Художник с того света

Глава 1. Одиночество убивает

Жаркий майский день, на небе ни облака. Праздники прошли, поселок опустел, дачники вернулись в шумную Москву. Нерешительно открыв калитку, осторожно, словно загнанный зверь, я вышел на улицу. В двух метрах от забора возвышался огромный дуб. Испуганно осмотревшись по сторонам, я подошел к дереву и крепко обнял его.

– Спасибо тебе, дерево. Оберегай меня, защищай.

Зелень оживляла лес, а майское небо манило своей глубиной. Тишина и безмятежность немного притупили страх, и я позволил себе отойти от калитки на приличное расстояние, шагов в двадцать. Радуясь своей смелости и теплой весне, я не заметил, как прошел день. Он был прекрасен и тих, ночь же была длинна и ужасна.

Золотистые часы на стене показывали полпервого ночи. Я сидел на старенькой, сбитой ещё в советское время и много раз перекрашенной, скрипучей табуретке. Позади располагался небольшой велюровый диванчик, купленный во времена, когда люди могли подумать, что «Икеа» – это название далекого созвездия на небе. Приличных размеров холст был надежно закреплен на треноге. Ставший уже таким привычным скрип табуретки держал в напряжении и не давал окончательно уйти в транс. Казалось, все вещи парили по комнате, словно в невесомости, но это было не важно: с упорством маньяка я работал над картиной. Кисти нежно и грубо наносили податливое и тёплое масло на холст, я менял их, словно Казанова своих женщин. Руки мои двигались точь-в-точь как у дирижёра, слившегося с оркестром и уже не замечающего публики. Холст был подмостками, кисти – музыкантами, я бросал не мазки, а ноты. В голове играла неизвестная симфония из тысячи инструментов. Борясь с горячкой, смеясь и плача, я продолжал писать страшный шедевр.

Опершись спиной о стену и вытянув ноги, на полу сидел человек. Одна его рука свисала на пол, вторая лежала на животе, пальцы незаметно подёргивались, губы шевелились, голова была опущена в сторону правого плеча, глаза закрыты, на грязном лбу выступала испарина. Я переносил на холст каждый изгиб, каждую складку его грязной и поношенной одежды: старые рваные туфли, серые, выцветшие джинсы, потерявшую форму футболку.

За толстыми шторами, среди электрических ламп, пустых бутылок и мусора на протяжении ночи рождалась эта картина. Краски плясали свой зловещий карнавал, но выделялась одна, яркая, смеющаяся над всеми в необузданном танце страха и надежды. Красная. Кровь. Кровь на моих руках и на лице, на любимых голубых джинсах, на белой льняной рубашке. Она густо покрывала пол рядом с сидящим человеком. Свет ламп отражался на её поверхности, и в этом цвете было что-то вечное, судное.

Красного цвета на картине становилось больше. Кровь сочилась из семи небольших разрезов на грязно-белой футболке и превращалась в одно большое пятно. Я переносил ее на холст. Воздух в комнате густел и становился виден. Я чувствовал боль в теле, головокружение и находился на грани обморока, но понимал: остановись хоть на секунду, отвлекись, и шедевра не будет. Находясь на пике измененного состояния, я видел своего натурщика, видел, как частицы его души смешиваются с красками и ложатся на холст. Он не отошел в иной мир, он продолжил жить в моей новой картине «Смерть бедного человека». С последним мазком, небрежно легшим на полотно, человек перестал дышать, его тело обмякло, а голова поникла.

Застыв словно камень, я сидел перед своей работой, совершенно не понимая, день или ночь за окном. Пустота вместо мыслей. Ни боли, ни головокружения. Точка абсолютной середины движения маятников и шестеренок, точка перехода туда и обратно, грань жизни и смерти. Я словно парил в невесомости. Блаженство от соприкосновения с тем миром и страх возврата в наш – таким было чувство от созерцания написанного. Взгляд упал на старый, с облупившимся лаком журнальный стол. Заплывшая жиром и остатками пищи электрическая печка, куча немытой посуды, пустые бутылки, два граненых стакана, двухкассетный магнитофон Sharp, в девяностых считавшийся предметом роскоши, и треснувшая солонка с просыпавшейся солью напомнили, где я нахожусь.

Все стены моего жилища были завешаны картинами. Картины стояли на столе, на шкафу, на тумбочке. Только остатки мусора могли посоперничать с ними количеством. Пустые бутылки от вина и водки, огрызки яблок, косточки слив, шелуха тыквенных семечек, какие-то бумажки, упаковки, пакеты, очистки картофеля – все это уже почти год являлось неотъемлемой частью моего интерьера.

Отведя взгляд от свежей картины, я посмотрел на труп, но посмотрел так же, как на стол, на грязную печь и старый магнитофон – с совершенным отсутствием эмоций. Слабость окутывала тело, руки тяжелели, вернулось опьянение. Невозможно было встать с табуретки, и я, наклонившись, свалился на пол. Лежа на боку и распрямляя ноги, я все время смотрел на мертвеца. После неуклюжих попыток ползти все же вскарабкался на диван и уснул, не отрывая взгляда от мертвого человека.

Глава 2. Посланник темных сил

Тот майский день мало чем отличался от остальных. Пообедав и переборов несколько панических атак, я достал чистый холст и приготовил место к работе. Прошел час – холст оставался пустым, ни единого мазка. Третья волна тревожности нарастала и превращалась в шторм. Встав с табуретки, я нервно зашагал по комнате, натирая виски дрожащими пальцами.

– Не смотри в окно, не смотри в окно, только не отодвигай штору, они там, они пришли. – Моё бормотание становилось невнятным.

Что-то неведомое приближалось к дому со стороны леса. Наступившая в комнате тишина окончательно подавила способность мыслить.

Отодвинув от стены велюровый диван, я забился за него и накрылся теплым одеялом. Высшие силы не услышали мои мольбы о помощи, и я прибегнул к старому доброму способу борьбы со страхами. Пришлось выползти из убежища, взять в шкафу недопитую бутылку водки и осушить до дна.

Без алкоголя вне дома я чувствовал себя как водолаз без кислорода. Открыв вино, одну треть я отпил, залил в бутылку водку и хорошенько взболтал. Этот коктейль я назвал «Маковский». Мы с «Маковским» уже почти год были неразлучны. По утрам я обычно пил воду, а днем чередовал алкоголь с крепким вареным кофе.

Во дворе меня ожидали мои верные воины. День и ночь они охраняли небольшой деревянный домик на краю поселка на берегу Истры – реки, пейзажи которой описаны во многих старинных русских сказаниях. Дворовое войско состояло из самого разнообразного хлама, который я нашел в сарае и на участке. Старые тазики, ведра, доски, сбитые в человеческие фигуры, куклы, большие и маленькие камешки – в общем, все, что можно найти на старой даче, теперь, благодаря моим стараниям, имело глаза и руки. Особенно красиво смотрелись камни – их расписывать мне было особенно приятно.

Естественно, как у хорошего главнокомандующего, все войска расставлялись в соответствии со стратегией осадного положения. Особый упор делался на углы прямоугольного участка и стороны света. Ворота моей неприступной крепости охранялись могучим вековым дубом, мудрым и сильным деревом, одним своим видом внушавшим всем нам уверенность в собственных силах и победе над нечистью.

Тишина и умиротворение. Мне открылась картина словно с полотна художника: лес замер, поле укрылось нежно-дымчатым одеялом тумана. В вечной красоте природы было нечто чудесное, сказочное.

Вдруг из леса послышались звуки музыки – две маленькие свирели тончайшим голосочком будили спавших крепким сном лесных духов. Пробудился бубен. Его удары совпадали с ритмом моего сердца, и бил он все чаще и чаще, призывая огромные кожаные барабаны проснуться и издать свои величественные децибелы. Нежнейшие, словно листья весенних цветов, голоса лесных дев плыли меж неподвижных сосен, а потерявшиеся души водили свои грустные хороводы. От силы барабанов дрожала земля. Послышался глухой, похожий на бычий, рёв, и остальные звуки сразу смолкли: проснулся грозный дух болота, сладко почивавший под толщей гнилой воды, поросшей тиной и камышом. Осмотревшись по сторонам, увидев страх и почитание своих приспешников, он устремил свой мутный взор в мою сторону. Я стоял словно исполин, вкопанный на сотню метров под землю. Кулаки мои были сжаты, а взор устремлен к лесу.

– Духи леса, услышьте меня! Каждый день на закате вы идете на мою крепость и нет мира в ваших намерениях. Зачем я вам? Я не с людьми и не с вами. Я абсолютно один. – Я продолжал кричать в направлении леса. – Хоть вы и причинили мне много хлопот за этот год, я стою перед вами живой и здоровый, ну почти здоровый. От людей же я ушел чуть живой, поэтому у меня с вами больше общего, чем кажется. Если бы люди сейчас исчезли, все как один, я бы только обрадовался, да, как и вы, впрочем. И еще. Я не считаю вас тьмой. Это не вы уничтожаете живое в лесах и океанах, вырубаете леса и делаете землю мертвой. Убийства, издевательства, войны и рабство – не ваших рук дело. А может, вы и есть настоящая добрая сила, но вас победили мы и нарекли злом? Историю пишет победитель, и во что верить, решает тоже он. Я верю в это и теперь знаю: вы не зло, с этой минуты вы для меня добро.

Замолчав, я опешил: внутри больше не было никакого страха. Но что же скажут они, какой вердикт вынесет их глава?

Не успел я подумать об этом, как увидел силуэт, идущий в мою сторону по дороге между полем и лесом. Неужели вот оно – посланник? Они отправили парламентера, он огласит их решение? Фигура росла и приближалась, и вот уже через мгновение передо мной стоял высокий худощавый человек.

– Добрый вечер! – Мужчина остановился в метре от меня и, неуклюже махнув рукой, спросил: – Я правильно иду к продуктовому?

«Почему он спросил про магазин, может, присматривается ко мне?»

– Да, еще метров пятьсот вдоль леса, а когда лес закончится, повернете направо в сторону навесного моста, через Истру.

Человек посмотрел на бутылку крепленого вина в моей руке и облизнулся.

– Спасибо, думал, уже никогда не найду этот мост. Сначала в лес свернул, потом обратно вышел, чуть не заблудился. А вы здесь живете? – не дав ответить, он продолжил: – А я работаю здесь недалеко, ремонт у частника делаю. Сегодня аванс получил, решил пивка взять. У вас не будет закурить?

«Он всего лишь человек, обычный человек. Он жалок и никчемен, я знаю таких: сейчас в магазине купит пива и уйдет в запой. Через два дня будет знать всех местных алкашей, семья не получит аванс, а заказчик, увидев, что работа не выполнена, выгонит бедолагу на улицу. Но он не пропадет, позвонит своим товарищам, пожалится, что попался хреновый заказчик, который кинул, и через пару дней будет кое-как работать на новой стройке».

– Нет, я не курю, вредно это. Но вот хорошим крепленым вином могу угостить.

– Ох, не отказался бы, а то все работа да работа. – Его глаза заблестели.

Я вынес два граненых стакана и налил в них «Маковского». Чокнувшись, человек за секунду осушил стакан.

– У-ух, вкуснотища, какое крепкое!

– Это коктейль, делается по особому рецепту. Еще?

– Ага. А что за рецепт? Я из Молдовы, толк в вине знаю.

– Это секретный рецепт, – улыбнувшись, ответил я.

– О, я молчок, унесу его с собой в могилу, – сказал охмелевший путник и громко икнул.

В голове зазвенело и бог весть откуда появилась мысль: «Я должен его убить».

Мы прикончили почти полную бутылку коктейля, и гость заметно охмелел.

– А меня, кстати, Слава зовут!

– Максим. Очень приятно, Слав, не хотите ли еще по стаканчику? Пара бутылок этого зелья у меня уж точно найдется.

– Не откажусь, рабочий день уже закончен, так что сам бог велел. И давай на ты – раз выпили, что уж фарафониться.

– Согласен, милости прошу в мою скромную обитель.

Проходя через двор, гость не обратил никакого внимания на войско оберегов, да и горы мусора его особо не смутили. Цель у него была одна – выпить еще.

– Ого, сколько картин! Художник, что ль?

– Да, год назад уволился, решил жизнь поменять, да и от Москвы устал, мошенник на мошеннике там.

– Это да, это ты верно! – деловито садясь за стол, поддержал гость.

Я сгрёб со стола пустые бутылки, обертки и засохшие очистки картофеля. Поставил пустую винную бутылку, налил треть водки, а сверху вино, до самого горлышка. Слава сглотнул.

– Это и есть секрет моего коктейля.

– Я могила! – ответил гость.

«Могила, – подумал я, – и уже совсем скоро. Живым ты отсюда не выйдешь. Постой, Максим, ты слышишь себя? Ты задумал убить человека! Ты понимаешь, что это такое? Ты и смертей-то почти не видел… Вот и увижу».

– Давай, Слав, выпьем за жизнь.

Про себя же добавил: «За твою жизнь, которую я сегодня заберу».

– Да, Максим, чтоб до ста лет дожили!

Мы выпили. Вино жаркими углями согрело грудь, а Слава принялся рассказывать свою биографию. Родился он в городе Бельцы, что в Молдавии. Работал сантехником, каменщиком, сварщиком, на все руки мастером. В сорок два ушел из семьи, нашел молодую, которая выгнала его через полгода. Так он оказался в Москве, стал прилично зарабатывать, и на горизонте замаячили перспективы. Но какие для слабого человека перспективы, если весь рабочий день ты представляешь, как вечерком открываешь бутылочку пива, затем вторую, третью, а после идешь за чекушкой водки и, только прикончив оную, ощущаешь гармонию и блаженную тягу ко сну. Никакой цели – заработал, выпил, выгнали с работы. И так из года в год.

Делая вид, что слушаю великие истории похождений, а на деле банальные пьяные приключения горе-строителя, я обдумывал план убийства. Вскоре думы о планировании сменила мысль: а какое я вообще имею право на убийство? Это же великий грех. Только Бог может решать, когда забрать душу. Но на деле сейчас сижу и решаю я. Почему Бог не остановит меня или на то есть его воля? Выполнив его волю, я должен оказаться в его царстве, рядом с ним, но в писании сказано, что убийце дорога в ад, к страданиям. Если же убийство будет совершено против воли всемогущего, то почему нет препятствий моим страшным замыслам? Малейший знак, что-то необычное – и я выпровожу пьяного гостя, пожелав долгих лет жизни. Но все было тихо, лишь фоном звучал очередной Славин рассказ.

С другой стороны, продолжал размышлять я, есть же нормы морали, то, что отличает нас, людей, от животных. Но несколькими часами ранее я отрёкся от рода человеческого и примкнул ко всему темному: духам и неведомым сущностям. Люди же сделали меня своим изгнанником, растоптали, унизили и по счастливой случайности не отняли жизнь. И поэтому все их правила не для меня.

Есть еще одно: на протяжении всей жизни кто-то диктует мне что делать, говорит куда идти, как поступать, подсказывает правильные ответы. Как и все, я принимаю этот голос за свои мысли. Но что если это не так, что если мы простые пешки в чьей-то игре? Какой-то невидимый кукловод по ниточкам привел Славу к безумному художнику, другой рукой подвел меня и замыслил жуткую сцену на свою потеху. И еще неизвестно, что за мысли вложил он в голову моего гостя. Что если жертва во всей этой ситуации именно я? Что если Слава – исполнитель, не ведающий этого? Это и есть весомый аргумент, чтоб отказаться от задуманного.

      «Эй вы! Кукловоды! Игроки в компьютерные игры! Я отказываюсь от задуманного не мной. Что скажете? Я вам не марионетка. Славик, в общем, хороший человек, добрый. Может, и бесполезный для общества, но таких полно. Не будет вам сегодня развлечений, расходитесь», – мысленно прокричал я в пустоту в надежде, что буду услышан.

Меж тем вечер продолжался, количество пустых бутылок под столом заметно увеличилось. Я смотрел на собутыльника отсутствующим взглядом и думал, как бы его поскорей выпроводить. На душе больше не было груза от преступных мыслей.

Слава, в свою очередь, заметно разошелся. Панибратски хлопая меня по плечу, он критиковал всех, о ком шла речь, кроме самого себя, конечно.

– А ты женат, разведен? – не закончив свой рассказ, спросил гость.

Этот вопрос вернул меня за стол.

– Жил гражданским браком, разошлись чуть больше года назад.

– Она чё, к другому ушла?

– Нет. Просто бросила.

– А чё так?

– Я, как бы это проще сказать, перестал развиваться.

– А-а-а, все понятно, денег не хватало. Это, брат, у всех так, не ты один на эти грабли нарвался.

Вопрос о моей бывшей поднял со дна души старую боль. Слава, наоборот, становился все более шумным и веселым.

– Ты чё это, Макс, скис из-за бабы? Забей на неё. Все они суки, им только одного и надо! Жена всё шубу просила два года, всю душу изъела. Ладно, купили ей шубу, так через месяц опять плохой, потому что машину захотела. Давай еще по одной! За нас, хороших, за них, неверных!

Выпив до дна полный стакан крепленого, я совсем помрачнел.

– Ну ты что таким хмурым стал, а? – не унимался Славик.

– Из-за, как ты говоришь, «суки» я такой стал, – ответил я тихо.

– Ладно, шут с ней, забудь! – сказав это, он махнул рукой и опрокинул солянку. Соль просыпалась на стол и пол.

– Плохая примета, – не глядя на своего гостя, сказал я.

– Да ерунда всё это, Макс! Я в эти приметы не особо верю!

Мрачно улыбаясь и глядя на белые крупицы, покрывающие грязный стол, я ответил:

– А я верю.

Вихрь из обрывков прошлой жизни набирал силу, в голове засвистело, сдавило виски. Вспомнилось, как я опоздал на наше первое свидание, как она даже не смогла обидеться, так была счастлива. Мы стояли у «Тверской», обнявшись, под Александром Сергеевичем, десятилетиями наблюдавшим, как рождается счастье. Кадры счастливой жизни двух искренне любящих сменялись с бешеной скоростью, боль от этой потери сверлами проникала в душу.

Сквозь толстую оболочку мыслей послышался оклик Славика:

– Эй, Максим, ты что-то совсем потух, давай ещё бахнем?

– Да-да, сейчас!

Я встал с табуретки и прошелся по комнате, потом подошел к столу, взял большой охотничий нож, служащий мне кухонным, и со всей силы ударил сидящего гостя в живот. Испуг и неожиданность отразились в секунду на его лице. Еще не понимая, что произошло, Слава встал со стула, зацепив старый магнитофон, и пошел в мою сторону, как бы извиняясь за разбитый Sharp. В голове у меня больше не было мыслей, только шум и еле слышный звук от пронзающего плоть ножа. Следующие шесть точных ударов в живот навсегда изменили судьбу моего гостя. Пошатываясь, он зажал руками раны и, теряя равновесие, попятился назад, затем, опершись спиной о стену, сполз на пол и прикрыл глаза. Дыхание его стало частым, а на лбу выступила блестящая испарина.

Этот человек пару часов назад решил сходить в магазин, купить продукты и облегчить своё существование бутылочкой пива. Он шел, радуясь теплому солнечному дню и чистому лесному воздуху. А сейчас, возможно, так и не осознав, что произошло, тихо умирает в моей гостиной. Его больше не увидят ни дети, ни бывшая жена, заказчик расстроится, что работник получил аванс и ушел. Почему он решил идти в магазин в то время? Не знаю, но те, кто дергают за веревочки, все же добились своего.

Не отрывая взгляда от умирающего, я достал пакет с травой, трясущимися руками насыпал содержимое в трубку и вмиг выкурил, затем повторил еще раз, пока тело не расслабило до состояния пластилина. Выдавив на палитру краски, поправив холст, я сел напротив Славы и спокойно, вдумчиво изучил его позу, одежду, испарину на лбу и начинающуюся агонию.

Через минуту первые мазки легли на белоснежный холст, через две моё сердце билось, словно мотор распаленного гоночного автомобиля, через три комната поменяла свой цвет, а свет от обычной лампочки стал желтым и каким-то незнакомым. Все было расплывчатым и четким, двигалось и останавливалось во времени и пространстве. Откуда-то из глубины комнаты послышался голос, мне стало страшно, я задул свечу и тут же понял, что свечей никогда не было в доме. Свет от лампы бил в глаза, роговицы больше не было, – я ослеп, но видел. Палитры не было, я макал кисти в цвета Славы: цвет кожи, цвет волос и в этот прекрасный цвет, красный. Как ярко он сочился из него! Словно река наполняет иссушенное озеро, так и этот цвет наполнял холст.

Глава 3. Уборка

Тяжелое пробуждение. Я надеялся, что случившееся – очередной кошмар, действо, развернувшееся лишь в моей голове. Но реквизит для страшной сцены никуда не делся. Два актера продолжали играть свои роли, одна из которых была последней.

В комнате ничего не поменялось: плотно завешанные шторы, свет ламп, картина и мертвец у стены. Он сидел, словно старая кукла, оставленная хозяевами при переезде. «Нужно убраться», – подумал я и решился впервые за долгое время открыть окна. Раздвинутые шторы позволили солнечному свету проникнуть в филиал ада на земле. Освещенный под другим углом, мертвец выглядел угрожающе злым, но в жизни он не был таким – слабый, безвольный добряк, который пустил всё на самотек.