Змеиные Сны. Книга Вторая - Круг Эннеады.

Благодарность

Прежде всего Хочу выразить огромную благодарность девушке по имени Гелия, из страны снежных котов. (Не знаю ее настоящих имен, возможно часть из них покрыта какой-то тайной, под этим именем она ко мне проявилась, и я ее даже ни разу не видел).

Во-первых, она вдохновляла и подбадривала меня всю дорогу подобно Музе. И в ответ я не мог провести ни дня без строчки, и вот, книга готова. Во-вторых, предложила отредактировать книгу, за что я ей безмерно благодарен. И теперь я могу не опасаться, что там все написано как-то не так. По-видимому, у нее есть и другие таланты, но я о них не знаю.

Невкратис

Ночь прошла спокойно. Северный ветер впрягся в наши паруса и уверенно тащил нас на Юг, корабль, легонько поскрипывая от настойчивых порывов ветра, скользил по чёрной глади.

На второй день мы обогнули побережье Карии и оставили за кормой Родос. Неделя прошла в размеренном ритме корабельной жизни, и к полудню девятого дня на горизонте показались силуэты других судов — греческие, финикийские, египетские. По мере приближения к дельте Нила море оживало: здесь пересекались пути купцов со всего света.

Утром вдалеке показались первые дельтовые острова, заросшие камышом. Вода стала мутнее, а над ней то там, то тут, появлялись стаи белых птиц.

— Невкратис, — сказал Матан, кивая на огоньки, что вспыхивали на горизонте. — Там нас ждёт земля Египта.

— Привет тебе, страна сфинксов и пирамид, ароматных благовоний и масел, красоты и женского изящества, источник величайшей мудрости, поднимающейся к нам из глубины многих тысячелетий! — торжественно произнес Шварценблюм.

Мы вошли в устье широкой речной протоки, и вскоре, в нежных лучах восходящего солнца, на горизонте, выросли стены Невкратиса. Они казались необычными после греческих городов: ниже, толще, больше похожие на земляные, хотя обложенные камнем. За стенами поднимались деревянные мачты и крыши складов, а выше всех возвышался храм, белевший в утреннем свете.

— Вот он, Невкратис, — сказал Матан с оттенком уважения. — Египетский город для чужеземцев. Здесь у каждого народа — свой квартал, свои храмы и свои законы.

Дымка утреннего тумана вдоль берега растаяла, и чем ближе мы подходили, тем яснее становилось, что перед нами не тихий торговый город, живущий размеренной жизнью, а огромный военный лагерь, похожий на потревоженный муравейник.

Пришвартовавшись у пристани, мы осторожно сошли на берег и огляделись вокруг. Толпы наёмников в разношёрстных доспехах толкались плечами: греки с круглыми щитами, фракийцы с тяжелыми топорами, критяне с изогнутыми тесаками. Кто-то уже напился до бесчувствия и валялся на досках причала, кто-то азартно бросал кости на крышку амфоры, споря о завтрашней добыче.

Пристани были забиты до предела. Среди амфор с вином и тюков с зерном громоздились связки копий, щиты, горы стрел. Кузнецы прямо на берегу разводили костры и били по раскалённому железу, приводя в порядок помятые доспехи и щиты, звон их молотов перемежался с криками погонщиков и гомоном толпы.

Драка неожиданно вспыхнула у самых сходней: два финикийца насмерть сцепились из-за женщины-рабыни, и их с трудом разняли копейщики фараоновой стражи. Тем пришлось провести небольшое воспитательное мероприятие, пустив в ход кулаки, древка копий и тяжелые шиты.

— Невкратис, — передразнил Матан Шварценблюма с мрачной усмешкой. — Город-ворота в страну мудрости, изящества, красавиц и сфинксов? Что-то не похоже. Это сейчас больше напоминает логово разбойников.

Мы осторожно пробирались вдоль причала, стараясь не попасть ненароком в какую-нибудь пьяную драку, ведь нам предстояло отгадывать загадки Вселенной и спасать Мир, а не ввязываться в эти безобразия.

Нас заметили почти сразу. К нам двинулась фигура — человек в медном панцире, с копьём в руке и обветренным лицом.

— Новые? — спросил он на грубом греческом. — Откуда?

— Из Милета, — ответили мы.

— Отлично! Фараон платит звонким золотом. Две луны похода — и мы разобьем нубийцев и вернёмся богатыми. Пойдем со мной, не пожалеете, вон там записывают ко мне в лохос, скажите, что Герон принял вас в свой отряд.

Он ткнул копьём в сторону ближайшей площади, где толпа наёмников жадно окружала писцов, вписывавших имена в длинные списки. Там звенели монеты, раздавались обещания и присяги, и казалось, будто весь Невкратис дышит только этим: войной, блеском золота и надеждой на удачу.

Я почувствовал, как взгляды десятков людей упали на нас: одни с интересом, другие с хищным прищуром. В этом городе чужак не мог остаться незамеченным.

Фалес тихо сказал мне:

— Здесь не думают о смысле. Здесь думают о золоте. И если мы хотим пройти дальше, нам надо немедленно отсюда выбраться, давай пойдем записываться и незаметно сбежим.

Но едва мы тронулись с места, как к нам шагнул другой человек — высокий, плечистый, в синей хламиде с золотой фибулой на плече. На боку у него висел длинный меч, а в руке он держал кубок, из которого при каждом его шаге хлестало вино.

— Не слушайте его, — сказал он, указывая на первого вербовщика. — Этот пес тянет людей в поход, а сам ни разу не видел настоящей войны.

Толпа загудела, кто-то кивнул, кто-то засмеялся.

— А я, — продолжал он, поднимая кубок, — служил в Сирии, где стены городов выше мачт, а копья врагов сыплются, как дождь. Я прошёл через это и вернулся живым, с золотом и славой. Я знаю, как вести людей в бой. Со мной вы не будете рубленым мясом, а воинами, которые вернутся героями.

Он расправил плечи, и наёмники вокруг одобрительно загудели. Некоторые уже потянулись ближе к нему, отталкивая плечами людей первого вербовщика.

Тот, побагровев, шагнул вперёд:

— Лжец! Сирия осталась позади, а что ты знаешь о пустынях Нубии у истоков Нила! Там пустыня и смерть! И кто поведёт вас — пьянчужка с кубком? С ним вы погибнете!

Второй рассмеялся, плеснув вином на доски причала:

— Смерть ждёт тех, кто идёт за дураком! Я же знаю, как добыть победу даже в проклятой пустыне. Кто со мной — тот вернётся под солнцем славы!

Толпа гудела, как встревоженный улей. Первый вербовщик по имени Герон, почувствовав, что симпатия толпы перетекает к сопернику, резко развернулся и ткнул наконечником копья в нашу сторону:

— Вот, смотрите! Свежие, крепкие. Милетяне! С ними мы выступим завтра и сокрушим нубийцев, и вернемся с мешками полными золота, каждый принесет столько, сколько сможет унести!

Плечистый наёмник в синей тунике хмыкнул.

— А ты, часом, не врёшь про золото? — сказал он. — Больно уж это похоже на сказки. Кто тебе сказал, что в Нубии его раздают мешками?

Первый хитро прищурился.

— А скажи-ка мне, — медленно проговорил он, — как по-египетски будет «золото»? Вот если захочешь спросить египтянина: «друг, где золото?» — каким словом ты начнёшь?

Плечистый замялся.

— Не знаю я египетского. Да и больно надо. Зато меч и копьё держу крепко — этого достаточно.

— А вот и нет, — ухмыльнулся первый. — Золото по-египетски — нуб. Понял теперь, что значит Нубия? Страна золота. Там его не ищут — его гребут. Нужно только знать, где копать. Но где уж тебе — ты ведь языка не знаешь.

Толпа снова загудела, но стало ясно: здесь решает не только сила руки — здесь впервые проявилась сила слова, и слово это — золото, ещё даже не показавшись из песка, уже взбудоражило толпу, как пчел, почувствовавших запах меда.

Второй резко обернулся, качнув кубком так, что вино снова пролилось.

— Милетяне? — громко переспросил он. — Эти люди достойны не болтуна, играющего словами, а командира, прошедшего Сирию! Сколько твоих бойцов вернулось живыми, скажи?

Толпа загудела, кто-то выкрикнул: «Правду говорит!», кто-то зашипел в ответ.

Герон покраснел, шагнул ближе и рявкнул:

— Молчи, пьяница! Эти идут со мной. Фараон велел набирать лучших, и я первый их заметил!

Он резко повернулся к толпе, указывая на нас:

— Скажите, под чьим знаменем они пойдут? Под моим или его?

Десятки глаз жадно смотрели на нас, словно мы уже не люди, а трофей, приз, за который дерутся.

— Решайте! — крикнул второй, глядя прямо на меня. — Кому вы доверите свою жизнь: мне, ветерану, или этому неучу, что ведёт вас в смерть?

Толпа гудела, как потревоженный улей. Кто-то смеялся, кто-то скандировал имя первого вербовщика, другие подхватывали имя второго. Одни махали кубками, разливая вино, другие уже ставили ставки: «Эти трое — к Герону!» — «Нет, к Гераклиту, у него рука твёрже!»

На нас смотрели десятки глаз, но не как на людей, а как на приз — словно мы были козлами на рынке. Толпа потихоньку вбирала в себя энергию спорщиков, умножала ее и приходила в веселое настроение, требующее для разрядки что-нибудь учудить.

— Друзья, — сказал Фалес, призывая вербовщиков проявить разум, — у нас есть письмо из Милета, — показывая свиток с печатью города, — и мы едем ко двору фараона с важным известием, не останавливайте нас.

— Письмо с Печатью Милета, — развязно произнес Гераклит, откидывая синюю хламиду и протягивая руку, — давай сюда, я его для вас сохраню. У меня оно будет целее.

Но тут раздался громкий, насмешливый голос, неожиданно разрядивший атмосферу:

— Кого я вижу, ну вот вы и попались, голубчики! Эти люди пойдут не на войну, а в тюрьму — они мои должники!

Мы обернулись: через толпу проталкивался Харакс, тот самый, которого мы встретили в море — всё такой же нахальный, с хитрой ухмылкой и золотой серьгой в ухе, шрам через все лицо уже начал заживать и придавал ему особый, мужественный шарм. За ним, распихивая плечами наёмников, шли Ксанф и ещё двое его дружков. У Ксанфа на поясе болтался короткий меч, а в руках — дубина, явно не для красоты.

Харакс вытащил из-за пазухи помятый пожелтевший свиток папируса и, размахивая им в воздухе так, чтобы было видно всем, громко крикнул:

— Я разыскиваю этих проходимцев уже два месяца! Вот бумага от судьи, она дает мне право хватать их и тащить в суд. И не вздумайте противиться! — выкрикнул он, обращаясь к нам. — А не то я призову стражников фараона, и поверьте, это лишь отяготит вашу участь. Советую меня не злить, весь Египет знает, что Харакса лучше обходить стороной, а связываться со мной – это верная смерть! Да какие из них воины, вы что, слепые? Эти трое взяли у меня шесть бочек вина и еще парочку расписных глиняных кувшинов и смылись, не уплатив! Какой, к чёрту, поход, какие нубийцы — пусть сперва долги отдадут или пойдут грести на галеры!

— Эй! — закричал первый вербовщик, багровея. — Убирайся, пьянчужка, пока тебя самого не вписали в списки и не отправили в цепях в Мемфис!

— В цепях? — Харакс изобразил испуг, тут же отпил из кубка и прыснул смехом. — В цепях держат рабов, а я — уважаемый человек! Может, я кому-то должен денег, или морда моя кому-то не нравится? — Он обвёл толпу наглым взглядом, — Не стесняйся, выходи! Кто смелый?

Харакс вальяжно махнул рукой, и за его спиной выстроились два десятка карийцев в полной боевой оснастке, ребята держали себя сдержанно, даже скромно, но что-то в их виде, в той непринужденности, с которой они несли на себе броню, размеренности и слаженности их движений, продуманности и точности дистанции, которую они держали, подсказывало знатоку, что это совсем не те ребята, с которыми стоит связываться.

Толпа замолкла. Имя Харакса мало кому было знакомо, но держался он так уверенно, а карийцы выглядели так опасно, что все невольно отступили. Вербовщики переглянулись и, сплюнув, бросили:

— Пусть эти проходимцы получат по заслугам.

Харакс, не теряя момента, схватил Фалеса за локоть, подтолкнул меня и шепнул:

— Двигай ногами, философ. Не хлопай клювом.

Мы быстрым шагом выскользнули из кольца. Ксанф и его дружки прикрывали спину.

— Быстрее, — бросил Харакс, — пока эти идиоты не передумали. Во-первых, их много, а во-вторых, просто по-человечески жаль дураков.

Фалес оглянулся на толпу и на спорщиков:

— Видишь? — сказал он. — Они ещё не вышли в поход, а золото уже в мешках. Вспомни об этом, когда усомнишься в силе слова.

Мы свернули в узкий переулок, оставив позади крики и звон оружия. Когда шум гавани затих, Харакс остановился, и ухмыльнулся:

— Ну что, должники, теперь вы можете меня отблагодарить, я ведь, как и ты, Матан, тоже ничего не делаю даром, работа у меня такая. Ты же не маленький, и я не должен тебе объяснять, что ты попал в кампанию нехороших людей, а я тебя из этого дерьма вызволил.

— Первым делом угости нас, пойди с ребятами к кораблю, выкати им еще три бочки того вина, оно оказалось совсем недурным, - Харакс, довольный своей выходкой, вытер пот со лба, вытянул из-за пояса флягу, сделал глоток и передал Ксанфу. Тот не спеша отхлебнул, потом бросил на нас тяжёлый испытывающий взгляд и сказал:

— Но это не все, есть у меня к тебе еще одно дельце. Вечером мы принесем тебе кое-что на корабль, небольшой груз, этому никак нельзя оставаться в Египте, потому что египтяне ищут его днём и ночью. Если они поймают — нам конец. Но если мы успеем — у нас будет золото, много золота.

Шварценблюм хмуро спросил:

— И что за груз?

Харакс ухмыльнулся, прищурившись, и его голос стал тягучим, почти заговорщицким: — Груз из святая святых. Скажу одно: если египтяне узнают, что он в ваших руках — вам лучше самим броситься в Нил.

Фалес нахмурился:

— Значит, это связано с храмами

Харакс только подмигнул:

— А вот это, философ, ты узнаешь позже. Пока решите: идёте с нами или остаётесь беззащитными. В Невкратисе чужаки без друзей долго не живут.

— Передвигаться по Египту с этим нельзя, – размышлял вслух Матан, – если вы действительно принесете этот ужас на мой корабль, я отплываю в ту же минуту и плыву в Шикмону, там я, под покровом ночи, под полом своего дома рою яму глубиной в 10 локтей и никому об этом не рассказываю, и сам забываю об этом навсегда. Я вспомню об ужасном мешке, только если кто-то из вас придет его забрать.

– Я заеду к тебе в Шикмону, как вернемся из похода. Кстати, прикупи еще этого вина, — сказал Харакс, — я заеду к тебе за ним, когда вернусь из Нубии с золотишком, куплю себе запас в погреб, считай, я теперь твой постоянный покупатель. Ты же пригласишь меня погостить у тебя денек? Да ты не бойся, в честной кампании я всегда веду себя честно. Объяснить, откуда такая привычка? – Он указал в сторону карийцев. – Каждый из этих ребят, стоит десяти, но у них один маленький пунктик, они понимают только честный разговор, если кто-то их обманет – он больше не жилец.

— А как ты узнал, что мы оказались в беде? — спросил Матан.

— Сижу это, значит, я и отдыхаю, - ответил Харакс, - слышу шум, ну, думаю, эка невидаль, здесь по сто раз на дню то шум, то мордобой. Но что-то меня словно толкает в зад, иди, говорит и посмотри, что-то там неладно. Ну, я наспех взял копье, сказал ребятам приготовиться на всякий случай и пошел, смотрю, а тут вы попали к этим жуликам в лапы. Держись с нами, потом расскажешь, каким ветром тебя сюда занесло.

— Мы направляемся в Фивы, в Долину Царей. Боги загадали нам загадку и приказали явиться в Храм Хатшепсут, и мы повинуемся. Если ты хочешь, чтобы я увез из Египта твой мешок, ты должен будешь помочь моим друзьям добраться туда.

Харакс прищурился, ухмылка с его лица почти исчезла.

— В Долину Царей? — протянул он медленно. — Это уже не мордобой в кабаке. Это не близко. Там обитают совсем иные силы и просто так туда не попасть, место охраняется особыми стражами фараона.

— Достаточно, чтобы ты помог им добраться до Фив, к храмам тебя все равно не пустят, дальше они дойдут сами. Сделаешь?

Харакс пожал плечами:

— А чего тут мудрить, поход против нубийцев уже гремит по всему Египту, и половина наёмников поднимаются вверх по Нилу. Нам одна дорога – на Юг, так что нам не миновать ни Мемфиса, ни Фив. Просто теперь у меня в отряде будет не сто пять, а сто восемь человек, на три больше. А там посмотрим, до храма как-нибудь доберемся.

Фалес кивнул:

— Этого вполне достаточно.

Мы остались на ночлег у костра Харакса и его карийцев, сомнительно, чтобы во всем Невкратисе этой ночью можно было бы найти более надежное и безопасное место.

Карийцы разделились на пять групп, каждая из которых сидела у своего костра. В принципе, вполне логично, так формируются все армии с начала времен, в роте Харакса было пять взводов.

Огонь потрескивал, бросая отблески на лица воинов. Они сидели в кольце, коротко переговариваясь на своём грубом наречии. У колена каждого лежал овальный щит, обтянутый толстой кожей и украшенный выжженными знаками — у одного это был крылатый бык, у другого — птица с высоко вздёрнутым носом, у третьего — змея, свернувшаяся в кольцо. В центре щитов блестели бронзовые умбоны со следами множества ударов. Рядом лежали изогнутые махайры, напоминающие огромные тяжелые тесаки сантиметров в 60 длиной. К махайрам добавлялись длинные копья с зазубренными наконечниками, с помощью которых они были вбиты в землю рядом с ногой.

Панцири их были просты — кожаные, но с бронзовыми накладками, потемневшими от солнца и времени. На плечах висели нашитые бляшки из меди, поблескивающие в свете костра. Шлемы лежали рядом: кожаные колпаки с бронзовыми пластинами и высокими гребнями, украшенными перьями.

Фалес, сидевший рядом со мной, неожиданно нарушил молчание и тихо сказал:

— Египет — это удивительная страна, прикасающаяся своим прошлым к вечности. Храмы ее хранят величайшую мудрость. Но только сто лет назад эллины смогли приобщиться к ней. Хотите знать, как это произошло и как возник Невкратис?

Карийцы с интересом повернули головы и некоторые из них кивнули.

— Итак, слушайте, я расскажу вам то, что узнал, когда был в Мемфисе

Двенадцать царей правили страной Египтом справедливо и верно соблюдали свой договор;

но однажды, когда они приносили жертву в храме Птаха и хотели в последний день праздника совершить возлияние, верховный жрец по ошибке подал им вместо двенадцати золотых жертвенных чаш, в которых обычно совершалось возлияние, только одиннадцать. Тогда последний царь Псамметих, так как у него не было чаши, снял с головы медный шлем и протянул его для возлияния. Все цари носили тогда медные шлемы, и они были в это время у них на головах. Псамметих, однако, протянул свой шлем без всякого коварного умысла, а другие заметили поступок Псамметиха и вспомнили предсказание оракула о том, что совершивший возлияние из медной чаши будет царствовать над всем Египтом. Так вот, вспомнив об этом, они все же решили не лишать жизни Псамметиха, так как после допроса нашли, что он совершил это неумышленно. Тем не менее они постановили лишить его большей части владений и изгнать в прибрежную [низменную] область страны, запретив общение с остальным Египтом.

А этому Псамметиху уже прежде однажды пришлось бежать от эфиопского царя Сабака, который убил его отца Неко. Сам он спасся тогда бегством в Сирию. Когда затем эфиопский царь, побуждаемый сновидением, удалился [из Египта], египтяне, жители Саисской области, вернули Псамметиха назад. Теперь, уже будучи царем, Псамметиху вторично пришлось бежать в прибрежную низменность от одиннадцати царей из-за шлема. Почувствовав себя тяжко оскорбленным, Псамметих задумал отомстить своим гонителям. Он вопросил оракул Латоны в городе Буто, где находится самое правдивое прорицалище в Египте, и получил ответ: «Отмщенье придет с моря, когда на помощь явятся медные люди». А Псамметих ни за что не хотел поверить, что спасение ему принесут медные люди. Через некоторое время, однако, ионян и карийцев, которые занимались морским разбоем, случайно занесло ветрами в Египет. Они высадились на берег в своих медных доспехах, и один египтянин, никогда прежде не видавший людей в медных доспехах, прибыл к Псамметиху в прибрежную низменность с вестью, что медные люди пришли с моря и разоряют поля. Царь же понял, что сбывается прорицание оракула, вступил в дружбу с ионянами и карийцами, и великими посулами ему удалось склонить их поступить к нему на службу наемниками. А когда он склонил их, то со своими египетскими сторонниками и с помощью этих наемников свергнул других царей.

Ионянам же и карийцам, которые помогли ему [вступить на престол], Псамметих пожаловал участки земли для поселения друг против друга на обоих берегах Нила. Эти поселения назывались станами. Земли эти царь пожаловал им и, кроме того, все остальное по обещанию. Он передал им даже египетских юношей на обучение эллинскому языку. Эти египтяне — предки теперешних толмачей в Египте. А ионяне и карийцы долгое время жили в этой области. Она лежит по направлению к морю немного выше города Бубастиса, у так называемого Пелусийского устья Нила.

Так-то Псамметих стал царем Египта.

Карийцы слушали молча, кто-то сидел, сосредоточенно закрыв глаза, кто-то жевал хлеб, глядя в пламя. Но в их молчаливой сдержанности было нечто, что сразу отличало их от крикливых и пьяных толп наёмников в порту: здесь сидели люди, пережившие десятки боёв и знавшие цену жизни, они впитывали в себя энергию окружающего, зная, что она им вскоре понадобится. И если я ненароком ловил взгляд одного из них, этого взгляда хватало, чтобы понять: с ними лучше быть рядом, чем напротив.

—«Город забытой чаши», - промолвил я, - интересно, эту чашу потом нашли? Такая мелочь, а сколько всего из-за нее произошло.

Фалес поднял на меня глаза и улыбнулся своей лёгкой, почти детской улыбкой:

— Ты думаешь об утерянной чаше, но не о руке, что подняла шлем. Сама чаша — всего лишь вещица из золота. Смысл в поступке. Историю изменила не вещь, а действие.

Шварценблюм возразил:

— Я думаю, чаша была тоже важна. В душе Псамметиха уже было все необходимое, потенциал, чтобы стать царем обоих Египтов, но пропавшая чаша привела к тому, что потенциал проявился. Без этого у Псамметиха не появилось бы намерения. Но вы оба в чем-то правы, историю изменили и пропавшая чаша, и поступок Псамметиха. Вино давно испарилось, цари давно умерли, чаша, если она где-то цела, всё ещё хранит их тени. Но здесь стоит город, в котором мы сейчас сидим у костра!

Харакс рассмеялся, подбросил в костёр щепку и добавил:

— Ну, теперь всё ясно. Надо нам тоже обзавестись медными шлемами. Как только увижу жреца с кубками, я свой первым суну — и стану фараоном. И знаете, что я тогда сделаю, — не унимался Харакс, — первым указом я велю убрать из Египта всех мудрецов, от вас уже голова болит.

Карийцы хмыкнули. Один, помоложе, прыснул в кулак. Даже Шварценблюм позволил себе улыбку.

— Ну что же, — сказал Ксанф, — перед сном нужно доделать кое-какие делишки. Матан отплывает сегодня ночью, мне нужен десяток человек, чтобы сопроводить нас до корабля. Кто пойдёт?

Десять карийцев встали с насиженных мест у огня. Без лишних слов они накинули на плечи кожаные панцири, повесили на бок изогнутые тесаки, подняли с земли свои щиты и длинные копья. Мы тоже поднялись, чтобы проводить Матана.

Ксанф поднял с земли мешок из грубой льняной ткани и перебросил через плечо. Что-то металлическое таинственно позвякивало внутри — то мелодично, то резко, то глухо.

Мы пошли к пристани. Ночь была тёмной, а воздух прохладным, с реки дул ветерок, смешанный с влажным запахом камыша и речной воды. Костры вдоль берега отражались в чёрной воде, и эти отражения дрожали, будто вечная река сомневалась, стоит ли принимать всерьез все это нахлынувшее воинство.

Карийцы шагали молча, шурша кожаными ремнями и постукивая древками копий. Иногда, в короткой паузе между шагами, звякал мешок в руках Ксанфа, и каждый раз этот звук резал тишину, как нож.

Я заметил, как Шварценблюм шёл чуть позади, хмурясь и поглядывая на мешок, когда из него раздавался очередной звон. Он не произнёс ни слова, только несколько раз провёл пальцами по виску, словно пытался поймать ускользающую мысль.