- -
- 100%
- +
Император
Император сидел на веранде и смотрел через окно на свой двор. По двору ходили Императорские петухи. Гордые, с живым наглым взглядом они рассматривали небо, если бы оно было из бумаги, петухи бы его давно проткнули – на столь острый взгляд был у этих разноцветных птиц.
А по небу плыли облака. И эти облака отражались во хмуром взгляде петухов, облака в зрачках петухов, как один кусочек одного мира отражается в ином. Как луч луны проникающий на дно колодца, касаясь глубины становится не отьемлемлимой частью другой вселенной.
На скотном дворе были еще лошади. Их взгляд был нагл, и он не был направлен в небо, все лошади, как одна углублялись в землю. К корням, к истине. Лошадям не нужно было небо, не нужен был космос, не нужно было отражаться в другом верхнем мире, они были привязаны к земле, к плугу, к труду. К физическому изнурительному труду, и даже сейчас во время отдыха, им незачем было смотреть на небо, лошади знали кто их мать, кто их кормит и поит.
Так же на скотном дворе были собаки, как старые так и молодые. И взгляды у собак были разные. И смотрели они на разные вещи. Каждая по своему. Но все без исключения любили своего отца Императора.
Но самые странные были на скотном дворе люди. Их взгляд был пуст, он не отражал ничего. Не злости, не любви, не огня, не смерти. Люди бродили из стороны в сторону, собирая камни, чтобы ими кидать в друг друга. Они были глупы, что бы понять что это пустая трата времени, да и понимать им было не зачем.
А Император перечеркнул старую картинку в блокноте, оторвал и дунул. Заискрилось, ожила. Появились новые краски. Император рассмеялся и растаял в этой палитре, как сахар в чае. Остался только мертвый глаз в небе.
***
«Порой рыбу от мяса отделяет только стук жизненных колес»
Эссе N 8
Товарищ Радужный стоял за баррикадой и смотрел в бинокль на расстекающее со всех сторон, бескрайнее, русское поле. Поле было изрыто, изранено революцией. Белые кроты капашились где-то вблизи, с ружьями- лопатами на перевес. Белые кроты готовили что-то грандиозное, хитрое, подлое.
Радужный про себя ухмыльнулся «а когда было иначе? ». Казалось война шла не год, а век. А поле затягивало своей обноженностью, своей всеобъемлющей сущностью. «а когда было иначе? – да никогда».
Солнце село за горизонт, казалось выгорело как пламя спички. Где-то в подземке челкал печатной машинкой слепой машинист, заката – не было. А машинист все щелкал, челкал, печатал буквы, а заката не было.
За чаем, за малиной, слепой машинист рассказывал Радужному, как сам в былые времена бил врагов на право и налево, когда у него еще было зрение- и закат тогда тоже был.
Радужной только ухмылялся, красной ухмылкой, да молча опрокидывал в себя кружки чая.
В землянке машиниста было комфортно. Тепло. Горела старая печка, убивая злые дрова, по средине стол, около стола лавка а на столе печатная машинка, на которой машинист челкал. Выгорала лампочка посредине, умирая от собственной энергии. Все дышало умеренным комфортом, так необходимым творческому человеку.
– А какой он закат? – вдруг после долгого молчания заговорил слепой машинист – вот ты, можешь себя представить закат сейчас? В этой землянке, глубоко в земле?
Товарища Радужного вопрос смутил. Лоб напрягся обнажив глубокие морщины, глаза засверкали от работы головы. Рот приоткрылся, но тут же закрылся. Товарищ Радужный не знал.
– А я – видел – продолжил машинист – мне сам Император письма слал, а я видел и читал. А как ответил на письма – так Император меня зрения решил…
Радужный молча кивнул, хотя ничего не понимал в словах машиниста.
– Решил не за то что ответил – а за то что осознал. И тут закат и закрылся… Начался рассвет и революция. И много работы…
– Кроты- заговорил вдруг Радужный и тут же осекся. Говорить с машинистом о кротах было бессмысленно, так как он очевидно другую революцию имел ввиду. Но все же продолжил – Кроты что-то замышляют. На левой фронте говорят, что они хотят очернить священные писания.
Машинист ушел в себя. Закрыл свой красные, слезившиеся гноем мертвые глаза, и начал сопеть, как старый больной пес. Радужный испугался. Хотел было уже уйти, но машинист вдруг вышел из этого состояния. И медленно, подойдя к печатной машинке, вытащил лист на котором был напечатано какое-то письмо. Оно было изжевано временем, но в нем еще был стиль, и слова были весьма разборчивы.
Радужный, не спеша, и почти не напрягаясь начал читать. Но по процессу времени написанное привадило его в шоковое состояние. Прочел, и посмотрел на машиниста осоловелыми глазами.
– И это все?
– Да – безразлично ответил машинист.
Где-то в теле Радужного еще булькал чай, но мысли отдавали звучным эхом шока в голове.
–Значит, победа? – изумленно спросил через какое-то время Радужный.
–Значит, победа- так же равнодушно ответил машинист
– Что-то мне от этого совершенно не радостно – пожаловался товарищ
Машинист кивнул, высоко запрокинув свою голову …
Баррикада лопнула:все покрылось инеем и тишиной. Все вокруг онемело, замолчало навсегда. Только русское поле, пело своими колосьями, какую-то странную потустороннюю песню. Бывший Товарищ Радужный шел по полю, утопая в внешнем беззвучии, он шел на свет костров за горизонтом. Бывший Товарищ Радужный шел к бывшему Павшему Императору, который снова был жив…
Он знает. Император выслушает его. Уставшего, больного, голодного солдата. Услышит и даст хлеб и надежду. Бывшего солдата, бывшего Товарища, он выслушает и даст опору. Он не может иначе ведь он добр и всемогущ. А главное добр. И всемогуще добр.
Разговор с Учителем
Когда мы сидели двое в акациях белого гороха – я и мой учитель, у нас пошла речь о человеческом сознании. «Вся правда в том, что человеческое сознание давно не факел» «А что же тогда?» «Человеческое сознание это нейролептик, заставляющий видеть в акациях белого гороха – акации белого гороха и ничего более. То есть на самом то деле мы можем увидеть ВСЕ, только нам этого не надо, мы обескуражены самоочевидностью. Ничто не делает….» Тут мой учитель прервался, поскольку из его рта появилось предупреждение «Следующая информация платная». Я бросил в его спинной нерв пени, и учитель снова звонкой каплей молочного улуна продолжил говорить….
«04.10.22»
Поколение подземка
Леша принадлежал к поколению, которое напрочь не знало что- такое закаты и рассветы, поколению подземка. Люди покинули землю и недавно обосновались под землей, и вот родилось новое поколение молодых людей воспитанных на подземных ценностях. Это поколение, разболтанных сорванцов, которые не знают что такое свет в любом смысле этого слова. И Леша тоже не знает. Бедные, молодые люди- печально говорит взрослое поколение- у них нет совершенно моральных ценностей- и они правы, какие моральные ценности могут быть у детей подземелья.
Каждый вечер Леша, как и все дети, расчищал торф, и грузил уголь, а днем развлекался с друзьями по несчастью или спал. Леша не любил подземку и хотел узнать верхний мир
Лучший друг Леши Рома был крепышем, со стальным взглядом. Они вместе ходили ловить червяков, которых в подземелье было пруд пруди.
– А знаешь- сказал ему однажды Рома- почему старшее поколение нас так не любит?
Леша помотал головой.
– Потому что мы Солнца не видели- ответил обрадованный незнанием Леши Рома, как ученик, который выучил лучше урок своего соседа по парте.
Леша мотнул головой. – Не знаю ничего про это- сказал он
– Зато я знаю- ответил Рома. На том разговор и кончился.
Жизнь в подземелье была скучна, и шла медленным тягучем чередом. Дни летели, ребята становились все старше.
– А давай пока не кто не видит, на солнце посмотрим- предложил однажды Леша.
– Не- из подземки высовываться я не буду- опроверг идею Рома. – Мне не интересен верхний мир, не хочу быть как они, наше прошлое поколение. На то мы и дети подземелья, чтобы оставаться в подземелье.
– Я с тобой не согласен- лишь пробубнил Леша.
Однажды Леша проснулся, и понял что больше так не может. Он начал думать, анализировать ситуацию и пришел к такому выводу, либо сегодня, либо больше никогда. Он встал, осмотрелся, и начал раздвигать лопатой стены подземелья. Вот одна трещинка, вот вторая- и вот уже третья. Верхний мир начал наползать, и солнце просачиваться внутрь. День бил во всю. Поток солнца захлестнул Лешу с головой, и вдруг он заметил, что скользит по стенам подземелья, как луч.
Он боялся проснутся, но все же ущипнул себя. Нет. Это была явь. Вот летит, несясь благодаря солнечному потоку, обгоняя все ветра. Вот он летит в небо, и замирает точкой на небосводе. Леша стал звездой выбравшейся из подземелья навсегда.
Немой
В начале было Слово. Слово упало на землю и рассыпалось на смерть. За пасухой, за сметанным рассветом озарил слепой целый мир своим культурным кодом. Не хотя мы начали жить.
Вот в таком мире и проживал немой. Иные еще называли его немтырем. Почему родился такой человек никто не знал. Почему он ошпарился на молоке, почему забыл свою маму?
Из груди вырвалось и иное значение. Оболочка янтарных каштанов вспыхнуло вдруг на шеи. Все лицо покрылось язвами
1
Я ошпарил свой язык, но мне не было больно, я слышал звон капельницы и догадался что скоро проснусь. Мне снова захотелось начать писать что то важное и большое. Просто функцией, расколом, миражом. Я искал абсолют во всем. В каждом сне мне слышались шаги Бога. Мне чуялась паутина смысла даже в самом красивом лице. И без сомнения я стал другом немого.
Мы встретились на базарной площаде. И сразу понял что он это он, и он признал меня. Так мы вошли на Эверест вместе.
2
Когда мне оторвало руку на войне, я сошел с ума (хотя эти процессы начинались еще раньше, на много раньше) Так получилось что я родился сумасшедшим. И тогда я поставил на свой ум гири зацикленности, без всяких врачей. Я отказался от языка как от функций мыслепревращения. Ночь окутало мое и без того гнилое сердце.
Моя дочь, верующая в то что однажды я стану потоком разучилась говорить вскоре след за своим любимым сумашедшим отцом. Пропасть в которую мы спускались вела из шестиконечной звезды в панцирь бессмертного.
Бессмертие стало панцирем для тех кто боится придти к себе. Так мы вошли на Эверест вместе.
3
Когда человек пишет исключительно для себя, а не для того чтобы кто-то прочитал и воспринял, то он не имеет права быть собой. Такой вот парадокс художественного текста. Если же и не вышел из меня концептуалист, то признаюсь в самом страшном грехе своем, разложившим меня на куски как личность, этот грех и есть нечто иное как художество. И чтобы искупить этот грех надо подружиться с немым, ибо живой всегда тянется к звезде, как ребенок к янтарному черепу куклы…
4
А что может ответить кукла своему мучителю? Как пустышке, лишенной воли и всех признаков жизни научиться говорить? И останется ли оно в таком случае само собой?
5
Любо дорого глядеть как немые чистят картофель! Желтый, белый, но парадоксально при этом грязный картофель. Как уверенно эти тихие мертвые люди держат нож! Как спокойно они вычищают катышки. Но один человек умеющий говорить не способен на подобное, уверяю вас, милые мои, случайные читатели! Дорогие читатели, если у Вас появилась возможность самолично наблюдать подобные сцены, знайте что это и есть абсолют. Подобно кожуре которая слетает из под пера поэта, благородного и приятного, так и быт лишает человек думать не ограниченно
Ибо человек, который любит считать и комбинировать звезды не может быть инвалидом!
Якоб Хлебски
го звали Якоб Хлебски. И занятие, которое он выбрал – класть асфальт.
У него не было возраста. У него были сильные загорелые плечи и тяжелый взгляд.
Волосы Якоба были цвета черного. Нос римский.
Хлебски его не настоящая фамилия. Настоящая фамилия – N
Каждый день без выходных он клал плитку асфальта, и пот градом лил с его лба под палящим огненным светилом.
На перерыв Хлебски уходил только вечером. Когда темнело. Его досуг заключался в потягивании пива Батт.
Жил Якоб в доме на колесах. И между людьми нашего города назывался бродягой.
2.
В его фургоне не было мебели. Только кушетка и холодильник, который набивался холодным пивом и рыбой с каждой получки.
3.
Хлебски не любил говорить с людьми. За всю жизнь в нашем городе очевидцы слышали его голос лишь пару раз. При этом отмечалось, что голос был сиплый и грубый.
4.
Продавцы в киоске, что продавали пиво называли Якоба бесспрезорником.
Смотрели сурово, хотя в душе и уважали за тяжелою работу, которую он выполнял в нашем городе.
5.
Можно было часами наблюдать, как Якоб усталый и грязный поттягивает пиво из своей бутылки. Медленные, неторопливые глотки наполняли тишину ночной улицы.
Он становился частью бутылки, принимая ее жизнь к себе в желудок.
6.
Жизнь текла своим чередом: люди ходили по асфальту вымощенному Якобом. Топтали каблуками его пот. Люди ходили по асфальту с офиса домой по вымощенной дороге. Старели.
Якоб же казалось не старел. На лице так и не появилось ни одной морчщины. С каждым годом пил он больше, и досуги его становились продолжительнее.
Но морщин от пьянства, как не странно не появлялось. Лишь реденькая седина- появилась у него через четыре год. А еще через год по воскресеньям он уже не выходил класть асфальт. У Якоба появился выходной. Он закрывался в своем фургоне, и лежа на неудобной кушетке, смотрел в потолок, осозновая что это его небо.
7.
И вот, что хотелось бы сказать. Я улышал голос Якоба Хлебски однажды: и могу уверить каждого- это голос который сидит в каждом из нас. Голос пота и бессконечного пути от конца к началу и по кругу.
Поезда
Валентина стояла на вокзале и наблюдала за поездами. Поезда были ее друзья, она чувствовала их своей душой, всем сердцем, понимала как им трудно но ничем не могла помочь. А поезда уезжали и приезжали, люди с большими авоськами высаживались в город, пыхтя и покачиваясь после большой дороги. Валентина любила наблюдать за людьми, но не понимала их, ее были ближе и понятнее поезда. Можно сказать, что Валентина сама была таким поездом, идущая в путь от одной бесконечности к другой.
В ее планах было построить самой поезд, она собирала детали. И вот ей остался один гвоздь, и она знает где ее найти. Последний гвоздь в ее уме, но чтобы до него добраться нужны, нужны годы медитации и работы в лесу, чтобы гвоздь образовался материально.
Я это знаю, потому что люблю Валентину, я ее тень и защищаю ее. Валентина не знает что я живая, она наивно полагает, что я всего лишь отражение солнечного света. Наивная девочка! Даже если так, то почему я не могу быть живой как она? Странные эти люди, я их тоже не понимаю. Это нас роднит с Валентиной, разница лишь в том, что я в отличие нее не человек, а тень и имею право на недоверие к людям, когда она человек, просто другая, особенная, но она недолжна быть одинокой, у нее должны быть друзья, а она только что и делает что днями наблюдает за поездами. Когда Валентина соберет поезд, она поднесет его в жертву своему Богу Гречневой Каше, сожжет. Сожжет все что делала пять лет, и это правильно нужно уничтожать мосты, стирать свои следы в Вечности. Поскольку ее нет, ничто не вечно, а стараться оставлять следы лишь утопать в бессмысленной надежде на другую жизнь, люди просто этого не осознают.
Гречневая Каша, Бог, старый дедушка стоял на платформе. Валентина подбежала к нему, обняла.
– Ну, что ты. Как ты тут?
–Все хорошо, остался один гвоздь и твой подарок будет готов.
– Ты очень старательная. Я в тебя верю. У тебя все получится. – сказал он и расстаял у нее на глазах, как прошлогодний снег, образовав крохотную лужицу.
Валентина осмотрелась и поняла надо идти домой.
Как дом на колесах Якоба Хлебски взлетел
Проснулся Якоб от сильного шума. Открыл глаза, прищурился, поднялся со своей старой кушетки, и приоткрыл окно. Свежий воздух ударил ему в голову. Испугавшись от тут же захлопнул окно. Его дом на колесах взлетел в небо. Он снова приблизился к окну, но сразу отшатнулся. Якоб Хлебски стал потным, больше всего он боялся потерять почву из под ног. И вот потерял, для него этот неожиданный взлет был равен падению.
Якоб зажался в угол. Ему было страшно. Он приставил, как внизу копошаться люди, маленькие точки, он не думал о них. Ему было просто страшно. Он просидел в углу добрый час.
Но все же осмелев, он направился к холодильнику, достал пиво и выпил сжадность всю бутылку разом, затем вторую, третью, четвертую, пятую, шестую, седьмую, восьмую. Все.
Он выпил последнее пиво, что было в холодильнике. И снова зажался в угол.
Через час он осознал свое положение, по прежнему тресясь от страха, он поднялся с пола, обошел угол и сел на кушетку. Потолок, его небо, остался таким как прежде, а вот стены побелели. На цыпочках он подошел к двери и приоткрыл ее. Потянуло воздухом и Якоб увидел, что дом уже не летит. Он застыл в воздухе. Якоб осмелел, и посмотрел вниз. Там не было города. Не было видно даже земли. Якоб почувствовал зов мочевого пузыря, все таки восемь бутылок пива, снял штаны, и начал мочеиспускание, направив струю вниз. Струя мочи лилась и застывала в облоках. Якоба позабавило это. Он натянул штаны и задумался. Но ему было очень страшно, и он опять зажался в угол.
Ночью дом на колесах Якоба приземлился. Но, куда? Якоб приоткрыл дверь. Он щурил глаза. Была ночь. Луна освещала дома за бугром. Якоб вернулся в свой город.
Он перекрестился, и сказал: " Слава облокам, завтра на работу, я жив и больше мне ничего не надо, спасибо Господи". Он сел на свою старую кушетку и сам не заметил, как уснул.
Лифт из дома 21
Он был хорошим человеком. Во всяком случае: хорошим директором, хорошим мужем, хорошим отцом, может быть он не дотягивал до гениального писателя, до интересного рассказчика, но злости на мир в нем не было ни грамм, а это, знаете ли, большая редкость для творцов.
Сейчас уже он наполовину сед, наполовину степенен, его ураган мыслей давно улегся в ритм бытовой реальности, он уже не мечтает о лаврах властителя сердец.
На писательство его вдохновляло многое: вкусное кофе, радуга после ливня, подземные черви. Он писал каждый день.
Еще в двадцать один год когда он только-только взял в руке перо он четко разграничил : Писатели делятся на два вида: кто своим стилем убивают так называемую объективную реальность, создавая миражи, оптические иллюзии, водя читателя в шаманский транс, в гипноз, и те кто бьют в лоб, указывая на мерзкие проявление объективности, впрочем, не забывая и указать о прекрасных свойствах окружающего мира. И он решил сочетать себе все несочитаемое, быть не уловимым логическими путями.
Один из первых его литературных опытов был маленький рассказик «Лифт из дома 21», отрывок которого мой приятель и разрешил поместить по старой дружбе в эту колонку. Автор было на момент написания девятнадцать, он был прыщав, бросил колледж, устремив свой взор на мир художественной действительности, разорвав все свои тонкие нити с шумом поколения нулевых (своего поколения), и обратился к слову напрямую. Пусть же этот текст будет хорошим слабительным для всех рационалистов и моралистов.
П. Я
Фрагмент из раннего литературного опыта моего друга
…. Кто-то вызвал меня: заработали рычаги, и сила давления, направила меня вверх. Я летел как горький горевестник, сливаясь с шумом в ушах, в загаженных легких машинным маслом.
Это была девочка из сто восьмой квартиры, хрупкая как несозревший еще бутон розы, она собиралась в школу, за ее плечами был большой темно синий портфель. Но я знал ее тайну: каждый вечер в тайне от всех она курит опиум на вписке друга, когда я говорю в тайне от всех, я имею ввиду в тайне от себя в том числе.
Она высокопарным шагом входит в мою кабину и нажимает вниз. «ШААААААААААААААААААА» – мягкое приземление, спасибо принцесса, парашют раскрылся во время, хорошо отзаниматься. (Интересная девица – ничего не скажешь, только что она прячет под юбкой??)
Тут же на кнопку жмакают толстые пальцы студента Родиона, чуть ли не Раскольникова, но нет. Далеко, нет. Если этот Родион и способен на преступление, то это будет лишь не уступка старухе место в троллейбусе. Его лицо напоминает арбуз, настолько оно пронизано юношеской энергией и харизмой, на губах пушок, «пенка», как говорят на местном диалекте, в глазах огонь. Он проходит громко шаркая ногами в мою кабину. Чирк – 12 – ый.
ШААААААААААААААААА – ТЫДЫЩ, мы на месте. Приехали. Он понимающее кивает в мою сторону и уходит.
И снова: меня зовут! На сей раз Ксения Петровна, из пятнадцатой. «Подруга дней моих суровых», сурьезная женщина. Для своего восемьдесят одного года выглядит молодо, на семьдесят.
«Ну вот, Иван Иваныч» – с присвистом выговаривает старуха «опять какой-то недобрый человек вывел нервной рукой в твоей кабине- душе недоброе, нервное слово. Как ты вообще такое позволяешь? А? Ах да, я забыла ты и сказать и ответить ничего не можешь, кто в тебя войдет того ты и примешь, что тебе дадут то ты и съешь, бедный, ты бедный…»
Ну не такой уж я и бедный, дорогая Ксения Петровна! У меня есть мозг, я могу иметь стимул жить. Да в меня срут и ссут маргиналы, да подростки уродуют стены моей кабины, да лепят жевачки, да засоряют полы банками от пива, да выламывают кнопки – но это мой народ, как бы «они» не желали моей смерти я должен служить и защищать их до конца. Ибо это моя программа – перевозить людей.
……
На мгновение, я начинаю видеть жизнь глазами стрекозы, залетевшей на секунду в мою кабину. Насекомое стремиться к свету. Садиться на наполовину сломанную лампочку, которая светит в центре моей «нервной системы»
Стрекоза видит мир таким какой он и есть. Красным, пурпурным, словно в огне. Мир действительно в огне, я тоже это вижу. Стрекозе тепло. Мне тоже тепло. Скоро должен прийти механик, моя вторая надежда, и я тоже полечу! Он откроет мои внутренности, избавит меня от требухи, которой наполняли с самого рождения добрые, и ни очень добрые люди, высвободит от сора и научит дышать, так как дышат киты.
Стрекоза потирает лапки, уверенно посматривая на плакаты реклам висящих на моих стенах. Роллы и пицца, фитнес, домашний кинотеатр, парикмахерская, педикюр – маникюр, все это пестрит, горит в моей железной оболочке, калеча поверхность, но не затрагиваю корку мозга.
Мой мозг – магнит. Он тянется к свету, притягивая как железо, собой к себе тьму. Мой мозг плещет электрическими импульсами, мой мозг макет, карта, но душа здание, реальность.
Пока я лифт – я на поверхности, но вот я слышу гулкие шаги по коридору, кашель, сальный смех, идут, идут.
Это двое в кожаных куртках. Они заходят в меня и нажимают цокольный этаж.
На этом представленный моим другом фрагмент обрывается.
«6. 12. 19 9:44»
Новая земля
В полупустом зале кинотеатра шел фильм. О небе. Это был необычный фильм, потому что он был с одной стороны черно- белый, но при этом, о небе. Но это не было немое кино, время от времени раздавался свист прыжков парашютистов, или треск пленки, или облака шумели своими листьями.