспоминаний моего детства. И самых, до недавнего времени, унизительных.

- А увидели…

Перед глазами промелькнула яркая картина: я, в ужасе кричащая сижу с ногами на столе дворцовой кухни, а на каменном полу лежит…

- Она была похожа на мёртвую руку! – возмутилась и поёжилась, вспоминая коричневое неровное нечто с розовыми отростками с разных сторон.

- Ты кричала на клубень! – не выдержал брат, рассмеявшись в полный голос.

- На. Мёртвую. Руку. – прорычала каждое слово, запнулась вспомнив характеристику с тигрицей Аарона, выдохнула.

Он же и явился первым, с мечом наперевес ворвавшись в тёмную кухню. Быстро оценил обстановку и с усмешкой сказал:

- Не сомневался, что ты снова принесёшь проблемы, принцесса, – и мягко приблизился, разместив ладони рядом с моими дрожащими ногами. Прошептал, чтобы не услышали остальные: - если хотела увидеть меня перед отъездом, могла просто позвать.

Я засыпала и просыпалась, слыша это нахальство в собственной голове. Практически весь период его войны со степняками.

Взглянула на веселящегося брата, который в очередной раз не поможет. Ни с моим женихом, ни со своим же лучшим другом. И уверенно уведомила:

- Ты устал и тебе пора, - сложила руки на груди, разглядывая брата.

Всё с привычной доброй улыбкой вздохнул, грациозно встал с кресла. Почти беззвучно приблизился, поцеловал меня в макушку, как делал с самого детства.

- Руфи, не злись пожалуйста. Сегодня у всех был трудный день, но я догадываюсь что может его исправить… – и воодушевлённо придвинул ко мне бумажную папку, с которой пришёл, - я принёс список.

Взглянула на папку на чайном столике, на брата, снова на папку. Внутри крепнет уверенность в том, что содержимое мне не понравится.

- Какой… список?

- Список возможных женихов! – провозгласил брат. Но глядя в моё лицо, улыбка медленно сползла с его лица, - я просчитался, да?

Кивнула.

Умом понимаю, что брат хотел как лучше. Вижу в его добрых глазах беспокойство и уверенность в сказанном. Но мне не легче. Более того, из-за Аарона я умудрилась забыть о разрыве помолвки.

И реальность с размахом опытного мечника, ударила по голове.

Владиус медленно, не делая резких движений потянулся к папке.

- Оставь, - тихо приказала. Он остановился с протянутой рукой, успевший сжать край картона.

- Руфи…

- Нет, я взгляну, - усмехнулась и уселась напротив. Вырвала из его пальцев папку. Открыла.

- Можно я уйду? – спросил с надеждой.

- Нет, - убрала досье первого кандидата в сторону.

- Я устал, - повторил попытку брат.

- Выпей чаю, - уставилась на карточку третьего. Подняла взгляд на напряжённого Владиуса, - ему сорок девять.

- У мужика бриллиантовая шахта.

- И три бывшие жены.

- Все богатые.

- То есть, мне он достанется уже надкусанным? – съехидничала и перешла к следующему. – У этого лицо человека, который ест детей.

- Руфи, - обиделся брат, - это Аарон.

- А ты уверен, что многое знаешь о своём друге? – спросила наиграно участливо.

Встал. Папку у меня забрал. Рубашку поправил.

- Ты очень устал и тебе сильно пора?

Не ответил. Но всё равно обошёл стол и поцеловал меня в макушку, как делал это с тех пор, как умерла мама. Чеканя каждый шаг покинул мои покои.

Только закрывшись, двери открылись вновь.

Дождалась, когда меня переоденет молчаливая горничная с блестящими от любопытства глазами.

Слухи о разрыве помолвки разлетелись ураганом, и конечно, сама приближённая ко мне служанка назначена главной наблюдающей. Девушка почти не моргает. Ловит каждый мой взгляд, вслушивается в дыхание, высматривает несуществующие слезинки на ресницах.

И анализирует.

Если буду чересчур молчаливой, значит горюю. Страдаю так сильно, что теряю королевское лицо даже перед прислугой. А если слишком весёлой, значит не просто легкомысленно отношусь к брачному таинству, но и к той самой любви, о которой барды слагают песни многие годы.

Нашей чистой, искренней любви.

Прикрыла глаза, якобы от упавшей на лоб локона. Когда не видно нездорового взгляда становится легче. Но горничная локон убрала, вплетая в высокую косу. Пришлось вновь сосредоточиться на дыхании.

Посмотрела в зеркало, неглубоко вздохнула, словно груди мешает плотный корсет. Подбородок до параллели полу, взгляд чуть свысока. Королевский. Моргнула от промелькнувшего локона. Держу спину, контролирую даже кончики пальцев.

Моё состояние отражает состояние королевства.

Всё как учила матушка.

Я принцесса королевства Алмассии, Руфалина Александреску.

Пелена перед глазами начала рассеиваться и в отражении зеркала, я заметила странное красное пятно на краю собственной кровати.

- Это не моя ночная рубашка, - констатировала очевидное.

Лёгкая, кружевная, невесомая, несравнимая по удобству с моими длинными сорочками. Но какая-то… вульгарная.

- Этот комплект пошитый по последнему слову моды, Ваше Высоче… - пролепетала девушка, но дослушивать не стала, повторив:

- Это не моя ночная рубашка. Исправь.

Плохо скрывая разочарование, она метнулась к кровати, схватив кружевное нечто и быстро достала из гардеробной светлую, длинную ночную рубашку.

Приличную, прикрывающую края моих панталончиков.

И продолжила заплетать волосы, старательно неспеша.

Невзирая на разрывающую боль, нестерпимое желание заплакать, закричать, свернуться калачиком под одеялом, причитая о несправедливости собственной жизни, приказываю:

- Достаточно.

И тихо, почти незаметно вздыхаю. Достаточно, чтобы показать печаль.

И горничная замечает. Не может скрыть восторг, убирает расчёски слишком быстро. Задевает заколки, извиняется, судорожно собирает их с пола.

- Оставь. – встаю с пуфика и продвигаюсь из будуара в спальню, - уберёшь завтра. Уходи.

Она шуршит форменным платьем. Собирается. Слишком медленно.

Я на грани.

Представляла море, которое никогда не видела, но о котором грезила. Как его лазурные волны омывают мои гудящие ноги. Успокаивающе шелестя, уносятся обратно, забирая с собой тревоги и боль.

Торопливые шаги за спиной. Она уже в гостиной, спешит донести о состоянии брошенной принцессы.

Мои ноги сровнялись с краем кровати. Ещё мгновение и можно плакать. Скорее.

Дверь за ней захлопнулась.

Я рухнула лицом в подушку, закричав до раздирающего горло хрипа.

Не знаю сколько прошло времени, но слёзы кончились. Пришлось встать, умыться, чуть расплескав воду. В зеркало смотреть не хотелось.

Завтра в нем отразится гордая и прекрасная принцесса, но сейчас…

Медленно, обессиленно покачиваясь добрела до кровати. Легла мягко, привычно поправив выбившийся из косы локон на подушке.

«Чтобы если убийца явится в спальню, ему красиво было», - прокомментировал это движение брат, впервые увидев.

Тогда я рассмеялась. Уверенная, что опытный мечник Вильгельм защитит.

Я наблюдала за его тренировками, гордилась что каждая фрейлина жгуче мне завидует. А он всё видел и наслаждался.

Однажды, после победы в турнире он, необременённый одеждой по пояс, с капельками пота на подтянутом теле, приблизился ко мне вплотную и громко прошептал:

- Всё это, чтобы отгонять от одной красавицы настырных ухажёров.

Фрейлины были в восторге! Я же сверкала неприлично широкой улыбкой, которую не могла подавить. Мы любовались друг другом, наслаждались друг другом все эти годы.

До прошлого месяца. Он вернулся в собственное княжество. И всё изменилось.

Вильгельм впервые не писал мне письма. Я же, не имела права отправлять своё первым. Оно и сейчас лежит в верхнем ящике стола моего комода.

Пока однажды, изведённым моими вопросами, домыслами и беспокойством брат, намекнул о донесении. В котором мой Вильгельм был замечен со жгущей брюнеткой.

С трудом открыла глаза. Между закрытыми шторами прорывалась тонкая полоска света. Вот и новое утро.

Аккуратно ощупала лицо, невольно скривилась. Придётся пострадать ещё немного.

Добралась до кабинета, который все считают неиспользуемой в моих покоях комнатой. Нажала на специальный выступ под столом и дождалась щелчка. Механизм замка работает безупречно, даже спустя столько лет.

Мамина тайная лаборатория встретила запахом трав, лёгкой прохладой от специальных щелей и её записями, которые зашелестели стоило мне открыть узкий проход.

- Мама, я пришла, – прошептала то, что раньше радостно выкрикивала.

Взяла колбочку, вышла, налила воды, поставила на огонь. Сверилась с одним из прикреплённых к стене листов. И принялась сноровисто открывать ящики.

Сушеный белоцвет с горных вершин для лучшего охлаждения кожи поместила в колбочку, пока вода не вскипела. Натянула перчатки и аккуратно лезвием очистила лолиус от длинных шипов и использовала именно их, отложив лепестки в чашечку.

Малоизвестный факт, полученный мною из маминых уроков – именно в ядовитых шипах сорняка больше всего сока, усиливающего микроциркуляцию крови, придающую здоровый вид и сияние.

Слизь речных улиток с сожалением собирала со стенок деревянным шпателем и добавила три капли экстракта кофеина, привычно вдохнув терпкий аромат очередного запрещённого для меня продукта.

Довела до кипения, потушила огонь в грелке. Осталось дать составу остыть, добавить немного очищенной белой грязи и лучшая в мире маска для лица готова.

Осмотрелась, в тысячный раз ощущая тоску.

Мама любила слушать мои рассказы о Вильгельме, она называла это «щебетанием влюблённой птички». Уверена, сейчас тоже выслушала бы меня внимательно.

Встряхнула головой, отгоняя глупые мысли. Взгляд упал на узкую щель в полу, в самом тёмном углу лаборатории. Подошла, достала кожаный блокнот размером с мою ладонь.

Провела кончиками пальцев по мягкой коже, медленно, растягивая мгновения открыла. Улыбнулась, любуясь крупным, уверенным почерком.

Мамин талант. И он же, главный секрет, который она доверила только мне – увлечение не достойное леди.

Каждый раз выбираясь из дворца, мы гуляли по лесу, собирали целые букеты разнообразных трав и полезных в быту грибов. А после, пробирались в тайную лабораторию, спрятанную за стенкой кабинета и, как она говорила: «игрались».

Сердце болезненно кольнуло, и я быстро, привычно открыла самую помятую страницу.

«Матирующий крем», - моё первое личное изобретение, созданное под чутким руководством мамы. И записанный моей неуверенной рукой рецепт.

Как же она мной гордилась! Не мешала, не помогала, лишь предостерегала, когда неопытная рука тянулась к сомнительному ингредиенту.

Обернулась, разглядывая чёрное пятно на заговоренном деревянном столе. Сгореть не сгорел, но подпалился и долго благоухал на все покои.

Перевернула страницу, рассматривая мамины аккуратные рисунки с изображением используемых растений, подробностями по консистенции на каждом этапе варения и даже описанием запахов!

Мне не добраться до её уровня.

Впервые открыла блокнот ближе к концу. Там, куда заглядывать было больно.

Недоработки. То, что молодая женщина, прекрасная и любимая народом королева Алмассии, наша мамочка не успела завершить.

Те же рисунки, выведенные карандашом, а не чернильной ручкой. Перечёркнутые граммовки и нервно написанные комментарии.

В груди больно кольнуло. Наша совершенная королева становилась настоящим ураганом неистовства, стоило чему-либо пойти не по плану. И это касалось, в том числе, и зельеварения.

Этому не обучали в школах, академиях или даже при аптеках и лекарских.

Травоведы брали учеников, передавая свои опыт и знания исключительно доверенным лицам. Моя мама училась у бабушки, герцогини соседнего королевства, в котором женщинам дозволяется реализовываться в практически любых направлениях.

Из-за отсутствия регламентов или общих рецептов, в лабораториях травоведов каждые растения исследовались по-разному. Те, кто продаёт свои работы аптекам и лечебницам, разбирают травы, грибы и даже яды со стороны лекарственных средств.

Мастера, продающие продукты для красоты, делают упор именно на визуальные свойства и реакцию на кожу, волосы, ногти.

Но есть иные, как моя матушка. Помимо полезных для женщин кремов и лекарств, меня обучали созданию специфических вещей. Самых редких, из-за убыточности, а местами и запрещённых.

Зелья.

Перевернула очередную страницу и застыла. Взгляд зацепился за неровные, выведенные непривычно грубым почерком. Вдавленные в лист слова: «Приворотное зелье».

Быстро закрыла тетрадь, подскочила к открытому проходу и прислушалась.

Сердце будто стучало в горле, пальцы отчаянно цеплялись в деревянный край книжного шкафа, за которым и спрятала лаборатория.