Бессмертие длиною в жизнь. Книга 3

Часть 1

Человек видит лишь то, что хочет видеть, и верит только в то, во что хочет верить.

Прошел год. За это время многое изменилось: безобидный и вкрадчивый Герман все больше с недоверием относился к своим чувствам по отношению Ольги, которая всегда была рядом с ним; поведение Ольги часто и радикально сменялось, то же можно сказать и об ее видении мира. Она не знала, как относиться к себе самой, как решать те или иные проблемы, которые, как ей казалось, возникали сплошь и рядом. Но все это не делало ее слабее, хотя сама она давно отчаялась найти для себя нечто, что сделало бы ее действительно счастливой. Ей часто вспоминалось, как внезапно обрушились на нее невзгоды, как несколько последовательных событий смогли сломить ее волю к жизни. Вместо того чтобы вернутся в прежнее эмоционально стабильное русло, она превратилась в сомнамбулу, бесцельно бродящую от одного невзрачного желания к другому: любая тяга к существованию обусловливалась лишь мимолетными желаниями, которые Герман пытался, порой не без неприязни и злости, исполнять. Эта хрупкая на вид девушка, наверное, действительно перестала любить Германа, и даже было бы правильней сказать так: прошла влюбленность – прошли и чувства. Это было связанно не с тем, что она никогда и ничего к нему не чувствовала или, может быть, не хотела чувствовать, – совсем нет, отнюдь, она могла бы видеть в нем мужчину, с которым хотелось бы существовать как единый организм, просто стать счастливой, остепениться, любить, но этому просто было не дано свершиться, по крайней мере, в данный момент времени. Ее постоянное безразличие говорило о том, что в ней не осталось былого романтизма, а вместо него теперь только глупое следование к назначенной цели, – но какой? – не знала даже она сама.

За прошедший год ее лицо осунулось, сама она похудела, пальцы порой беспричинно дрожали, рассказывая о страхе перед неизвестностью. Но даже при всех злоключениях судьбы Герман и Ольга всегда были вместе. Герман часто злился, и при этом его злость была обращена не только на Ольгу, нет, порой он сам жалел о том, что вымещает злость на ней, но в основном эти вспышки ярости были следствием его бессилия и бессилия его женщины, которая глупым взглядом смотрела на него, часто не понимая, за что он кричит на нее.

– Как это глупо, как мерзко! Почему мы болтаемся здесь, а? – ходя из угла в угол небольшой комнатки во всеми забытом городке на дороге к очередному желанию девушки (а, может быть, поиску чего-то более важного, совершенного), злился Герман, вымещая свою злость на серой стене номера с обветшалыми напыляемыми обоями прошлого века. – Почему, почему мы здесь? Я просто, просто не понимаю! Зачем мы снова поехали сюда? Ты же знаешь, что здесь ничего не менялось последние сто тысяч лет! Мы были здесь, и здесь… – сделав акцент на слове «здесь» он запнулся, – здесь ничего нет. Я просто хочу понять, почему мы тратим время на какую-то ерунду, на какой-то вздор вместо того, чтобы вернуться к нашим трансгалакическим перелетам. – После этих слов, почти всегда заканчивающихся одинаково, он трогал свой нагрудный или, реже, брючный карман, в надежде, что это поможет ему успокоиться. – Черт, черт – это совершенно не помогает! – чуть ли не плача говорил он.

И действительно, сколько бы он не роптал о том, чтобы вернуться к тому, что они умеют лучше всего, то есть обязанностям рулевого и обязанностям помощника капитана, Ольга совершенно не слушала его, пропуская эти слова мимо ушей. Не было никаких серьезных оснований для столь длительного отсутствия на месте работы. Да, конечно, внезапная смерть капитана была шоком для всех, но от этого шока почему-то не могла оправиться только Ольга, пребывая в депрессии уже год, отказываясь от назначенного лечения стимуляторами и легкими эйфоретиками.

Герману приходилось жертвовать своим временем, чтобы ездить в разные уголки мира в поисках неизвестно чего по желанию своей женщины, которая все чаще и чаще напоминала ему ребенка, за которым ему приходилось следить. Создавалось впечатление, что у Ольги пропала способность к объективному мышлению, а порой вообще отказывал мозг: в такие моменты она сидела, уткнувшись глазами на какой-то предмет, совершенно не реагируя на вопросы, заданные ей, – она думала о чем-то своем, и на деле было не совсем понятно, о чем все-таки ее мысли и с чем связан ее ступор; Герман был уверен, что она просто спит с открытыми глазами. Тогда он прекращал свою тираду слов, получается отпущенных непонятно кому, садился рядом, и накрывал ее чем-нибудь, чтобы та не замерзла во время своего вольнодумия. В такие моменты Герман все же был уверен, что до сих пор любит ее, что еще есть возможность любить ее так, как раньше, но такие мысли посещали его ненадолго, после чего он снова начинал жалеть о свершениях, которые произошли за последний год, вспоминая о них, как о чем-то скверном.

С ее стороны тоже возникали мысли, в которых раскрывалось ее отношение к Герману, но часто даже она сама не понимала, что именно вызывает в ней такие мысли, которые она не в состоянии была понять. Они с Германом были чем-то связанны друг с другом: каким-то общим тоном жизни, общей направленностью мысли и поведения; но на самом деле они не имели ничего общего, и чтобы понять, что же они все-таки значат друг для друга, нужно было приложить максимум сил, коих у Ольги всегда не хватало. Ей часто приходилось передумывать свои мысли, ощущать их по нескольку раз, разжевывая для себя на том простом основании, что они были бессвязны между собой, и нужно было некоторое время, чтобы придумать им общие характер, хоть как-то связывающий их. Слова казались тяжелыми, вязкими, но в то же время легкими: говорить их или выдумывать было очень просто, но осознавать их смысл, понимать, что же они значат на самом деле, какую имеют связь между собой было практически невозможно, скорее даже нереально для того ментального состояния, в котором пребывала Ольга. Она сама не замечала, как чахнет, как ее жизненный потенциал расходуется впустую с каждым новым днем. Но иногда наступал определенный момент, схожий с озарением, некоей точкой, когда появлялось четкая грань между состоянием, которое было раньше и состоянием, в котором пребывает она в данный момент, – тогда она с горечью осознавала, что сильно изменилась и изменилась в худшую сторону. Ей становилось плохо; она начинала плакать, а иногда, когда озарение приходило так неожиданно, а после навязчиво сидело в голове, отдавая яркой болью во всем теле, она убегала из отелей, номеров, домов, гостиниц – отовсюду, и какое-то время блуждала наедине с собой по пустынным улицам небольших городков.

Они почти не бывали в больших городах. Получалось так, что их всегда окружали старые дома, старые улицы, невзрачные места, окутанные тайнами прожитых лет, спокойные уголки, небольшие парки и всегда красивые закаты и яркие восходы – это все были окраины некогда прогрессивной Земли, которая теперь все больше и больше приходила в упадок. Кому нужна эта планета, если теперь все можно начать с чистого листа, с современными технологиями и светлыми идеями о будущем, для которых нужен свежий, новый фундамент, который на Земле уже не заложить. Разрабатывается новый проект по колонизации очередной планеты за пределами Солнечной системы, Марс терраформирован, Венера развивается невообразимыми скачками, Меркурий теоретически может давать столько энергии, сколько не вырабатывает все человечество вместе взятое, а значит, в обозримом будущем будет колонизирован тоже.

Для Ольги эта ветхость была почему-то очень важна. Она всегда и всюду что-то искала. Возможно, это снова было какое-то воспоминание, а, быть может, забытая мелодия, но когда она сама себя спрашивала, что же именно ей приходится искать, ответа не следовало, потому что после относительно длительного времени поисков, все смазывалось и забывалось, но потом все вновь повторялось, как определенный цикл: мысли, желания, переезды, бездумные искания чего-то и снова забытье.

«Зачем все это? Зачем мы так бережно храним воспоминания? – порой думала Ольга. – Может быть, затем, чтобы в какой-то момент наткнуться на них и понять, что жизнь прожита не зря? Но тогда почему они появляются в голове не в какой-то определенный момент, а по своему желанию? – вот вопрос. Но, быть может, все-таки не затем, чтобы их помнить, но затем, чтобы потом вернуться и еще раз ощутить все то, что когда-то было там… Но где там? – в голове или же все-таки в реальной жизни? Тогда зачем мы что-то ищем, ведь ничего, по сути, из этого не было: мне никогда не случалось бывать в таких местах, мне никогда не случалось видеть эти горы и дома, что стоят тут уже не один десяток лет. Так зачем же? – Она посмотрела на луну, серебром висевшую на небосводе. – Вот это я помню, – улыбаясь, думала она. – Мой яблоневый сад и мягкая трава, и еще, еще деревянный домик, уютный и теплый, как чувства ребенка…» После таких мыслей улыбка сама собой слетала с ее уст.

За год изменились не только взгляды на мир Германа и Ольги, не только их отношения друг к другу, но и их физическая подоплека: Герман стал мускулистее, его руки стали сильнее, плечи раздались в стороны, спина стала ровнее, в глазах была видна упрямая воля к жизни, которую исполняли ноги, постоянно шагающие вперед; у Ольги же эти изменения пошли совершенно в другую сторону: спина немного согнулась, руки, хоть и были сильные, но на вид казались вялыми и не способными к любой физической работе, лицо же, несмотря на остальные изменения, похорошело, чарующая улыбка все так же светилась сквозь толщу мрака и бесполезности ее существа. И как бы Герман не думал о своей спутнице всуе, как бы он не относился к ней, к ее заскокам и несуразным прихотям, он все же любил ее, любил ее по-своему, отдавая дань ее озарениям, приходившим всегда неожиданно, ее желаниям и словам, сказанным невзначай; как бы он не говорил о том, как ему надоело это пустое хождение по миру без определенной цели, как бы он не желал немедленно убраться из какой-нибудь захолустной квартирки на окраине забытого всеми городка, ему все же было по душе такое времяпрепровождение. Порой он даже говорил об этом с Ольгой.

– Куда же мы поедем потом? – спрашивал он с надеждой на то, что их мытарства скоро прекратятся, но с другой стороны желая увидеть что-нибудь новое, что-нибудь необычное и совершенно из ряда вон выходящее.

– Тебе здесь разве плохо? – кротко, отвечая вопросом на вопрос, спрашивала она.

– Нет!

– Помнишь, как ты предлагал мне путешествовать, когда мы еще бороздили космос, будучи космонавтами? – задавала она риторически вопрос.

Герман отвечал всегда твердо, уверенный в своих словах, но в таких разговорах ему приходилось юлить, чтобы без споров и криков узнать правду: что же будет дальше; бездействие злило его большего всего.

– Давай поедем на Южно-Сибирские горы. Помнится мне, мы давно не были в горах. Последний раз это, кажется, были Апеннины, но там не было снега, сплошь трава и горы… Да и там было слишком многолюдно из-за плотной застройки.

– Тебе здесь разве плохо? – снова спрашивала она, глядя потерянным взглядом куда-то вбок.

– Нет, – раздражаясь, но держась из последних сил, отвечал он. – Но чем будет плохо то, что мы уедем из этой… глухомани и переедем в другую, более красивую глухомань?

– Ничем, – все так же спокойно отвечала Ольга. – Но почему же ты все-таки хочешь уехать?

– Почему? Ты спрашиваешь почему? Да потому что, черт побери, потому что мы тут гнием уже несколько недель, – всплеснув руками, вскочив с кушетки, кричал он. – Мне надоело тут сидеть и ничего не делать. Зачем мы приехали сюда? Да, я понимаю, что ты хотела сюда приехать, чтобы что-то там, – я уже забыл, – увидеть. Все, посмотрела? увидела? тогда собирай свои вещи, и поехали отсюда в другое место – туда, куда я хочу. Пришло время и мне выбирать место нашего беспечного ничегонеделанья, черт возьми, да, именно так!

И, чтобы успокоится, тяжело дыша, он снова полез рукой в карман.

– Хорошо, – опять спокойно, будто ей было абсолютно все равно, отвечала Ольга.

Герман взвывал. Потом он разворачивался и, хлопнув дверью, уходил.

Такие разговоры случались почти постоянно. Каждый раз, когда Герману надоедало бездействие, когда надоедала праздность, он начинал намекать на то, что пора бы уже уехать, а потом, когда разговор заходил в тупик, он начинал злиться, кричать, и порой даже ломал все, что попадалось под руку, запуская предметы интерьера в стену или же попросту смахивая их на пол. После, как это всегда бывало, на следующий день, они съезжали и перекочевывали в другую часть мира, где все повторялось вновь.

Порой этот статный мужчина, обладатель крепких нервов (как он сам думал, хотя на деле это не было так) задумывался: «Как же я стал таким? Ведь раньше… о, раньше, раньше все было по-другому. Жизнь была другая! И я стал другим!» – и в этих мыслях он находил утешение. Но его характер не позволял просто так бросить рассуждения, отказаться от дальнейших расспросов самого себя, – приобретенная дотошность давала о себе знать, – и поэтому он копал дальше и дальше, надеясь рано или поздно узнать: в какой же момент все так сильно изменилось; хотя где-то на задворках сознания он все прекрасно понимал и осознавал. И когда решение нашлось, Герман поразился его простоте и тому, как оно внезапно пришло к нему. Отправной точкой оказалась смерть Джелани, который являлся Герману соперником как в личной жизни, так и по службе. Зависть и тщеславие всегда были сильным стимулом для Германа, и именно они переросли во что-то большое, крепкое, именно они мутировали в того, кем сейчас являлся Герман. Он думал так: «Расправив крылья, я стал тем, кем я являюсь сейчас». И, порассуждав еще немного, он пришел к выводу, что и для его бессменной спутницы Ольги это стало точно такой же точной невозврата, от которой пошли изменения во всех смыслах этого слова.

Год прошел быстро, подобно тому, как мы не замечаем своей жизни, а только думаем о том, что впереди еще много времени, чтобы подумать над тем, что делаем, и над тем, как и в какую сторону лучше измениться; но вместе с тем каждый день был индивидуален, несмотря на их общую схожесть. Давно уже закончились поездки в крупнейшие мегалополисы мира, напоминающие собой слаженные механизмы давно неработающей машины: она мертва, но ее части все еще исправно выполняют свою бессмысленную работу, не зная о смерти гиганта. Рано или поздно все равно приходило понимание того, что в отдаленных уголках, окруженных зелеными насаждениями и бесконечными просторами, находиться намного приятнее и спокойнее, нежели в громадных городах.

Люди всегда стремились к совершенству, имея идеалом определенный образ, но, не подозревая этого, все равно в итоге вернулись к естественным вещам, удивляясь, что уже изначально были рядом с совершенством. Ольга и Герман могли наблюдать это воочию своими глазами, они лицезрели то, как Земля медленно погружается вспять – к своим истокам.

Один из некогда огромных городов ныне менял свою окраску, менялись дома, площади, менялись даже люди под воздействием всех факторов, которые неизменно протекают в таких городах. Центральная часть города, захламленная небоскребами, постепенно избавлялась от их присутствия, но несколько все же еще оставались стоять, грозно всматриваясь со своей высоты на людей, так ненавистно косившихся на них, а также на дороги и машины, озираясь на ночной небо и закатные лучи солнца, которое перед заходом освещало верхушки небоскребов, царапавших небеса.

По городу разносились волны смеха, и уставшие, но счастливые люди бродили по улицам, давая понять всем, что наступило особенное время, наступил праздник, фестиваль, а значит обязательно нужно быть счастливыми, убеждая в этом других. На домах висели ленты самых различных форм и расцветок, изображающие незамысловатые карикатуры, аллюзии на прошлое и настоящее, слоганы, а также великое множество плакатов, гласивших: «Да здравствует Фестиваль! Ежегодный фестиваль свободы объявляется открытым» – и это значило нужно сделать все, чтобы как следует отдохнуть душой и телом. Висели транспаранты и всяческие вывески, украшенные простыми абстрактными узорами. В полдень улицы уже были завалены мусором, среди которого порой встречались дорогие украшения и ценные вещи, оброненные, скорее всего, очень важными особами; под ногами сплетался светящийся серпантин и различные блестящие и бесполезные ленты, которые при малейшем усилии разрывались. Хватало всего несколько секунд неподготовленному человеку, чтобы понять, что в город пришел праздник, развязность и свобода.

Ольга и Герман, разодетые в яркие, но цивильные костюмы, никак не отличающиеся от повседневной одежды, разве что только броскими цветами и колоритом, сразу бросавшимся в глаза, вливались в такой темп города как нельзя лучше, но поскольку все следовали такой же тенденции красок, а одежда была сама что ни на есть разнообразная, никто этого не замечал.

По улицам гуляли веселые и уже хмельные люди, а поскольку на время фестиваля официально разрешалось находиться под воздействием наркотических веществ средней тяжести, то рука об руку с пьяными по улицам ходили еще и серьезно накаченные транквилизаторами люди. Из открытых дверей ресторанов, превратившихся на время в пабы и бистро, убрав всю дорогостоящую мебель и другие части интерьера, дабы не понести огромные убытки (так как в конце фестиваля мало что оставалось целым), доносились счастливые крики счастливых людей. Со стороны все эти вопли и стоны казались немного дикими и нелепыми, но, не вникнув в атмосферу города, погруженного в пьяный угар, невозможно понять его сущность, понять радость тех людей, которые с улыбкой на лицах вприпрыжку перебегали площади, захватывая с собой девушек и молодых людей, дабы те тоже веселились вместе с ними. И вообще получалось так, что эта счастливая толпа являлась уникальным воплощением свободолюбия жителей Земли, имеющих возможность быть никем и в то же время быть всем и сразу. Счастливые, как известно, не замечают часов, но еще у этой определенной касты людей существует как минимум одна отличительная черта: они хотят сделать счастливыми всех вокруг, и не важно, сколько придется приложить усилий, чтобы исполнить это заветное желание. Но когда счастливыми становятся практически все, когда на город спускается благодать, дарующая свободу не только с физической стороны, но и с душевной, тогда наступает «золотой век» и начинается празднество, бессознательное веселье, кутеж и беспробудное пьянство – все то, что человечество так боготворит последние десятки тысяч лет. Запретите людям веселиться – и они будут веселиться каждый день! Разрешите людям веселиться один день в году – и они будут весь год работать ради этого дня!

На последних небоскребах в этот день висели огромные красные полотна, зазывавшие всех желающих увидеть, как последние высотные здания города падут в день фестиваля. То здесь, то там слышались разговоры людей, обсуждавших это знаменательное событие. Всего несколько раз Герман слышал, как люди никак не хотели отвечать на вопросы, касавшиеся этого события; в основном, восторженные полупьяные крики гласили: «Так и надо! Так и должно случиться! Да здравствует слом ненужных небоскребов, портящих наш город!», и только единожды он краем уха услышал, как какой-то угрюмый старик сказал: «Столько лет стояли и никому не мешали. Уже поздно… ничего не сделаешь».

Исказившиеся лица людей все чаще и чаще мелькали на проспектах и площадях, кто-то уже валялся у стен домов; но никто их не трогал, зная, что такое фестиваль и что значит состояние этих людей, уже успевших глотнуть свободы и безраздельного пьянства. Гвалт поднимался поистине сумасшедший, и казалось, что он действительно способен свести с ума. Ольга думала, что никогда больше не услышит (но, как оказалось, вполне себе услышит) людские голоса, сотканные в одну большую, даже громадную толщу крика, как было на вечере у Юдеса, когда сотни людей, способных на такое грязное, но чем-то прекрасное и завораживающее веселье, способное размозжить череп вибрациями в воздухе; но здесь были не сотни, здесь были миллионы декадентских личностей, которые заполняли город все больше и больше.

– Пойдем туда? – показывая пальцем на огромные красные полотна, спросила Ольга. И сложно было понять, действительно ли она этого хочет; в этом голосе, в этом крике души складывалось многое: например, порой такой вопрос был не желанием, а просто словом, спросив которое, в ответ хотелось услышать отказ, чтобы, насупившись, обидеться, но в душе быть удовлетворенной.

Герман молчал. Он обдумывал ответ, ведь при таком раскладе вещей могло получиться все, что угодно, и нужно было подобрать нужное слово, чтобы утешить самолюбие задавшей этот вопрос. Но мужчина, как это обычно и бывает, не стал задумываться над глупостью женского начала, над ее капризами и подтекстами, и просто, как будто бы не замечая интонации голоса своей спутницы, ответил то, что, как ему и казалось, он должен был сказать.

– Пойдем.

По небу летали дирижабли, по конструкции схожие с Цеппелинами, – прочные и проверенные временем, они зарекомендовали себя не только как безопасный и красивый, грациозный транспорт, но отчасти и как естественный символ города, в котором они выступали в роли огромных баннеров и красивых машин, способных катать туристов и открывать вид на город с непривычного ракурса. Их было всего несколько, но даже те несколько аппаратов поражали своей величиной и мощью, с которой они рассекали небо. Мало кто знал, как они устроены внутри и посредством чего они могут висеть в воздухе подобно птицам, и уж, конечно, никто не догадывался, что похожие аппараты бороздили небеса века назад с исключительной целью – убивать людей и разрушать инфраструктуру; никто даже представить себе не мог, да и, впрочем, не пытался, почему, как и зачем их запускали над городом, но при этом спроси любого прохожего мимо горожанина, он бы с гордостью ответил: «Это наша гордость! Наши дирижабли не абы что, а произведение искусства! Что вы спрашиваете? Почему? Ну, это уже все равно, а пока они есть, они будут летать, а как они это делают – совершенно другой вопрос, который нас, к счастью, не касается!» С дирижаблей свисали голубые полотна, которые сами по себе сливались с чистым небом, но иссиня-черные буквы отчетливо виднелись на просторах небесной глади. На них можно было прочесть все те же знакомые слова, отражающие общий дух праздника и фривольности, и поскольку в этот знаменательный день в небе парило пять огромных дирижаблей (что было весьма много по меркам города), их полотна гласили: «Да здравствует фестиваль свободы!», на другом было написано: «Сегодняшний день – исторический праздник! Так будем же веселиться!», еще на двух можно было увидеть следующее: «Указом №… в день фестиваля будут снесены последние высотные здания, которые по соображениям граждан портят вид и структуру города!», последний же был повернут в анфас, и поэтому что-либо разглядеть на нем в данный момент не представлялось возможным.

Вокруг разрастался шум, а идти в центр, к тому месту, где было обещано снести небоскребы, значило попасть в самую гущу событий, где гул превышал все возможные и невозможные пределы. Посмотрев на легкомысленный взгляд Ольги, Герман понял, что идти туда все-таки придется.

Мужчины часто не понимают, как хотят чего-то сами. Им легче свалить свое деланное нежелание на женщину, чтобы потом сделать то, чего сами хотели; но это необходимо: мужчина всегда будет делать то, что, как ему кажется, он не хочет, при этом где-то в глубине себя мечтая об этом, стесняясь признаться в этом открыто. Таким был и Герман, который во всех бедах обвинял свою женщину, которая в своей беспомощности ничего не могла противопоставить ему. Как бы ни неприятно женщине было видеть в своем мужчине того, кто вечно будет обвинять ее во всех бедах, ей все же придется смириться; женщине придется смириться с такими повадками, которые присущие абсолютному большинству лиц мужского пола, и когда, научившись, она сможет понять, что нет ничего прекраснее, чем мужская ложь, облаченная в сладкую обертку, которую они противопоставляют женскому скудоумию, злясь на непонимание, только тогда женщина сможет быть счастливой.

Герман взял Ольгу за руку (что делал очень редко) и пошел в сторону центра города, где уже в скором времени собирались сносить высотные здания. Ольга улыбнулась, но улыбнулась так скромно, так скрытно и таинственно, что Герман не увидел ее милого злорадства, преисполненного удовольствием от насильственного согласия. «Чтобы это значило? – думала она. – Не уж-то он меня любит? – забывая все то, что было за последнее время, при этом помня только небольшие отрезки времени, когда они были вместе, рассуждала Ольга».

Герману, как серьезному и почти всегда недовольному лицу, было непривычно и даже странно видеть счастливые лица мужчин и женщин, детей и юношей, искренне веселившимся из-за чего-то непонятного, из-за какого-то устроенного праздника свыше, который появился не сам по себе в виду неоспоримой тяги этногенеза к индивидуальности, но был учрежден неким господином N, дабы утолить жажду и желания страждущих, ведь именно губернатор Карл-Генрих II сказал эти слова, подписывая приказ об учреждении праздника: «Запретите людям веселиться – и они будут веселиться каждый день! Разрешите людям веселиться один день в году – и они будут весь год работать ради этого дня!». Но никто, как думал Герман, прохаживаясь под руку с Ольгой, всматриваясь в яркие лица, которые, казалось, сложно запамятовать, – никто не мог этого осознать. Но вот спустя несколько секунд в памяти все лица превращались в нечто однообразное и уже растворялись в общем духе празднества и веселья.