Дружба с дьяволом

От автора

Кто умеет разговаривать с самим собой, для того не нужны собеседники.

Марк Туллий Цицерон, "Тускуланские беседы"

Каково это – чувствовать себя беспомощным по отношению к тому, кого ты создал сам? Когда у тебя не хватает слов, сил, энергии, чтобы утешить своё детище. Что же ты будешь делать дальше? Эта душа хочет видеть в тебе заботу и безопасность, а ты понятия не имеешь, как его этим одарить. Посмотри на себя и задай себе вопрос: а стоило ли оно этого? Ты сотворил на свет того, кого не можешь защитить собственным тылом.

Если после прочтения вы ни с того ни с сего испытаете приступ рвоты, не переживайте, это нормально. И дело далеко не в моей безграмотности, фантазиях из разряда “не от мира сего” и даже не в том, что я слегка преувеличил, и всё происходящее стало походить на неправдоподобный голливудский боевик. Нет. Причиной является то, что в нашем мире существует нечто, способное повергнуть в состояние клинической смерти любого, кого это коснётся.

Эта история, словно зеркало, отражает основные страхи и комплексы современного человека. Это история о том, как каждый из нас превращается в раба, жертву, безвольную марионетку. И это происходит ежедневно. Это не какой-то коронавирус, феминизм/ЛГБТ, действия военного характера в/на Украине или кишечная инфекция. Напротив, речь идёт о самом человеке и его собственных действиях. Это история о том, как мы создаем свой собственный мир, в котором можем жить или умереть. О том, какие ужасные последствия может иметь наша собственная глупость и слепая вера в то, что в мире всё предопределено. О том, как унижения, избиения и насмешки превращают нас в животных. О том, как из-за вышесказанного мы теряем способность сопротивляться и вступаем в жестокую борьбу с самим собой. О том… В общем, вам самим лучше всё прочесть.

Наверняка вы подумаете, что это всего лишь плод моего пьяного воображения, которое посмело насмехаться над окружающими. Однако я не стану вас разубеждать, потому что это покажется глупым. Но если вы отважились на прочтение этих строк, значит, вы уже не те, кем были раньше. Вы становитесь другими и не можете этого не заметить.

Я предупреждаю о насилии, чрезмерной нецензурной брани, озабоченности и извращениях, и бескомпромиссной сатире в этой истории. Предупреждаю о тёмных сторонах человеческой природы, о том, как легко можно потерять грани между реальностью и бредом, между любовью и одержимой любовью. Но любые жестокости описаны мной исключительно в художественных и литературных целях. И я не призываю вас браться за оружие и идти “вершить правосудие” над неверным обществом, государством и социумом. Данная история скорее демонстрирует проблемы взаимоотношения людей, насилия и двойных стандартов в обществе…

Также эта история не ставит перед собой цели оскорбить кого-либо по расовому, национальному, половому или религиозному признаку. Также написанное не пропагандирует терроризм, нетрадиционные сексуальные отношения, призывы к добровольной смерти, употребление наркотиков и/или аналогичных веществ. Персонажи созданы исключительно на основе моего воображения.

В ГОСТИ К ХИТРУКУ

Вечер уже сгущался над городом, когда мы с Димкой Сорокиным пробирались к квартире нашего покойного друга Паши Хитрука. В голове чередовались мысли о том, что мы идём к нему, чтобы узнать о нём что-то большее, чем просто его болезненное состояние. Этот челик, который был нам так дорог, скончался, так и не успев рассказать, что на самом деле чувствовал. Я помнила последний наш разговор – смотря на его худое и измождённое лицо, я понимала, что жизнь рвётся из его клеток, как и все мы, кто любил его, старались его спасти. Я до сих пор не могла поверить, что этот парень, полный жизненной энергии, мог так деградировать. Комбо в виде амфетамина и баклосанов с каждым днём забирало его всё дальше от реальности. И вот теперь мы стояли перед его домом, в которой когда-то жил наш общий друг, и я испытывала сложноопределимые чувства: от горечи потери до тревоги за то, что нас ждёт внутри.

Хитрук предупредил нас, что оставит ключи от своей квартирки в клумбе под скамейкой. Он также предупредил, что в ванной есть кое-что важное. Мы знали, что вскоре его не станет, и перед своей кончиной он наказал нам проникнуть в его квартиру и уничтожить флакон с оставшейся солью, стеклянную трубку и контейнер с деньгами. Сумму он не озвучил, но глаза Димона тогда загорелись ясным огнём, в котором пестрила жажда наживы. Он всегда смотрел на вещи с точки зрения выгоды, и в этот раз его интерес был слишком очевиден.

Мы добрались до скамейки, где минуту искали ключ, проливая на клумбу аккорды света из фонарика на смартфоне. Вскоре его причудливая форма блеснула между цветами. С трудом пробираясь по лестнице на шестой этаж, я каждый раз по несколько минут останавливалась, чтобы перевести дыхание. Бесконечные ощущения усталости и дурного предчувствия накатывались на меня каждые несколько шагов…

– Ну, пошли! – сказал Сорока, толкая меня в спину. – Я не терплю ожиданий!

Я стояла перед дверью квартиры Паши Хитрука, в руках у меня дрожали ключи. Я пыталась не думать о том, что ожидает нас внутри, но в голове крутился лишь образ Пашки, осунувшегося, с потерянным взглядом.

– Ты готова? – спросил Дима, чуть нахмурив брови.

– Готова, – ответила я, хотя сама не была в этом уверена.

Четыре оборота ключом – и мы оказались внутри квартиры. Лёд, казалось, треснул – мы вошли в мир, который давно остыл. Паша ушёл, но его жизнь так и оставила след в виде затоптанного ковра, завядших растений и холодильника, где хранились лишь недоеденные консервы. Как будто сам Паша оставил их здесь, чтобы мы помнили, как именно он угасал под натиском своей зависимости.

Сорока быстро ринулся к щитку, взволнованный возможностью включить свет.

– Ужасно, да? – произнесла я неряшливо. – Как здесь всё запущено…

– Ага. Напоминает одну из Припятских квартир в Сталкере, – пробормотал Димка, копаясь в щитке. – Эль, пробуй воду.

Я послушно ринулась в ванную, когда Дима наконец подал электричество, и после моего нажатия на клавишу комната наполнилась тусклым мерцанием лампочки. Зафыркал кран в ванной, когда я повернула рычаг.

– Давай, скорее найдём то, зачем пришли! – с нетерпением крикнул Дима, забегая в квартиру. Его голос звучал напряжённо.

В ванной действительно стоял шкафчик, сплошь заполненный шампунями, гелями и прочими характерными принадлежностями, но именно в нём мы нашли то, что искали. Контейнер с пачками пятитысячных купюр, рядом с ним кулёк с трубкой и флакон с белыми кристалликами, которые необходимо было сжечь.

Но Димка, будто приближаясь к сокровищу, воскликнул:

– Ёоооо-моё… Паша действительно оставил их тут! Офигеть!

Я знала, что Сорока положил глаз на деньги и его жадность часто играла с ними злую шутку. Как можно было доверить такое сокровище человеку, который уже не раз был пойман на мелких кражах и наёбках?

Когда Димка потянулся к деньгам, я тут же вторглась:

– Дима, это не наше!

Но вместо понимания я натолкнулась на глухую стену его упрямства: Дима резко повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнуло недоумение.

– А ты бы что сделала на моём месте? Оставила бы всё это?

– Это не наши деньги, Дим, – произнесла немного тише, чем хотела, всё ещё стараясь сохранить спокойствие. Димка был очень жадным, и его жадность пробуждала во мне внутренние протесты. – Ты серьёзно собираешься это взять?

– Господи, блядь!.. Почему ты такая зануда, Эля? Это же шанс! – выпалил он. – Это и конопля, и пивко, и погашенный кредит. Ну, сама подумай!

Но я лишь ощутила, как по моей спине пробежал холод. "Шанс"… для кого? Я вспомнила слова Паши о том, что он устал от жизни, и как он говорил о своих планах на будущее, о том, как мечтал об изменениях. Но самым главным в моей памяти были его слова о том, чтобы наша дружба осталась неразрушимой даже после его смерти.

– Мы не можем просто взять и уволочь деньги, Дима! Это не честно!

– А кто тут говорил о честности? – фыркнул он. – Паша мёртв, значит, всё это можно взять!

Я ощутила, как злость закипает во мне. Я часто не могла понять, как Сорока может быть таким циничным.

– Ты не понимаешь, – произнесла я, стараясь сдерживать эмоции. – От них нужно избавиться. Пашка об этом нас просил! Совсем забыл?

Но Димка был неумолим:

– Паши больше нет, Эля! Сколько мне ещё раз повторять? Не нуди, как моя бабушка! И потом, ты ведь не хочешь быть убогой всю жизнь? А там, судя по количеству пачек, явно в районе сотки. Почему ты не воспользуешься такой халявой, которая выпадает лишь раз в жизни?

– Потому что, если добыча легко ловится, значит, в спину дышит хищник. Об этом ты не подумал, миллионер?

– Ерунда, Элечка! – он закатил глаза. – Нахуя нам делать то, что он хотел, если мы можем жить, как нормальные люди?

Я почувствовала, как что-то щемит в груди.

– Нет! – резко ответила я, и сердце моё замирало. – Мы по-прежнему остаёмся друзьями, и не можем предать его память ради этих бумажек. Это же последняя воля Паши. Надо сжечь их, как он просил!

– Пфф!.. У тебя что, совести нет? – Сорока засмеялся, поднимая контейнер выше. – Посмотри, сколько здесь!.. Не трои, очень тебя прошу.

– Отдай мне это! – запротестовала я, резко потянувшись к контейнеру. Но настойчивый Сорока крепко сжимал его в руках, собираясь уже вытянуть крышку. В одно мгновение я бросилась к нему, пытаясь уже силой отнять эту злосчастную коробочку.

– Э!.. Ёбу дала? – резко произнёс он, ухватив меня за запястье.

– Эгоист хуев! – выкрикнула вдруг я, стараясь выбраться из хватки. – Ты всё только о себе думаешь. Отпусти… Мы же с Пашей к тебе по-человечески относились… Я же всё ещё с тобой, а ты!..

– Да какая, нахуй, разница, что хотел Паша! – закричал Димка, не сдерживаясь. – Это деньги, Эля! Их можно потратить, вложить в будущее! Мозги включай, совестливая ты дура! И о будущем думай! Вон оно перед тобой! А ты, сука, всё во что-то суёшь своё…

Его слова пробурили мне душу. Это было слишком. Тогда я, не в силах сдержаться, отвесила ему пощёчину, звук от которой раздался как выстрел. Секунда тишины, затем он резко толкнул меня, и я, не удержавшись, упала на пол. Боль от удара была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри.

– К-как может близкий человек так легко отвернуться от памяти друга ради этих в-в-вшивых денег? – еле слышно промычала я.

Слёзы, как горячие капли, потекли по щекам, и я, вскинувшись с пола, пулей бросилась в соседнюю комнату, оставляя Диму наедине с этим ебучим контейнером, который вдруг стал символом нашего разлада.

Заперев дверь на защёлку, я тут же прыгнула на кровать и спрятала лицо в подушку, которая ловила мои слёзы, превращаясь в спасительный островок тишины и мягкости. В сердце бушевала буря – ни эти бабки, ни эта соль не стоили той искренности, которую мы когда-то разделяли с Сорокой. В своей голове гремел только один вопрос: как он может так легко забыть о друге?

– Эля! Открой! – позвал гад снаружи, дробя по дверям кулаками. – Мы можем решить это, давай просто поговорим!

– Да пошёл ты! – громко отозвалась я, не желая разговаривать.

– Да ладно тебе, не дуйся ты так! Ну извини… Извини, пожалуйста. Но и ты пойми, что кошелёк наш худ и беден. В войну живём, Элечка! Сама же знаешь! Ну! – и он тщетно задёргал дверной ручкой.

Я проснулась посреди ночи, которая настигла довольно неожиданно, погружая квартиру во тьму… Но прежняя тишина вокруг, казалось, напомнила о том, что произошло. Однако злоба уже отошла, оставив после себя пустоту и высохшие слёзы на лице, от которых я старательно избавлялась.

Мой взгляд оказался прикован к рабочему столу, заваленному старыми книгами и антикваром. Я встала и подошла ближе, наблюдая, как пыль от макулатуры кружится в свете настольной лампы. В потёмках было трудно найти выключатель, но я справилась. Ура…

А книги-то ещё советской печати, ровно сложенные тетради, тоскующие по вниманию старые журналы – всё это казалось мне чем-то знакомым и одновременно чужим. Положение вещей в моей жизни казалось неустойчивым: Сорока оставил меня с головной болью, и теперь я искала утешение в этих пожелтевших страницах, которые, казалось, хранили множество тайн. Я глубоко вздохнула и, машинально раздвинув книги, оказалась перед папкой с заголовком, будто призывом: "Дружба с дьяволом". Папка лежала в общей куче, как будто тоже ждала своего часа. Словно призыв из другого мира, она заинтриговала меня. А дизайн обложки с изображением повешенной плюшевой овечки на фоне ярко-оранжевого заката заставил меня усмехнуться горькой усмешкой. Снизу этого рисунка была другая надпись – "Чернуха эпохи цифрового века". Этакий заголовок, который всколыхнул во мне бурю мыслей. Я сразу вспомнила, как Паша любил обсуждать, как технологии отнимают у людей человеческое взаимодействие, превращая их в жалкую имитацию человека разумного с монитором вместо головы, и проводами вместо позвоночника.

– Что же это за "чернуха эпохи цифрового века"? – подумала я, открывая первую страницу и улавливая знакомый почерк.

Каждое аккуратно оформленное слово как будто отзывалось в душе, заставляя вспомнить о Диме и наших тёрках. Почему я вообще переживаю о том, чем он занимается? Он ведь сам должен понимать, что эти купюрки у него всё равно отожмут. В этом весь Димон! Он всегда шёл за лёгкими деньгами: продажа колёс и травы, азартные игры… Бывали и безобидные приключения, но каждый раз что-то шло не так. И этот балда, как обычно, оставался ни с чем.

Касаемо этой папки, меня посетило чувство, что она могла принадлежать Паше. Вернее, Паша является непосредственным автором сей рукописи. Чудно, если это правда. Он оставил после себя нечто большее, чем бабло или наркоту. Я не удержалась и принялась листать страницы, погружаясь в текст, который, как мне показалось, был открытием самого Хитрука. Мой эмоциональный кризис постепенно утихал, и мысли о вчерашней перепалке стали казаться не такими важными. Что может быть лучше, чем хорошее чтение для успокоения души?

ПЭДДИ И КАРИ

На небольшом каменном обрыве, что находился неподалёку от кукурузной поляны, намертво стоял полосатый столб… Вернее, трёхэтажная башня высотой около двенадцати метров. Стороны нижнего этажа, представляющего собой четырехугольник, были обращены к четырём сторонам света.

Второй этаж – восьмигранная башня. Её стороны были ориентированы по направлению восьми главных ветров. Третий этаж – фонарь. Он имел круглую форму. Его венчал купол с установленной на нём статуей Посейдона, бога морей. Фонарь усиливался целой системой металлических зеркал, чтобы мореплаватели могли видеть его из далека.

А недалеко, там, где волны с невероятной скоростью бились о скалы, стоял дом, построенный, по-видимому, из берёзы, поскольку древесина была белой. А на втором этаже, где должна быть спальня, горел свет, и, судя по громким звукам, там разворачивалась очередная семейная баталия.

В этом доме постоянно что-то происходило: от, казалось бы, безобидных скандалов до чего-то похуже. Это мать начинала очередной бунт: она частенько скандалила, пыталась прогнуть под себя всю свою семейку и вообще вела себя как последняя шалава. Всю жизнь.

Зовут её Наташкой, а точнее Натальей Юрьевной. Она – женщина авторитарная, когда-то была большим начальником на производстве, руководила сотнями людей. Дома выйти из роли не могла. Или не хотела. Она выгнала мужа, тихого неудачника и пьяницу, когда детям не исполнилось трёх лет. Она строго запретила с ними общаться, да и он не сильно настаивал. Посему дети не знают и не помнят своего отца. И мама всегда занимала главное место в их жизни.

Детей, кстати, двое. Мальчик и девочка. Мальчика звать Ильёй, а девочку – Светой. Детишки ходили по струнке, всё время боясь что-то не так сделать или сказать. В любом случае мама находила повод для недовольства. Женщина полностью руководила жизнью своих чад: выбирала кружки и секции, книги и фильмы, друзей и подруг, школу. Без согласия мамы они боялись сделать лишний шаг.

– Мама, открой! – доносился визжащий голос Светы из шкафа.

Мать крушила всё на своём пути, швырялась вещами. Её чувства были равны чувствам разгневанного Зевса, стрелявшего своими молниями во всё и во всех. И раз первая жертва была заточена в шкафу, то другая скрывалась среди перевёрнутой мебели. Женщина обчёсывала каждый уголок, дабы найти пацана, который кочевал из угла в угол.

– Что?! Не нравится жить с мамой? – кричала Наташка. – А вы думаете, мне просто? Мне просто жить с такими сопляками, как вы?!

Она перевернула мусорное ведёрко.

– Ублюдки! Такие же, как и ваш отец! Обиженный алкоголик! Слабак!

Кухонный стол улетел в окно.

На этаже было довольно тихо, если не считать громкие шаги Юрьевны по разбросанным вещам. И только маленькая девочка этажом ниже кричала изо всех сил, стучалась в запертые двери и умоляла, чтобы её выпустили.

– ЗАТКНИСЬ! – завопила женщина.

Но плач Светы только усиливался. С самого рождения она боялась темноты, и сейчас она окутывала её крошечное тело. Сорвав поиски, Наташа спустилась на первый этаж и подошла к бушующему шкафу.

– Ну что ты так кричишь? Всё хорошо! – женщина понизила тон, открыла двери и взяла на руки плачущую дочь. – Мама сегодня просто устала, но ты не пугайся…

Девочка наивно кивнула. Судя по её виду, можно было сказать, что мать изрядно постаралась над новым имиджем дочери: сломанные очки свисали с её глаз, а голова была уже почти лысой. На ней было платье чёрного цвета с белым окровавленным воротником и пуговицами.

Но Наташка вновь загорелась гневом, схватила Свету за шею и с дьявольским воплем стала выпытывать у неё местонахождение брата. Поскольку убедительного ответа от девочки сейчас не получить, мать со всей силы швырнула Свету обратно в шкаф и так сильно захлопнула дверцы, что те с треском повалились.

Мгновенно поднявшись на второй этаж, Юрьевна снова начала крушить всё вокруг до тех пор, пока пустая банка не прилетела ей в голову.

– Сука! – женщина скорчила сердитое лицо и в отчаянии, спотыкаясь о препятствия, рванула к источнику провокации – к двери, которая тут же закрылась.

Взявшись за дверную ручку, она безуспешно попыталась открыть дверь. К её счастью, поблизости лежали огромные медицинские ножницы, которыми та и принялась выламывать ручку.

– Вылезай, сволочь! – заводилась мать. – До тебя-то я точно доберусь!..

Дверь рушилась с каждым треском, пока полностью не поддалась усилиям Юрьевны. Только Наташка переступила порог, тут же почувствовала запах гари. Он исходил из уголка комнаты, куда на первый взгляд не проникал свет. Там же слышался звук тления бумаги.

Стены были покрыты разными устрашающими надписями, написанными цветными карандашами и фломастерами. Пройдя ещё несколько метров, мамка увидела, как пламя быстро превращает обои в пепел, а комнату в эпицентр хаоса. Воздух был горячий, всё пылало. Женщина не выдержала удушающего запаха гари и закричала, как больная шизофренией.

Нужно было найти и включить систему пожаротушения в доме, но безмозглая мать додумалась до этого в самый последний момент. В коридоре местами горели лампочки, был полумрак. Но Наташа смогла безболезненно спуститься на первый этаж, где наткнулась на станцию подачи воды. Чтобы система сработала, необходимо было включить пару заслонок и подать воду. Только система была сломана либо мебелью, либо кем-то намеренно.

– ТВАРИ! – вновь заорала мать.

Услышав толчок, доносившийся из шкафа, где сидела её напуганная дочь, Юрьевна резко повернула голову в его сторону и оскалила зубы. Однако, дойдя до шкафа, она пришла в ужас, когда поняла, что в нём никого не оказалось. Это можно было списать на свалившиеся от удара двери, но на удивление, они были целы и невредимы!

Громкий шум сломанной системы вывел мать из раздумий, и она взорвалась от раздражающего и продолжительного звука, которое это устройство издавало уже долгое время. Она подбежала к системе и пнула её, но это стало для неё самой глупой ошибкой: из систем пожаротушения брызнула ржавая вода. Горящий второй этаж превратился в груду обгоревшей мебели, грязи и пепла, смешанных с водой. Всё это с огромной силой покатилось вниз по лестнице. Наташа, доведённая до первобытного ужаса от факта, что её вот-вот раздавит целая куча тяжёлого хлама, даже не пыталась пошевелиться. Инстинкт самосохранения будто вылетел со всеми её криками, заставившими содрогнутся стены.

БАЦ!

Весь мебельный мусор, скопившийся от воды, с невероятной силой налетел на женщину. Большая часть хлама разместилась в прихожей, а другая вывалилась за дверь. На улицу.

Сквозь тучи вышел рассвет. Маяк вдалеке продолжал освещать море своими прожекторами. А из соседнего дома, из окон которого каплями лилась вода, больше не исходило ни шума, ни криков. Очень странно, что там затихло совершенно всё.

Если зайти внутрь, на первом этаже, где под сильным напором воды скопилась большая часть мебели, стоял крест, а на нём распятая Наталья Юрьевна, неуравновешенная мамаша.

У подножия распятия лежала гора мебели, облитая неизвестной жидкостью. Света стояла рядом, внимательно изучая жалкий, обескураженный и изуродованный вид мамаши.

По этажу пронёсся огонёк, а вместе с огоньком застучали дождевые ботиночки, которые окончили свой путь у горы, где стоял крест. Илья гневно взглянул на мать, тихо стонавшую от боли, затем перевёл свой ставший задумчивым взгляд на Свету, видимо, ожидая подтверждения своих дальнейших действий.

– Отныне я отрекаюсь ото всех твоих дел в моей жизни, – заговорил мальчик. – Я актом своей воли и силой, данной мне Всевышним, навсегда закрываю для тебя эти двери. Я указываю тебе, во имя Отца, больше не прикасаться к твоей греховной плоти, ибо я был очищен кровью Его. Аминь.

Илья поднёс свечу к доскам, и они вспыхнули ярким пламенем. Мать орала от боли, выпуская наружу всех своих демонов, что прибывали с ней всю её никчёмную и ненужную жизнь.

Детишки с радостью наблюдали за страданиями собственной матери: женщина дёргалась, кричала и молила о помощи. Но кто мог ей сейчас помочь? Тем более в такое невероятное зрелище…

СЛЕДСТВИЕ

За полуоткрытой дверью кабинета следователя виднелся отчётливый силуэт молодого парня, неподвижно сидевшего за столом и безжизненным взглядом смотрящего в пол. Юноша выглядел до жути болезненно: его блеклое лицо было покрыто синяками, а на руках сквозь бинты видны всевозможные ссадины и засохшая кровь.

Рядом с подростком сидел полицейский, который постоянно следил за временем на своих наручных часах и терпеливо кого-то ждал. Через полторы минуты дверь резко распахнулась, и в кабинет вошёл мужчина средних лет, на форме которого красовались погоны с различными наградами. Полицейский тут же оживился, радостно вскочил на ноги и поспешил встречать своего коллегу.

– Эдуард Антонович! – произносит сотрудник, протягивая руку.

– Филипп Гаврилович! – самодовольно ухмыляясь, Эдуард Антонович пожал руку в ответ.

– Эдик, чего так долго? Мы с нашим "другом", – Филипп кинул взгляд на юношу, – устали тебя ждать. А он-то тем более! С той самой минуты он не проронил ни единого слова. Сидит и пялит в одну точку. Мне даже страшно представить, что он там себе надумывает.

Коллеги дружно рассмеялись.

– Да ладно тебе, Филь! Не наговаривай такое про него. С виду мальчик хороший, сразу видно. Значит, допросим сегодня безболезненно! – следователь перевёл взгляд на парня. – Правда?

Но тот ничего не ответил.

– М-да, – Эдуард Антонович скорчил безнадёжное выражение лица и поправил галстук. – Ты был прав, это будет проблематично.

– Ещё бы! У них там целая семейка “прибитых”. Его мамашу, которая, кстати, училкой в той школе работала, пару лет назад привлекали к уголовной. Отмазалась же, потаскушка… Вот только его кореш вчера колени ей отстрелил. Ты прикинь!

Услышав последние слова, вены на висках парнишки вздулись, и он сердито сжал пальцы в кулаки. Но сотрудники этого не заметили, продолжая дружно переговариваться.

– Да, зрелище не из приятных, но с этим ничего не поделаешь. Около полудня у моей двери появятся свидетели вчерашнего происшествия, и их нужно будет допросить. Потом съездить на объект, осмотреть место преступления, потом поговорить с журналюгами… И только тогда я могу считать свою неблагодарную работу на сегодня выполненной!

– Вот же нам всем угораздило заниматься хер пойми чем… – тяжело вздохнул Филипп Гаврилович.

– А что поделать? – Эдуард поддержал возмущение коллеги и посмотрел на настенные часы. – Ладно, выполняй свой долг, а я тут уже сам. Ах да, отдельная благодарность за то, что прикрыл!