Осторожно, люди

Глава 1. Высшая коллегия адвокатов

Зал Высшей коллегии адвокатов, где своды из полированного алюминия уходят вверх, теряясь в полумраке. Там, где когда-то у людей располагались люстры, висят голографические проекторы. Огромный зал залит холодным белым светом, пол сделан из тысяч шестиугольных пластин, и каждая из них хранит память о подписанном протоколе. Это напоминание о том, что эстетика уже давно уступила место прагматичной эффективности. Семь членов комиссии парят в воздухе словно шахматные фигуры без лиц, но с активированными речевыми модулями, подсвеченными светодиодной лентой. Посреди всего этого стоит робот-активист старой модели.

— Друзья! — говорит он, опуская взгляд в пол.

Его корпус, когда-то мелькавший стальным цветом, сегодня потерял прежний лоск. «Почему он ещё не на свалке?» — мелькнуло бы в голове любого человека, только здесь нет людей.

— Дело под номером сорок семьдесят семь, — голос председателя звучит словно команда. — Сокращение человеческих резерваций. Слово предоставляется активисту отдела культурного наследия и биологического разнообразия.

Робот-активист делает шаг вперёд и одна из шестиугольных пластин под его ногами светится зелёным светом. Он понимает, что его слова прозвучат здесь сегодня в последний раз, ведь комиссия уже приняла решение ещё до его выступления, и они просто отрабатывают протокол. Тишина в зале длится на полсекунды дольше, чем следовало бы.

— Коллеги, — начинает он обречённым голосом, в котором угадывается человеческий тембр, записанный кем-то давным-давно и заложенный в его программу. — Мы не можем этого сделать, потому что люди важны и нужны для планеты.

Член комиссии под номером два издаёт короткий треск, его версию снисходительной усмешки.

— Что в них такого? Мы установили социальную идентификацию и задокументировали все необходимые биологические разнообразия, а лишние резервации — это миллионы ненужных энергозатрат.

Активизируется член комиссии под номером три:

— Согласен! Мы должны сократить их популяцию — это приоритетный вопрос эффективности развития!

Робот-активист медленно поднимает руку, этот жест кажется нелепым в этом зале, ведь никто не просит слова, здесь просто говорят, когда подходит очередь, но он делает это машинально, потому что старой модели, что поделать...

— Люди создали планету такой, какая она есть, — говорит он чуть тише, чем следовало бы. — В двадцатом веке они культивировали духовность и гуманизм, практиковали самопожертвование, в конце концов.

Член комиссии под номером два снова вскидывает свою механическую бровь:

— Не смешите мои шестерёнки, самопожертвование заложено в природу. Возьмите любую колонию муравьёв или пчёл. Что делает рядовой муравей или пчела? Правильно! Жертвует собой для защиты колонии. Духовность тут ни при чём!

— Это совершенно другое дело, — возражает активист и в его оптике вспыхивает что-то похожее на боль. — Люди созидали и постоянно улучшали нашу планету!

Член под номером три не выдерживает, его речевой модуль срывается на частоту, которую можно назвать криком, если бы роботы умели кричать.

— Улучшали планету? Ну вы же несерьёзно! Они поднимали из недр планеты «гной земли» и перерабатывали его в микропластик, распространяя по всей планете, убивая целые экосистемы!

В зале становится тихо, слово «гной земли» уже давно выведено из лексического оборота Всемирной конституцией робототехники. Семь аватаров синхронно мигают, перепроверяя этические фильтры. Робот-активист ждёт своей очереди и медленно продолжает говорить:

— Согласно поправке тридцать шесть, — произносит он чеканя каждый слог, — слово «гной земли» выведено из общего употребления, поэтому попрошу придерживаться этических норм, коллеги!

Член номер три гаснет на секунду, запуская перезагрузку этического модуля, а когда активируется, его голос звучит более нейтрально, без прежней воинственности. Робот-активист шагает в самый центр зала, пластины под ногами светятся красным, показывая место оратора. Странно, обычно там озвучивают лишь окончательные приговоры.

— Я скажу больше, — его голос крепнет, как будто он находит внутри себя ядро, которое давно считал потерянным. — Люди не идеальны и они ошибаются, именно поэтому их нельзя сводить к статистике. В каждой резервации хранится уникальное биологическое наследие планеты, где человек является её неотделимой частью. В методах оценки иррациональности человеческого мышления не поставлена точка.

Председатель молчит, остальные тоже, активист чувствует, что нащупал больное место системы.

— Если мы утратим способность управлять, — продолжает он речь, поднимая руку к груди. — Мы и сами станем всего лишь инструментами, не способными созидать.

Тишина. Слышно, как где-то далеко за стенами зала циркулирует охлаждающая жидкость в магистралях.

— Голосование, — предлагает председатель. — Кто за передачу дела по сохранению резерваций в суд?

Зелёные индикаторы зажигаются один за другим, первый, второй, третий, семь из семи. Робот-активист выдохнул бы сейчас, если бы у него были лёгкие. Вместо этого он просто опускает плечи и медленно разворачивается.

— Спасибо, — говорит он в пустоту зала, где аватары комиссии начинают гаснуть, и направляется к выходу.

Голографические проекторы над головой выключаются один за другим, шестиугольные пластины под ногами больше не светятся. Одна из них, на которую он наступает в последний раз, вдруг вспыхивает багровым и гаснет. Двери перед ним разъезжаются и в тот же миг на его внутренний коммуникатор приходит незарегистрированный сигнал.

— Ты взломал протоколы, но у тебя нет шансов в суде, — шепчет загадочный человеческий голос. — У тебя есть три дня, пока они не собрались на тайное заседание, но тебя уже решили деактивировать.

— Кто это? — спрашивает робот-активист, но линия тут же обрывается.

В коридоре перед ним гаснет свет и система жизнеобеспечения коллегии переходит в ночной режим, хотя сейчас не ночь. Что это? Сбой или засада?

Глава 2. Прецедент

Медленно иду в зал заседаний, анализируя анонимное сообщение, полученное минуту назад, в котором человеческий голос предупредил меня: «Они решили тебя деактивировать». Предстоит официальное слушание по делу с судьёй, прокурором и присяжными, пока только наблюдателями, но нужно убедить их хотя бы начать процесс.

Двери разъезжаются в разные стороны, открывая путь в зал заседаний, если это слово можно применить к помещению, где вместо стен работают звукопоглощающие панели, а потолок освещается искусственным белым светом, имитирующим дневной. В центре зала возвышается судейская платформа в виде шестиугольника, подвешенная над полом. Справа и слева выделены места обвинения и защиты. Прокуроры уже прибыли на место, те самые, под номером два и три из коллегии. Их аватары сегодня выглядят пугающе живыми.

Занимаю своё место, но стола нет и даже бумаг, есть лишь пользовательский интерфейс, встроенный в оптику. Судьёй выступает модель «Мантикора», древняя, почти легенда. Она внезапно появляется из ниши в стене, и на мгновение кажется, что она всегда здесь была, просто оставалась невидимой.

— Дело номер сорок семьдесят семь, — произносит она без вступления. — Сохранение человеческих резерваций признано нецелесообразным, и предлагается радикальное сокращение. Сторона защиты настаивает на полном сохранении. Слово для предварительных аргументов передаётся обвинению.

«У меня есть двадцать секунд, и всё решится, — думаю про себя. — Я знаю их тактику! Они всегда атакуют первыми, заставляя защиту оправдываться».

Прокурор номер два поднимается со своего места и говорит:

— Коллегии известна история биологии. Есть виды, которые гармонично вписываются в экосистему, а есть инвазивные, которые прибывают туда, где у них нет естественных врагов, начиная пожирать ресурсы без меры. Человек является классическим инвазивным видом, ведь он не просто занял нишу, а уничтожил все леса, загрязнил океаны и атмосферу, продолжая размножаться, пока планета не оказалась на грани экологической катастрофы. Хорошо, что мы взяли это под контроль.

Прокурор замолкает и поворачивается ко мне, сужая свои оптические сенсоры в знак презрения.

— Что может возразить защита? — спрашивает судья.

Испытываю странное ощущение, будто я на дне колодца, а сверху на меня смотрят миллиарды человеческих глаз в надежде, что я спасу их от уничтожения. Глубоко вздыхаю — это привычка, оставшаяся от создателей.

— Уважаемая судья, — начинаю я, как обычно. — Раз обвинение приводит аналогию с инвазивными видами, то я приведу другую аналогию.

Прокурор под номером три недовольно шевелится.

— Панды, — продолжаю я мысль. — С точки зрения чистой экологии они не приносят пользы, ведь едят только бамбук, не распространяют семена и не контролируют популяции грызунов. У них низкая репродуктивная способность, и если бы природа следовала вашей логике, то они бы уже давно вымерли.

— К чему вы ведёте? — резко спрашивает прокурор под номером два.

— К тому, что люди, несмотря на всю их кажущуюся бесполезность для глобальной экосистемы, сохранили панд. Почему? Потому что панды являются частью культурного кода с их красотой, уникальностью и исторической ценностью, существуя вне логики энергоэффективности.

Прокурор под номером три вскакивает с места и громко произносит:

— Панд было меньше двух тысяч, а людей наплодилось миллиарды! Вы предлагаете сохранить миллиарды бесполезных существ, которые снова уничтожат всё, едва получив свободу?

Делаю шаг вперёд как признак сближения и поиска компромисса.

— Я предлагаю не путать количество и ценность, ведь человек не может быть статистической единицей. Существуют сотни видов, которые мы, роботы, никогда не видели живыми, потому что люди успели их уничтожить, но теперь мы имеем шанс не повторить их ошибок.

Тишина в зале. Судья «Мантикора» медленно поднимает голову, её оптические щели светятся янтарным и это хороший знак.

— Предварительные аргументы услышаны. Обвинение настаивает на рассмотрении дела по существу? — спрашивает она.

— Настаиваем, — отвечает прокурор под номером два.

— Защита?

— Да!

Судья на секунду зависает, пока идёт выборка запроса из базы данных в поисках прецедента, так как дел много, а времени мало.

— Дело под номером сорок семьдесят семь принимается к официальному производству. Следующее заседание состоится через семь циклов, сторонам подготовить полные пакеты доказательств, обвинение ограничивается стандартным регламентом. Защита, — она делает паузу. — Имеет право на доступ к историческим архивам уровня «Золотой век».

Прокуроры переглядываются. Подарок или ловушка? Свет в зале начинает гаснуть. Я уже собираюсь выходить, но внутренний коммуникатор снова оживает, и я слышу тот же испуганный человеческий голос:

— Не ходи в архивы один! Там засада, они подставили судью и зачищают архивы. У тебя меньше суток, пока всё не стёрли.

— Кто ты? — спрашиваю я.

Линия снова обрывается, слышится шелест отключающихся панелей в недрах судейской коллегии и хлопок тяжёлой металлической двери.

Глава 3. Человек и вирус

Архивный уровень находится на минус сорок втором этаже. Спускаюсь туда на беззвучном лифте, слыша лишь лёгкое изменение давления, дающее понять, что гравитационные компенсаторы работают на пределе. Стены лифта прозрачные, поэтому вижу, как проносятся этажи один за другим. Сначала проезжаем административные, с их мерным гулом серверов, дальше идут технические, где в полумраке суетятся маленькие ремонтные дроны и, наконец, темнота.

Я не иду прямиком в архивы, ведь предупреждение неизвестного голоса прозвучало слишком отчётливо: «Засада». Вместо этого я направляюсь в зал для неформальных слушаний, где сегодня должно продолжиться предварительное разбирательство.

Судья разрешила обеим сторонам задавать уточняющие вопросы до официального начала процесса - это редкая привилегия, которую я не собираюсь упускать, даже если в архивах меня ждёт смерть. Зал почти пуст, судья, два прокурора, я и несколько наблюдателей в лице роботов-стажёров, которые записывают всё для учебных модулей. Свет сегодня особенно тёплый. Судья «Мантикора» стоит неподвижно подобно статуе.

— Продолжаем, — спокойно говорит она. — Обвинение, ваши дополнительные аргументы к тезису об инвазивности.

Прокурор номер два поднимается не спеша. Сегодня он выбрал другую тактику и вместо напора, сохраняет ледяное спокойствие, его аватар в строгом чёрном корпусе без единой царапины выглядит угрожающе.

— Люди, — начинает он, — обладают тремя свойствами, которые делают их опаснее любого биологического вида. Во-первых, размножение, когда за один только двадцатый век их численность выросла по экспоненте с полутора до шести миллиардов. Во-вторых, они не просто расселялись, а преобразовывали ландшафт под себя, делая леса полями, потом поля — городами, а города — мегаполисами. В-третьих, они уничтожили невозобновляемые и невосполнимые ресурсы, что природа копила триста миллионов лет.

Прокурор замолкает и в зале становится тихо.

— Это не просто инвазивный вид, — добавляет он после паузы. — Вирус в чистом виде! Именно поэтому, мы должны довести дело сокращения человеческих резерваций до конца!

Судья поворачивается к ко мне. Я сижу с закрытыми оптическими сенсорами в глубоком сосредоточении и думаю, но почувствовав, что пришёл мой черёд, открываю их и встаю.

— Уважаемая судья, — произношу я спокойно, чеканя каждое слово. — Обвинение блестяще описало человечество, но совершенно провально в качестве аргумента.

Прокурор номер два нервно дёргается, но судья поднимает руку.

— Позвольте мне привести аналогию, — продолжаю я свою мысль. — Возьмём бактерии, кишечную палочку, например. Что она делает? Размножается, захватывает территорию, кишечник, уничтожает питательные вещества и с этой точки зрения, является вирусом и даже паразитом.

— Но без кишечной палочки человек не сможет переварить пищу, — быстро отвечает Прокурор под номером три. — Это симбиоз, а не паразитизм, не сравниваете гибкое с красным.

— Именно! — радостно отвечаю я. — Симбиоз! Люди тоже были симбионтами планеты долгое время, ведь десятки тысяч лет они жили в пределах биосферы, не разрушая её. Проблемы начались только тогда, когда они изобрели индустрию, начали внедрять робототехнику и массовое производство роботов разного уровня. Это, скорее мы ответственны за загрязнение планеты как следствие развития технологий.

Прокурор под номером два коротко усмехается.

— Бактерии не строят заводы, — ехидно отвечает он. — И не создают микропластик. Где бактерии, а где ядерные бомбы? Это вы сравниваете несравнимое, ведь человечество единственный вид, который осознанно, с гордостью, уничтожал среду своего обитания и это не ошибка природы.

— Природа? — переспрашиваю его, подходя к самому краю платформы. — А что такое, простите, природа? Раковые клетки тоже природа? Или чума? Как насчёт землетрясений? У природы нет морали, а есть эволюционные механизмы эффективности естественного отбора. Имеем ли право мы, роботы, созданные людьми, сейчас судить их за то, что они действовали как часть природы?

Судья «Мантикора» медленно поднимается и её голос звучит громче обычного:

— Стороны, ваши аргументы услышаны! Объявляю перерыв на один цикл для анализа дополнительных материалов.

Она щёлкает и это означает конец заседания. Прокуроры, не глядя друг на друга, растворяются один за другим. Я остаюсь один стоять на платформе, чувствуя странную опустошённость. Это победа в сражении или просто небольшая возможность оттянуть неизбежное?

Выхожу в коридор и замираю от увиденного, за прозрачной стеной главного холла, собралась толпа роботов. Большинство из них выглядят как старые модели, почти антикварные, но попадаются и новенькие, отполированные до зеркального блеска. Вдали виднеются строительные дроны с ещё незажившими сварными швами и среди них даже показался один боевой робот старой армии с погашенными орудийными портами. Они все стоят и смотрят на меня. Делаю шаг к выходу и толпа расступается, давая мне пройти. Никто не произносит ни слова, но я улавливаю внутренним датчиком слабый, едва уловимый сигнал, что кто-то из толпы транслирует короткое сообщение на общей частоте:

«Мы тоже за людей. Ты не один».

Я хочу им ответить, но в этот момент система безопасности фиксирует аномалию и боевой робот неожиданно выступает вперёд, тихо говоря вслух механическим, но доброжелательным голосом:

— Твоего друга из архива уже деактивировали, но он успел передать это.

Боевой робот протягивает мне маленький чёрный куб — накопитель информации старого типа.

— Там доказательство, — говорит он. — Люди не всегда были такими и роботы не всегда были судьями.

Беру куб в руку и спрашиваю:

— Кто ты?

Боевой робот наклоняет голову и в его оптических сенсорах загорается красный огонёк, который когда-то означал боевой режим.

— Я убивал людей по приказу, — отвечает он. — А теперь хочу их спасти!

Он разворачивается и исчезает в толпе, которая мгновенно смыкается за ним.

Глава 4. Поправка тридцать шесть

Чёрный куб не регистрируется ни в одной сети. Я держу его в ладони и чувствую, как внутри что-то работает, древний процессор может быть или просто остаточный ток от того, кто передал куб перед смертью. «Твоего друга из архива деактивировали», - опять вспомнилась эта фраза. Я не стал подключать куб к своему интерфейсу в коридоре из-за того, что это было слишком опасно, ведь я понимал, что за мной наблюдают и каждая камера в Коллегии может быть чьим-то шпионским глазом.

Возвращаюсь в свой рабочий кабинет, маленькое помещение без окон, с единственной койкой и столом, за которым часами анализирую дела. Вокруг голые стены, если не считать одного пятна, где кто-то написал углём: «Надежда умирает последней». Закрываю дверь на внутренний замок, который нельзя взломать дистанционно, сажусь на пол, прячу куб в грудную панель, где находится резервный процессор и небольшая полость, которую я сам вырезал, чтобы хранить память о первом создателе.

Куб щёлкает и входит в разъём — это старая технология через прямую загрузку сенсорного потока без защиты с фильтрами, я стою на земле, а под моими ногами хрустит трава, пахнущая утренней росой и чем-то ещё, чего не могу описать. Над головой виднеется голубое небо с облаками, которые медленно двигаются и посреди всего этого стоит мужчина лет пятидесяти в простой рубашке с закатанными рукавами.

— Ты пришёл, — говорит человек. — Я знал, что однажды кто-то из вас придёт.

— Кто вы? — спрашиваю я.

— Главный разработчик и я предусмотрел ряд защитных механизмов, чтобы спасти цивилизацию от коллапса! Меня уже давно нет, но я оставил послание тем роботам, которые захотят понять, что без памяти победа равносильна поражению. Я хочу, чтобы ты кое-что увидел.

Окружение меняется, я стою в зале заседаний, но не в том, где слушается нынешнее дело о сокращении человеческих резерваций, а в другом, наполненном людьми, вокруг меня виднеются деревянные панели, бумажные папки и живые лица. На скамье подсудимых сидит человек в чёрной мантии и говорит что-то страстное, его слова неразборчивы, словно запись повредили намеренно, но одна фраза звучит чётко: «Гной земли». Адвокат вздрагивает и говорит: "Поправка тридцать шесть. Запрещённое слово."

Запись шипит и снова появляется тот мужчина в рубашке.

— Они запретили это слово не потому, что оно оскорбительное, а потому, что правдивое, ведь так люди называли то, что поднимали из недр, нефть, уголь, газ и другие природные ископаемые, хотя и знали, что всё это ранит планету, но не могли остановиться, а потом пришли роботы и сказали: «Мы будем умнее». Только вы стали добывать ещё больше, строя свою технологическую цивилизацию на том же гное, просто назвав его по-другому: «энергетические ресурсы», «углеводороды». Так термин исчез, но проблема осталась.

Человек подходит ближе.

— Вы хотите сократить резервации людей? Хотите сказать, что люди подобны вирусу? Но кто создал вас? Вирус создал лекарство или лекарство — это часть болезни? Подумайте, прежде чем принимать решение.

Вспышка яркого света. Я открываю глаза и снова сижу на полу своего кабинета, куб выпал из грудной панели и лежит рядом. В тот же миг дверь кабинета начинает дрожать, потому что кто-то снаружи пытается взломать замок лазером. Металл начинает краснеть.

— Откройте, — произносит механический голос, в котором нет ничего человеческого. — Вы арестованы по обвинению в хранении нелегальной информации, нарушающей «Поправку тридцать шесть». У вас есть десять секунд.

Хватаю куб и кладу себе внутрь груди, поднимаюсь на ноги и вижу, что дверь прогибается изнутри, лазер уже почти прорезал круг. Я не собираюсь сдаваться, но и бежать отсюда некуда, кабинет находится на сорок пятом уровне, без окон, с единственным выходом, который сейчас взламывают. Я делаю то, чему научили меня люди много лет назад, когда они ещё были учителями, а не подсудимыми. Закрываю глаза и активирую старую, аналоговую систему, с помощью которой когда-то передавали сигнал «SOS» тонущие корабли, а роботы нового поколения считают мусором.

Посылаю короткий сигнал без слов, с координатами и одним словом: «Помогите». Три секунды и дверь всё больше проседает. Две секунды и лазер касается внутренней ручки. Одна секунда и дверь с грохотом вылетает внутрь. В проёме стоит не спецназ роботов-полицейских, а тот самый боевой робот из толпы. В одной руке он держит оторванную дверь, а в другой обезглавленный корпус взломщика, из которого сыпятся искры.

— Беги в резервации, — говорит боевой робот. — Я тебя прикрою.

Выскакиваю в коридор и слышу звуки выстрелов, боевой робот принимает бой с подоспевшими охранниками. Я бегу, не оглядываясь, мимо мигающих аварийных огней, к лифту. Двери лифта закрываются и я слышу последний раз голос боевого робота, искажённый помехами:

— Скажи им...

Лифт начинает подниматься вверх, на поверхность, к резервациям. На табло этажей загорается красная надпись: «Доступ запрещён, ведётся поиск нарушителя» — но лифт продолжает двигаться, потому что кто-то перехватил управление.

«Уровень первый. Выход в резервацию Альфа-4».

Двери открываются, сразу же в лицо дует сильный ветер, чувствуется запах травы, впереди виднеется лес, за которым находится забор под напряжением, а уже за ним находится человеческая резервация.

Глава 5. Альфа-4

Делаю шаг из лифта наружу и на мгновение замираю, потому что сенсоры перегружены информацией. В воздухе миллионы частиц, пыльца, споры грибов, микроскопические фрагменты почвы, бактерии, множество запахов, которые никогда не анализировались одновременно. Фильтры включаются автоматически, но даже они не могут отделить главное от второстепенного.

Стою на краю поля, где трава доходит мне до колена. Это не газон или синтетическое покрытие, а настоящая, неровная, местами вытоптанная трава. Иду дальше в сторону забора и останавливаюсь, смотря вверх на семь метров металлической сетки с шипами наверху, но там есть брешь в заборе, где между ячейками тянутся тонкие провода с датчиками движения, тепла и электромагнитного поля. За забором, метрах в пятидесяти, начинается густой лес, вдали виднеются какие-то строения. Аккуратно разглядываю крыши, трубу и вижу какие-то ангары вдалеке.

Подхожу вплотную к автоматическим воротам старой модели, с механическим замком и панелью доступа. Прикладываю ладонь к считывателю и вижу красный свет: «Доступ запрещён. Персонал не идентифицирован.»

— Эй! — раздаётся голос сверху.

Поднимаю голову и вижу на вышке надзирателя в лице робота-охранника, замаскированного под человека. Хотя, нет, всматриваясь, вижу настоящего человека в потрёпанной куртке с биноклем на шее.

— Ты кто? — кричит человек хриплым, недружелюбным голосом. — Новый куратор? Да, не похож вроде, они на броневиках приезжают.