- -
- 100%
- +
Глава 1
Меня зовут Антон Молодцов. Мой единственный друг Андрюха, с которым мы дружим с начальной школы, зачастую без тени сарказма зовёт меня Молодец. Разница наших интересов, взглядов, а следовательно и характеров велика. Андрюха парень пробивной, упёртый. Даже имя его звучит, как взрыв петарды – Андррюхаа! Такие люди всегда в центре внимания, им до всего есть дела.
С десяти лет Андрюха интересовался музыкальными инструментами и вскоре выучился играть на гитаре. В старших классах он постоянно таскал её в школу, дабы, не упустив момент на перемене, как бы невзначай начать наигрывать что-нибудь до свиста в ухе заслушанное вроде цоевской «Восьмиклассницы», тем самым собрав вокруг себя девчонок, что ему несомненно подпевали и стреляли глазками.
Девчонки любили Андрюху. Я хотел быть похожим на него. Хотел с такой же лёгкостью притягивать к себе противоположный пол, но тому препятствовала, словно шлагбаум на шоссе, моя застенчивость. Тем более ни способности, ни желания лупить по струнам у меня не было. Были разве что маломальский интерес к поэзии и охота сочинять что-нибудь своё. Я и прежде делал некоторые наброски, но никому о них не рассказывал, даже лучшему другу.
Именно поэзия стала своего рода катализатором на моём пути к сердцу дам. Впервые этот катализатор сработал в десятом классе, когда я не на шутку втюрился в Светку, что сидела буквально за соседней партой. Светка была из богатеньких, отчего особого внимания на меня не обращала. Поэтому удивить её я мог, как мне тогда представлялось, лишь своей изобретательностью. Просто сочинить стихи и томно прочесть их перед предметом своего воздыхания, надеясь произвести впечатление, казалось не более чем глупым предприятием. Оттого, на время оставив своё творчество, я решил прибегнуть к творчеству Владимира Маяковского, коего на тот момент мы проходили по литературе.
Нужно было прочесть наизусть «Стихи о советском паспорте». Подошла моя очередь. Я встал у доски, держа руку в кармане брюк, и уверенно начал незабвенное «Я волком бы выгрыз бюрократизм». На протяжении всего исполнения я не отрывал взгляда от Светки, словно читал свои собственные строки, сочинённые исключительно для неё. Светка же по обыкновению своему не обращала на меня внимания, бросая взор то в окно, то на новенькие ноготочки. Когда стихотворение близилось к концу, а именно к строкам «Я достаю из широких штанин», я медленно направился к своей возлюбленной, всё также не отрывая от неё взгляда.
– Читайте! – громогласно процитировал я классика, достав из кармана самодельный конверт и пафосно бросив его на парту перед Светкой. Только тогда она встрепенулась и растерянно поглядела на меня.
В конверте были мои стихи с признанием в любви. Содержания их я не помню, но после Светлана сказала, что это очень красивые стихи и что у меня талант. Так я покорил первую девушку, весьма одухотворившись своим достижением. Да что там достижением – победой! Победой над личной неуверенностью в себе.
Окрылённый таким успехом, я всё никак не мог поверить, что девушка, пользовавшаяся безоговорочной популярностью в школе, муза, за которой тотчас была готова выстроиться очередь из поклонников, разглядела именно во мне кого-то большего, чем просто зажатого одноклассника. Особенно на фоне моего раскованного друга, который, к слову, тоже был рад за меня, отчего то и дело приговаривал своё привычное «Ну ты молодец!»
Но помимо дел амурных были ещё дела житейские, и подошло время решать, кем я хочу быть. Андрюхе долго мыслить не пришлось, ведь у него с третьего класса было увлечение музыкой. Он вполне успешно поступил в Петербуржское музыкальное училище, где в следствие создал рок-группу, с которой выступал в местных барах. Я же, несмотря на мои литературные способности, завалив экзамены, естественно, не поступил на пресловутый филфак в родной столице Байкало-Амурской магистрали и отправился в армию под Владивосток.
То было лето 2001-го года.
Службу мы оставим за скобками, ибо она никак не влияет на последующий сюжет. Скажу лишь, что после того, как я отправился в войска, Светка перестала отвечать на мои звонки и письма, в отличие от Андрюхи, с которым мы поддерживали связь постоянно.
Вернувшись домой (летом 2003-го), я горел желанием увидеть друга, но он был в Петербурге. Пытался разыскать Светку, но из наших общих с ней знакомых никто ничего не слыхал про неё уже давно.
Я почувствовал себя одиноким. Ни девушки, ни единственного друга в богом забытом городишке не было рядом, а я так нуждался в любви и дружбе после двух изнуривших лет в сапогах да погонах…
Глава 2
Вагон скорого поезда плавно качался, словно на волнах. Второй день кряду я сидел на нижней боковушке, уставившись в окно, и созерцал бескрайнюю степь, сменявшуюся однотипными убогими деревушками с их покосившимися заборами, разрушенными сараями и просевшими от времени избами. Жалко было людей, живших в тех избах, – нищета напополам с ленью делили власть над ними, что было заметно невооружённым глазом. Картина веяла столь дикой тоской, что хотелось зажмуриться и, открыв глаза после, оказаться в волшебном городе, дороги которого вымощены жёлтым кирпичом.
Я ехал в Петербург. Ехал, чтобы встретиться с единственным другом после долгой разлуки, после двух лет армейской рутины и деградации, после месяцев тоски и никчёмности своего существования. Теперь мне казалось, что всё должно было измениться, ведь я ехал в культурную столицу. Ехал в город, воспетый классиками. Ехал, чтобы снова пожать руку и посмотреть в глаза тому, с кем рос долгих одиннадцать лет.
Андрюха, разумеется, знал, что я собирался в гости, и даже позаботился о жилье: однушка, принадлежавшая каким-то его родственникам, часто пустовала по причине постоянных командировок хозяев, поэтому он договорился с ними, чтобы я «присмотрел» за квартирой.
Предвкушая долгожданную встречу, я пытался представить, каковой она случится. Что я скажу другу первым делом? Куда мы с ним отправимся? Сильно ли он изменился? Сильно ли я изменился? Придётся ли нам притираться друг к другу? И ещё с десяток подобных вопросов.
Мысли перекликались между собой, напомнив про звонок накануне моего отъезда.
– Первого числа вечером буду в Питере! – ликовал я в трубку.
– Вот ты молодец! – поддерживал моё ликование Андрюха.
– Так что будь готов! Отменяй все дела и встречай старого друга!
– Стой, ковбой, – Андрей внезапно сбавил обороты и стал очень серьёзным. – А наша дружба достаточно ли крепка?
– В смысле? – растерялся я.
– Ответь на вопрос. Да или нет.
– Да, – ответил я твёрдо.
– Ну так привези с собой чего-нибудь покрепче! – расхохотался друг.
Очнувшись от воспоминаний, из под сиденья я достал рюкзак и, раскрыв его, уставился в содержимое: среди мыльно-рыльного барахла, пары шоколадных батончиков, блокнота со стихами и набора шариковых ручек томилась бутылка скотча, аккуратно завёрнутая в какое-то тряпьё, дабы ненароком не разбилась. Взглядом обласкав бутылку, я вообразил грядущее застолье. Затем вытащил блокнот и принялся за сочинение новых строк.
Примерно так прошли четыре дня пути. Гляделки в окно сменялись тоской, тоска – школьными на пополам с армейскими воспоминаниями, воспоминания – воображениями о встрече с другом, воображения – сочинением стихов. Убивал время перекурами в тамбуре и на станциях. К пятому дню однообразие так вымотало, что казалось, будто я начинал сходить с ума.
Путь в Петербург лежал через столицу, куда я прибыл на шестой день. Там у меня была пара свободных часов, чтобы заглянуть на Красную площадь, в мавзолей, да прогуляться по набережной Москвы-реки. Особо столица не впечатлила. Моя конечная цель была Санкт-Петербург. Город созидания. Город свободы от предрассудков. Город душевной гармонии.
От Москвы до Питера я добрался на электричке. Состав прибыл на Московский вокзал в пять вечера.
Сойдя на перрон, я первым делом набрал Андрюхе (мы заранее условились, что он встретит меня и устроит на квартире), но его телефон был отключён. Сначала я не придал тому значения и решил немного отдохнуть в вестибюле вокзала. Но спокойно на месте не сиделось, нужно было во что бы то ни стало дозвониться до друга. Я сделал несколько тщетных попыток. Начинал нервничать. Обшарпанные стены вестибюля угнетали своей громоздкой архитектурой и скучной отделкой. Оставаться на вокзале было нельзя, иначе я, отчаявшись, сдуру отправился бы домой.
Я вышел на улицу, встретившую меня небольшой площадью и обелиском, за которым высилась огромная надпись «Город-герой Ленинград» на крыше длинного бежевого дома. Необходимо было разведать обстановку. Обелиск я взял за ориентир и отправился налево от него по широкой людной улице.
Всё, что я знал о Петербурге, было вычитано из учебников истории да литературных произведений. Разумеется, я не мог знать ни названий улиц, ни тем более их расположения; и та картина, что открылась передо мной, ни коим образом не давала чёткого понимания, где я находился – в центре ли, на окраине ли, и куда мне следовало идти. Но идти надо было, хотя бы в поисках дешёвенькой гостиницы. Конечно, я не собирался расставаться с надеждой дозвониться до Андрюхи, но перестраховаться всё же стоило.
Вдоль светло-коричневых домов, плавно переходивших из одного в другой; мимо модных бутиков, из которых выпархивали воодушевлённые дамочки, чьи ухоженные ручки, поддёрнутые нежным бархатом, были нагружены всевозможными коробками и пакетами; сквозь запах дорогих духов и дешёвой выпечки я добрался до первого перекрёстка. Указатель сообщал: «Пушкинская улица» (стрелка влево), «Невский проспект» (стрелка прямо). О как! Оказывалось, я передвигался по известнейшей Мекке Санкт-Петербурга, с таким вкусом описанной Гоголем! Осознав эпохальность момента, я принял деловитый вид и отправился покорять проспект.
Мне хотелось всеми органами чувств, каждой клеткой тела ощутить дух Невского с его пышным контрастом, вычурным колоритом и неугасаемой романтикой. Я наслаждался, шагая по тем же местам, где некогда так же прогуливался мэтр отечественного слога – Николай Васильевич Гоголь.
Так я прошёл несколько кварталов, слившись с суетой молодого города.
Проспект пересекал реку: на указателе я прочёл «Фонтанка». Передо мной возник фундамент из гранита, на котором была возведена скульптура укротителя коня. Силач полулёжа, упёршись правой рукой в гранит, левой сдерживал свисавшую сбрую вздыбившегося животного. Через мгновение метрах в ста от меня я заметил фундамент с похожей скульптурой, ещё через мгновение – две скульптуры на противоположной стороне улицы. Я понял, это были четыре части одного ансамбля.
– Ты чё лошадей никогда не видел?! – услышал сзади пьяный сиплый голос.
Я обернулся, но не на звук, а на запах перегара, отвратительно заполнявший пространство в радиусе десяти шагов. Передо мной стоял (точней, старался не упасть) сморщенный седой старик лет шестидесяти, с бородой, росшей клочками, словно кто-то её неистово дёргал.
– Чё ты пял-лишься? – заплетался язык у старика. – Лошадей… говорю… н-не видел ш-шоль?..
– Иди проспись, отец, – я старался держаться культурно и уже собирался идти дальше, но…
– Одни лошади… ик… да львы по ффсему город-ду… – преградил мне дорогу пьяница. – Ло-ша-ди!.. Да львы!.. Ик!..
– Ну и что?
– А то!.. – седой на секунду призадумался, отчего мне показалось, будто он начинал трезветь. – Одно зверьё круг-гом…
Старик начал нелепо размахивать руками, то и дело приговаривая: «Одно зверьё!.. Зверьё!.. А люди-то где?!» Продолжая негодовать, он свернул на набережную и, по-прежнему делая усердные попытки не упасть, побрёл восвояси. Ну а я – дальше по проспекту.
В районе памятника Екатерине Великой было весьма людно. Художники предлагали зевакам свои услуги, на что некоторые лениво соглашались; у киоска с мороженным томилась длинная очередь, не сокращавшаяся ни на шаг; повсюду стояли лавчонки с сувенирами, игрушками, книгами, вокруг которых суетились возбуждённые покупатели, желавшие приобрести ту или иную безделицу. Шумный говор, смех и восклицания наполняли воздух неуловимым флёром беззаботности.
Жизнь на Невском бурлила.
Я подходил к длинному жёлтому зданию. Надпись над входом «Большой гостиный двор» словно зазывала к себе. Я опустил глаза на вход, откуда вышла женщина средних лет в каком-то рванье. Мы встретились взглядами. Она двинулась в мою сторону, не сводя с меня глаз. Была чем-то напугана, её всю трясло. Мне стало не по себе. Когда женщина оказалась в паре шагов от меня, я заметил, как её зрачки неестественно поползли на лоб, а лицо побледнело, словно она угодила в таз с мукой.
– Доведите меня, – едва слышно промолвила оборванка.
– Что с вами? – стараясь не чокнуться от её присутствия, спросил я.
– Доведите меня! – настойчиво прошипела она сквозь жёлтые зубы.
Женщина вцепилась в рукав моей куртки и жалобно поглядела на меня своими жуткими зрачками.
– Ладно, – из последних сил сдерживал я себя. – Куда?
Она ткнула пальцем в ту же сторону, куда прежде направлялся я. Мы двинули. Слабая женская рука, породнившаяся с моей курткой, тряслась всё больше и больше. Сначала думал предложить женщине помощь, да только чем я помог бы этой несчастной, когда вся её суть была налицо?
– Ты случаем не из Купчино?
– Чего? – не понял я.
– Никогда туда не суйся! Слышишь меня? – бормотала попутчица, испуганно озираясь по сторонам. – Там тебя так надурят, ещё виноватым сделают…
– Куда не суйся?
– В Купчино, Купчино! Говорю же!
– Что это?
– Так ты не местный что ли? – женщина отпустила мой рукав и на мгновение перестала трястись.
– Нет…
– Давно приехал?
– Ну вот только что.
Побледнев ещё больше, чем прежде, она малодушно запричитала:
– Тика́ть тебе нужно, пока не поздно! Слышишь меня? Погубишь ты себя здесь! Это ведь не город! Это Содом и Гоморра! Слышишь?!
Её снова затрясло. Она вцепилась в меня двумя руками и, пригвоздив своим ужасавшим взглядом, стала орать во весь голос: «Содом и Гоморра! Содом и Гоморра!!!» К нам подоспели прохожие с вопросами, мол, что случилось, всё ли в порядке, и, не услышав внятного ответа, оттащили сумасшедшую от меня. Я поспешил дальше от этого дурдома, оставив прохожих разбираться с оборванкой.
Вскоре наткнулся на глухонемую старушку, вертевшую перед моим лицом Библией. Она поочерёдно показывала пальцем на фолиант, затем вверх, а после в сторону собора с длинной колоннадой, выстроившейся полукругом. Собор был грандиозен, но любоваться я не мог: мне всё ещё слышались истеричные отголоски «Содом и Гоморра!». Я торопился далее.
«Вот тебе и культурная столица! Вот тебе и Невский проспект!» – думал я про себя. Как там у Гоголя было? – «Всё, что вы ни встретите на Невском проспекте, всё исполнено приличия… словом, большею частию всё порядочные люди…» Ну нет. Это никакой не Гоголь! Это Чехов – «Палата номер шесть».
Подстёгнутый лёгким стрессом, я снова начал названивать Андрюхе, но его телефон по-прежнему был отключён.
В подавленном состоянии я прошёл ещё несколько кварталов, пока не заметил, как в конце проспекта возвысился высокий золотой шпиль. Я узнал его! Это Адмиралтейство! Точно, как на переплёте учебника истории! Шпиль вырос прямо передо мной. Такой высокий и яркий! Как у Пушкина: «…и светла Адмиралтейская игла…» Я осмотрелся вокруг и увидел неподалёку площадь и Зимний дворец. Тогда понял, что находился в сердце Петербурга.
Пройдя по скверу в сторону площади, я почувствовал запах речной прохлады и, миновав дворец, двинулся на сырой аромат. Через несколько мгновений передо мной открылся великолепный вид на Неву. Я очутился на набережной.
В отличие от проспекта, набережная не была такой людной. Несмотря на здешнюю панораму, зелень, воздух, иначе благоухавший, – несмотря на всё это, казалось, будто людей не тянуло туда вовсе. Там были другой простор, другая свобода, нежели на Невском проспекте. Но не было са́мого важного – людей. Я чувствовал одиночество.
Очередной раз попытался дозвониться до Андрюхи: безуспешно. Со времени первого звонка прошёл, наверное, час. Нужно было обдумать, что делать дальше. Гостиниц на пути я не заметил, видимо, от банальной невнимательности. Ещё можно было, к примеру, в киоске купить газету и поискать объявления об аренде какой-нибудь комнатушки. Но внезапно мной овладела апатия, и угас всякий энтузиазм.
Я сел на парапет лицом к Неве и закурил. Прохладный ветер гнал дым от сигареты мне в лицо, тем самым невольно усугубляя моё и без того отвратительное настроение. Мне не хотелось всерьёз воспринимать факт, будто мой лучший друг решил меня бросить. «Он помнит… Он, конечно же, помнит… Он просто в метро… Там связь, наверное, не ловит…» – утешал я сам себя.
Шум речной волны, казалось, вторил моим надеждам. Эти звуки оказывали странный магический эффект, всё больше унося меня в какой-то неясный для моего сознания абстракционизм. Я отстранённо глядел на волны, нежно гладившие гранит набережной. Тусклые лучи уходившего солнца беглыми переливами играли на глади воды. Растворившись в этой аквамагии, я будто оказался вне пространства и времени.
– У вас есть сигаретка? – вернул меня в реальность приятный женский голос.
Нетипичных встреч на сегодня, я считал, было предостаточно. И дабы эта не возымела очередное гротескное развитие, я принял максимально отчуждённый от внешнего мира вид и даже голос сделал несколько глуше.
– Крепкие, – буркнул и протянул сигарету прохожей, не отрываясь от волн.
– А это ничего, что крепкие, – парировала незнакомка. – Я ведь тоже не из хрупких.
Её острота мне понравилась. Я взглянул на неё. Вопреки суждению, мол, «я не из хрупких», это была тоненькая невысокая девушка с красивыми, несколько строгими чертами лица. Она взяла сигарету, не поблагодарив, и облокотилась спиной на парапет. Многозначительно устремив взгляд куда-то поверх крыши Зимнего дворца, девица стала крутить сигарету двумя пальцами, ловко, точно фокусник. Почему-то не уходила, будто чего-то ждала. Я сообразил – дал ей прикурить и переключил внимание обратно на волны. Но и тогда она не ушла. Повисла пауза. Я напрягся.
– Погода всё-таки не очень… – лениво произнесла девушка спустя минуту.
Погода была действительно не очень. Тучи стремительно заслоняли солнце, ветер усиливался, нагоняя всё больше дыма в моё лицо, волны с грохотом бились о гранит, орошая меня колючей влагой. В сторону прохожей я выпалил раздражённое «чего?»
– Не, ничего… Такое… Для поддержания разговора… – также раздражённо ответила та.
«Здоровский у нас разговор!» – витало сарказмом в моей голове. Неужели ей больше не с кем было побренчать? Набрала бы хоть подружке что ли! Но тут я осёкся: «что, если у неё случилась та же история, как у меня? Вдруг про неё тоже забыли, и теперь она скитается в огромном незнакомом городе одна, надеясь найти себе товарища по несчастью?»
Подостыв, я попробовал проявить интерес к собеседнице и осторожно спросил:
– Вы из Петербурга?
Она метнула в меня оценочным взглядом и со странной ухмылкой ответила вопросом на вопрос:
– Приезжий?
Её тон мне не понравился. Однако этот диалог (если его можно было так назвать) начинал разжигать во мне какой-то глупый ненужный азарт.
– Почему именно приезжий? Может, я уезжаю… Отсюда… Навсегда…
Девушка сменила оценочный взгляд на презрительный. Затем выбросила окурок в воду, фыркнув «счастливого пути», и спешно зашагала по набережной. «Нет. Эта бестия явно не ощущает себя брошенной и несчастной…» – подумалось мне в тот момент.
Я смотрел на её гордо удалявшуюся спину, по-мужски примечая стройность фигуры. Пройдя шагов десять, девица остановилась и через плечо бросила строгое «пока!» Я было хотел что-то сказать ей вдогонку, но меня остановил телефонный звонок. Это был Андрюха.
– Здорова, Молодец! Приехал? – по голосу друга было ясно, что он торопился и будто хотел скорей отвязаться от разговора.
– Да это ты молодец! – издевательски, но с облегчением выдохнул я в трубку. – Куда пропал, балбес? Я ж говорил, во сколько приеду! И вокзал назвал! Я уже чуть было не…
– Братан-братан, попридержи коней! – резко перебил меня друг. – Где ты сейчас?
– В центре.
– Давай конкретней.
– На Зимнем.
– На Зимнем?.. Э-э… Слушай внимательно! – и он застрочил так, словно то был его последний шанс сказать мне что-то жизненно важное. – Сейчас быстро выруливаешь на Невский, доходишь до первого поворота и сразу туда. «Малая Морская» улица, запомнил? Ма-ла-я Морс-ка-я.
– Да я не шланг, давай дальше.
– Затем повторяешь алгоритм: до первого поворота и сразу туда. Сто шагов, и видишь букву «Эм» (это метро, если что).
– Ну, дальше.
– Дальше втряхиваешься на станцию… Деньги-то есть?
– Есть.
– Волшебно. Катишься до «Международной», понял? Шесть остановок. Ни больше, ни меньше – ровно шесть! Там указатели будут, разберёшься.
– Надеюсь.
– Ага. На «Международной» по указателям ориентируешься на улицу «Бела Куна», выходишь и сразу же видишь вывеску «Вторник». Это бар. Вот…
– Что «вот»?
– Ну заходишь в бар, садишься за третий столик и ждёшь меня. Только торопись давай!
– Ты нам столик заказал? – весело приметил я.
– Маршрут запомнил? Или ещё раз продиктовать?
– Да запомнил я.
Но Андрюха всё же продиктовал, ещё раз настоятельно поторопив меня.
– Окей, я выдвигаюсь.
– Молодец! С приездом! – Андрей положил трубку, и я снова оказался лицом к лицу с огромным городом, но в этот раз уже в приподнятом настроении.
Наконец от груди отхлынуло: я связался с другом. Но звонок породил новые вопросы: к чему такая спешка?; почему Андрюха невольно или намеренно не хочет меня слышать?; и в конце концов что за дурацкое название «Вторник»? И всё-таки радость от услышанного голоса из трубки с лёгкостью затмила все вопросы и негодования. Я помчался к метро.
Оставим за скобками, как я добирался до бара. Скажу лишь, что указатели только сбивали меня с толку, отчего приходилось спрашивать прохожих, как доехать до станции «Международная», и где находится улица «Бела Куна». В результате я прибыл к пункту назначения не менее чем за час.
Над крыльцом одноэтажки из красного кирпича блестела крупная чёрная надпись «Вторник», под которой буквами поменьше было выведено «Акции каждый второй день недели». Стало понятно, почему «Вторник». Забавно. Я подошёл ко входу и прочёл афишу, висевшую на стеклянной двери:
1 августа:
21:00 – «Открытый микрофон»
22:00 – концерт рок-группы «Яблоко рая»
Затем вошёл внутрь. Бар был почти пуст: за стойкой мужик средних лет, изрядно накидавшийся чем-то крепким, почти засыпал; в углу двое парней, немногим старше меня, мирно попивали пиво. Недалеко от входа я отыскал третий столик, на котором была установлена деревянная табличка с надписью «Забронирован», и сел за него.
Быстро заскучав, я стал осматривать интерьер бара: высокие круглые столики из тёмного лакированного дерева; не менее высокие стулья с чёрной бархатной обивкой; огромный ирландский флаг, висевший на продольной стене; на поперечной – грифельная доска с приклеенными к ней фотографиями рок-групп («Кино», «Аквариум», «Наутилусы» и многие другие); низенькая сцена, на переднем плане которой стойка с микрофоном, на заднем – барабаны.
– Заказывать что-нибудь будете? – услышал я из-за спины.
Обернувшись, увидел… Андрюху!.. Верно! Никого иного как моего единственного друга! Всё такого же молодого и сиявшего, как и двумя годами ранее.
– Обалдеть! Антоха в Питере! – воскликнул он.
Мы крепко обнялись, перекинувшись парой стандартных фраз типа «как дела?» и «рад видеть!» Затем устроились за столиком. Бармен тут же принёс нам по пиву (я был удивлён эдакой расторопностью персонала). Мы чокнулись «за встречу» и жадно приложились к запотевшим бокалам.
– Прости, что не встретил, – оторвавшись от питья, начал разговор Андрюха. – Нужно было срочно решить одно дельце.
– Ты как всегда, деловая колбаса, – смеялся я. – А что за дельце?
– Да… Долго рассказывать…
– Нет, не колбаса – сарделина. Толстая. Упитанная. Маслянистая сарделина, – продолжал я иронизировать. – Пока сюда добирался, три раза чуть с ума не сошёл.
Я рассказал про старика, оборванку и девицу.
– Ну эт нормально. Эт Питер, – ответил друг. – Здесь всякого сброда хватает… Разного… Привыкнешь. Ты, кстати, к нам надолго?
– Ну… погостить… На пару-тройку недель. Пока не надоест.
– Ой скажешь тоже – надоест! Как Питер может надоесть? Он же… засасывает! Вот, кстати, – широким жестом Андрей окинул помещение, – голодным не оставляет.