Анатомия обмана

Глава 1

Одна улица, всего одна улица… У меня получится.

Собираю волю в кулак и заставляю себя бежать дальше. Я не могу опоздать. Если он уже уехал, я пропала. Всё пропало. Всё будет напрасным…

Поворачиваю в нужный переулок, едва не угодив под колёса отечественного автомобиля.

Хочу высказать водителю всё, что думаю о нём и о езде ночью без фар, но меня опережают.

– Девушка! Вы что? Вы как? – идентифицирую голос как крайне взволнованный. Мужчина. Не больше сорока лет.

– Какого хрена?! – всё же восклицаю я, спеша отойти от капота.

– Папа, а мы скоро? – слышу детский голос в салоне машины и несколько раз выдыхаю.

– Подожди, золото. У вас что-то случилось? Нужна помощь?

Я поправлю капюшон на голове и искренне произношу:

– Простите. Уезжайте, пожалуйста. Со мной всё хорошо.

Разворачиваюсь и бегу дальше.

Ошибка номер один: я только что напоролась на свидетеля и отвергла помощь.

Сколько ещё я совершу этих ошибок, прежде чем дойду до намеченной цели?

Рука адски дёргает. Не удивлюсь, если у меня перелом. Стараюсь бежать, придерживая себя за плечо, чтоб меньше беспокоить плечевой сустав и предплечье. Мысли несутся галопом. Адреналин бурлит.

«Давай, Аня, давай!» – мысленно подбадриваю себя, бросая своё тело вперёд снова и снова.

Вдалеке слышится стихающий звук мотора. Любитель отечественного автопрома не просто уехал – скрылся.

Здесь не должно быть камер, но я всё равно переживаю. Я не должна была ошибиться так быстро, не добравшись до пункта назначения.

Лёгкие горят огнём.

Останавливаюсь за два дома до нужного. Оглядываюсь.

Никого.

Он не мог ещё уехать. Я не могла опоздать.

Забыв о травме, касаюсь лба, задевая переносицу. Боль острой иголкой впивается в мозг, вызывая настоящие слёзы.

– Твою же мать… – стиснув зубы, ругаю саму себя, притопывая на месте.

Слышится тихий скрежет и механический звук. Я знаю, что это пришли в движение автоматические, плохо отрегулированные ворота. Им уже три года как нужно нормальное обслуживание и осмотр специалиста.

Сердце в груди замирает.

Пора.

Снимаю с головы капюшон и двигаюсь в сторону до боли знакомого дома. Перед глазами дрожит плохо асфальтированная дорога. Кровь стучит в ушах так громко, что, мне кажется, я перестаю слышать любые другие звуки.

Вдох. Выдох. Только вперёд.

Вижу выезжаю со двора Хонду. Ещё три года назад я в ней целовалась с любовью всей своей жизни. Помню как сейчас. Швы на сердце всё ещё ноют, но сейчас это не имеет никакого значения.

Моя игра – мои правила.

Наконец-то я попадаю под свет автомобильных фар. Не теряюсь. Судорожно всхлипываю так, что, должно быть, слышно в соседнем районе, и шарахаюсь с дороги. Под чей-то забор.

Смотрю под ноги, прислушиваясь к доносящийся звукам.

Щелчок двери. Топот тяжёлых ботинок. Перепуганный и взволнованный голос у меня за плечом:

– Девушка, вы в порядке?

Паника бьёт по разуму. Жёстко. Наотмашь.

Это не тот голос!

Медленно оборачиваюсь, не переставая всхлипывать, и демонстрирую всё своё "красивое" лицо.

Мне терять нечего. Я не должна пасовать. Ни за что!

– О боже…

Расчёт освещённости был удачным. Он прекрасно видит меня – видит то, что ему нужно видеть. Не стану записывать ошибкой номер два тот факт, что мне за светом фар не видно его самого. Я и не должна его видеть. На его месте должен был быть другой.

– Аня?

Я даже не знаю, кто из нас в шоке больше. Я, которая собиралась прыгать под колёса его отцу, а встретила любовь всей своей жизни, или он – увидев меня почти три года спустя в таком виде.

Не могу говорить. Все системы слетают в одно мгновение. В голове рой вопросов. Почему он вернулся? Почему за рулём папиной машины? Почему… именно сейчас?!

Напоминаю себе, что есть вещи важнее любви.

Киваю, позволяя сильным рукам обхватить свои плечи.

Макс держит их так крепко, что я, не в силах больше сдерживаться, стону от боли и морщусь.

Кажется, у меня всё же перелом.

– Больно? Больно, Аня? Где ещё болит?

Он пытается увести меня в сторону машины, но я буквально спотыкаюсь на каждом шагу. Будто ноги лучше меня знают, что продолжи я свой путь, дорога назад будет сожжена и обращена в пепел.

– Ты не можешь говорить? Что-то с челюстью? – не унимается мой бывший. – Сейчас я тебя усажу в машину и вызову скорую. Сейчас… сейчас… – он бормочет что-то ещё, но я его не слышу.

Наружу вырываются самые настоящие рыдания и истеричные всхлипы. Я не плачу – кричу от боли и рухнувших надежд, стыда и отголосков памяти. Мне тошно, что я должна пройти этот этап с ним. Тошно, что он меня такую сейчас видит. Тошно, что я снова вынуждена ему не просто лгать, а утопить во лжи, заставить жить ложью и быть её огромной частью.

…это должен был быть не он.

Не могу заставить себя сесть в машину. Очень совестливая и порядочная девочка внутри меня протестует и рыдает вместе со мной.

Не могу решиться. Не могу!

– Папа! Папа! Отец!!! – Макс орёт, отчего в соседнем доме, в тёмном окне загорается свет.

Не удивлюсь, если он перебудит своим криком тех, кого не разбудила своей истерикой я.

– Аня, ты можешь стоять? Милая, ну ты хоть на машину облокотись. – он бережно держит меня за талию и кричит мне это в лицо.

Я правда не могу ничего с собой поделать. Стоит ему убрать руки, как я заваливаюсь то вбок, то вперёд.

Дрожь сотрясает тело. В голове всё смешалось – чёрное и белое, плохое и хорошее. Перед глазами пелена слёз и сизого тумана.

Решившись, я шагаю в пропасть, что разверзлась у меня под ногами:

– Отчим… – шепчу окровавленными губами. – Там сестра…

– Что? Что ты сказала? – он не услышал. Или сделал вид, что не услышал.

– Сестра с отчимом. – повторяю громче, слыша приближающиеся шаги.

– Это ещё что такое?! – ревёт голос Николая Петровича. – Что стоишь? Быстро неси её во двор. Нужно умыть и осмотреть. Я скорую вызываю.

Именно таким мне и запомнился отец моего парня – властным, решительным и до жути холодным. И да, именно эту холодность я сегодня планировала обратить себе во благо.

– Ей больно! Я не могу её взять.

– Жмуров он может на выезде вертеть, а девчонку не может! Тьфу ты! Идти можешь, Анют?

Киваю. Делаю первый шаг в объятиях Макса и жмурюсь от сигналов тревоги, раздававшихся у меня в голове.

Я не смогу… С чего я взяла, что у меня всё получится?

Ухожу в себя. Абстрагируюсь от происходящего, пытаясь заглушить тревожную сирену в голове.

Уже поздно. Уже просто поздно. Не могу повернуть назад. Не имею права.

Позволяю себя умыть. Прямо во дворе из садового шланга. Кивком головы указываю на руку и помогаю снять Максиму с себя толстовку.

Я столько раз себе представляла, что он будет моим первым, что однажды разденет меня, прожигая взглядом карих глаз, полных обожания и страсти, а получилось… Вот так, собственно, и получилось.

– Это Валера, да? Твой отчим? Это он с тобой сделал? – задаёт вопрос за вопросом мужчина моей мечты.

Их двор нисколько не изменился. Здесь нет ни сада, ни огорода. Лишь небольшой клочок под мангал и беседку. Всё остальное место на участке занимает двухэтажный дом. Во дворе хорошее освещение, в виде точечных светильников на земле.

Знаю, что Макс сейчас видит меня всю, но не могу заставить себя смотреть ему в глаза.

Он возится с аптечкой и моей рукой, время от времени нервно возвращаясь к лицу и моему многострадальному носу.

– Почему ты молчишь, Ань? У тебя, должно быть, шок… Прости. Просто… он не должен был этого делать! Никто не должен был этого делать.

– Скорая в пути. – из дома выходит Николай Петрович, неся в руках пузатую бутылку с янтарной жидкостью внутри и махровый, клетчатый плед. – Выпей немного. Поможет. Собьёт шок.

Я смотрю на подтянутого и крепкого мужчину, изумляясь тому, что он всё ещё в должности полковника.

Кто же жертве домашнего насилия предлагает выпить? А экспертиза? А кровь на анализ, которая непременно укажет, что я под шафе? Решил содействовать мне по полной, даже не выслушав? Или ещё не в курсе?

– Сестра. – отрицательно качаю головой и игнорирую протянутую бутылку.

– Пап, там Милана… – замерев с окровавленной ватой в руке, Макс смотрит на отца, повернувшись ко мне спиной. – Это Валера. Нужно вызывать наряд.

– Поучи меня ещё, что и когда мне нужно делать. Сидим спокойно, скоро все приедут.

Теряю время. Когда это ещё полиция приедет и скорая? Отчим может проснуться к этому времени.

– Там моя сестра, вы не понимаете? Он может её убить!

Делаю показательный шаг в сторону открытых ворот. Мне всё равно, что накинутый мне на плечи плед падает на землю. Всё равно, что я стою среди двух мужчин, превосходящих меня по возрасту и социальному статусу, в одном лифчике и штанах. Так даже драматичнее, что играет мне на руку.

– Оставайся с ней. Я схожу. И пусть всё-таки выпьет. Ей предстоит долгая ночь… – с некой грустью в голосе отзывается Николай Петрович, наглым образом перехватив меня за болтающийся шнурок на спортивных штанах.

Тут же замираю, глядя вслед удаляющемуся мужчине, и чувствую, как мои плечи накрывают чем-то холодным. Пальцы задерживаются на моих плечах. Обжигают сквозь кожу куртки Макса. Дрожат. Нервируют.

– Как долго… Как долго это продолжается? – звучит нерешительный вопрос.

Я понимаю, к чему он ведёт. Только, кажется, все его слова о любви и прочие комплименты были ненастоящими.

Разве можно бросить любимого человека из-за разницы в возрасте и даже не посчитать, сколько ему сейчас лет?

– Какое это имеет значение, Макс? – хрипло отзываюсь я. – Мы расстались почти три года назад. И да, мне всё ещё нет восемнадцати.

– Я не об этом… Как давно?

– Как давно? Недавно. Как родилась его родная дочь, так и пошло-поехало. Последние годы вот… что-то обострилось.

– И когда мы гуляли? А ты молчала! Почему, Аня? – упрёк в его голосе мне совсем не нравится.

Забываюсь на мгновение. Говорю то, что думаю:

– Мы не гуляли, а встречались. Ходили в кино, кафе, ты провожал меня до дома, мы обсуждали книги, статьи, политику, новинки отечественного кинематографа, целовались и хотели быть друг с другом. Это потом ты с гордым видом объявил меня малолеткой, обиделся и уехал. Пока ты не знал, что мне пятнадцать, всё было хорошо!

Глава 2

Аня… Девчонка с глазами цвета льда, искристыми серо-голубыми озёрами, в которые можно было смотреть вечно.

Я помню день нашего знакомства. Мой приезд к отцу. Наша ссора. И она… Доказывающая старушке соседке, что добыла для неё на рынке последний кусок мяса, и если достопочтенной Нине Васильевне так хочется накрутить фарша и нажарить котлет, то пусть добавит гречки и сделает гречаники, ибо больше в мясном говядины не осталось.

Старушка тогда недовольно ворчала, что понаехали сюда всякие, теперь продукты опять надо по талонам вводить, а она…

– Ты зачем бабушку обижаешь, красавица? – даже не знаю, зачем решил вмешаться в разборки местных.

Стройная фигурка в белом, коротеньком сарафане вздрогнула.

Девчонка обернулась. Дерзкий взгляд впился у меня. Бровь вопросительно изогнулась, вторя движению уголков её губ.

– Ты зачем в чужой разговор лезешь? – ехидно поинтересовалась она. – Или хочешь бабе Нине за мясом съездить, красавец? Так не стесняйся. Поезжай. Я пока старикам хлеб разнесу.

… и понеслось-поехало.

Я сам не заметил, как мы начали пересекаться всё чаще и чаще. Не понял, с какого момента Аня вытеснила все конкурирующие с ней мысли из моей головы. Стала моим объектом интереса. Жить за городом кому-то, может быть, и в радость, но не молоденькой девушке. Не такой, как Аня.

Она… невероятная.

За год я ни разу не усомнился в её адекватности. Не мог даже предположить, что такой хороший, образованный и начитанный собеседник… ребёнок.

Ребёнок! Ну, а как ещё? Пятнадцать лет! Боже, я всё это время ходил под статьёй.

Ничего не выдавало в ней дитя. Работа официанткой в богом забытом придорожном кафе. Забеги по магазинам для пожилых соседей. Эрудированность… Да и будем честны, она и не выглядела на свой возраст. Даже на те семнадцать лет, о которых она обмолвилась лишь однажды, солгав мне при этом. Меня влекло к ней не так, как к остальным. Это не было похотью и страстью. Это было что-то другое, где важнее всего то, что это просто БЫЛО.

Мы и целовались-то всего пару раз… Но…

Кому я лгу? Зачем? Скажи она мне правду, я бы ждал такую, как она, и три года, и пять лет, столько, сколько бы потребовалось. Настолько девчонка забралась мне в мозг и сердце. Но Аня не признавалась до последнего. Даже её шестнадцатый день рождения организовывался под лозунгом – Анюта теперь совершеннолетняя. А на мне теперь клеймо на всю жизнь, что я чуть ли не педофил. И пусть между нами ничего интимного не было, но, кто знает, что могло бы быть, не услышь я впервые это обвинение от её матери.

– Чего скис? – выводит из пучины воспоминаний голос приставленного к нам следователя.

Прохоров отнюдь не горит желанием заниматься такой ерундой, как семейные разборки и домашнее насилие, но против моего отца не попрёшь – явился к нам в больницу как миленький.

– Мы, можно сказать, соседи. – хрипло выдыхаю я, глядя на кабинет гинеколога, куда отвели Аню. – Думаешь, отчим её… – голос надламывается.

– Я вообще не думаю. За меня будут думать факты и заключения специалистов, Максим.

На хера вообще такие люди идут в полицию? Ничего их не волнует и не цепляет… Хотя, наверное, так и должно быть, на всех жалелки и сострадания не хватит.

– …она же сказала, что ни в каких половых связях с отчимом не состояла. Чего ты так напрягся? Ты её вообще видел? Краля, которую вряд ли можно принять за малолетку.

Это Анька краля? С разбитым носом, синяком на скуле и рассечённой верхней губой, не говоря уже обо всём остальном – краля?

– Прохоров, ты бы лучше помолчал, если уж рот о фактах открыл. – стараюсь контролировать злость. – Ей семнадцать лет. Она по закону несовершеннолетняя, а ты сейчас прямым текстом даёшь оправдание мужикам, которых потянет на помоложе, ещё помоложе и ещё.

– А какой закон этим несовершеннолетним даёт право уже в свои пятнадцать бухать и детей рожать? – ухмыляется следователь, переступив с пятки на носок.

Злость подбирается к запредельной отметке.

Мне срать на всех тех, о ком говорит Прохоров. Пусть в пятнадцать, что хотят, то и делают! Они не должны быть шкалой и ориентиром при формировании мнения о подростках. Это всё не об Ане! Она не такая!

– Я попрошу у отца, чтоб тебя заменили. – говорю, сжав в карманах штанов кулаки. Желание врезать этому знатоку жизни в преклонном возрасте настолько велико, что я с трудом себя сдерживаю. – Ты понимаешь, что урод годами избивал своих детей? Если он не присунул несовершеннолетней свой хрен – это не снимает факта насилия. Он должен сесть и чем раньше, тем лучше.

Не знаю, что я мог бы наговорить ещё в порыве бессильной злости, но дверь неожиданно распахнулась.

Пунцовая и перепуганная Аня выглядывает в коридор. Видит меня и прячет взгляд.

«Неужели…» – даже мысленно не могу произнести страшное.

Вижу, как врач за её спиной отрицательно качает головой, и выдыхаю.

Спешу увести её в сторону, с неодобрением провожая взглядом Прохорова в кабинет доктора.

– Всё будет хорошо, Анют. – пытаюсь поддержать всхлипывающую в моих руках девушку. – Он ответит за всё, что тебе сделал. Не плачь. Надо ещё немного потерпеть. Следователь оформит твои показания, и всё. Поедем… – теряюсь. Я понятия не имею, есть ли Ане, куда поехать. – К отцу поедем. Ты отдохнёшь. Выспишься. Эта ночь просто закончится. Будет рассвет… Вот увидишь, он обязательно будет.

***

Николай Петрович был прав – ночь действительно кажется мне бесконечной. Больницы, освидетельствования, показания…

Мне не нравится следователь. Мужчина в возрасте с уставшим взглядом серых глаз и мерзкими усиками нисколько не располагает к себе.

Решаю быть с ним крайне осторожной. Прохоров Виталий Евгеньевич явно не испытывает ко мне тех же чувств, что Макс со своим отцом. Такого не разжалобить.

Меняю ход игры мгновенно:

– Виталий Евгеньевич, я устала. Мне дали столько обезболивающих, что я уже едва понимаю, кто я есть и что я вам говорила. – нагло вру, устало вздохнув.

Я и правда устала – факт. Как и про обезболивающие. Ложь в том, что я всё прекрасно помню и осознаю. Просто не должна, иначе моё состояние вызовет подозрения.

Сбоку раздаётся голос Макса:

– Заключения ты уже получил. Давай мы поедем, а ты на днях подскочишь и всё оформишь? Ну сам видишь, в каком она состоянии.

С трудом сохраняю выражение усталости и равнодушия на лице. Внутри всё замерло в напряжении.

– Видишь ли, Максим, несмотря на то что тебя здесь быть вообще не должно, я прошу заметить, что на днях, как ты говоришь, Поплавская Анна уже будет совершеннолетней. Пусть пишет и говорит. – чешет свои противные усы следователь.

Да, первое мнение ничуть не обманчиво. Такого просто так не проведёшь. Стоит быть настороже.

– Отчим пришёл с рейса, – обесцвеченным голосом докладываю я, – Отметил это дело.

Меня перебивают:

– Зверев Валерий Александрович? Вы о нём говорите?

Внутри вновь всё замирает. Раздражение поднимается смертоносной волной.

– У меня один отчим. – скриплю зубами. – Да, это Зверев Валерий Александрович.

– И?

Мне очень хочется ему врезать. Никогда не испытывала такого огромного желания, побить живого человека. Не то чтобы я испытывала желание, побить мёртвого…

– Поплавская? – давит треклятый Прохоров.

– И наотмечался. Мы поссорились. Он забрал мои деньги. Копилку. Я пришла к нему в комнату…

– Сами пришли в его комнату?

Зуд в ладошках становится невыносимым.

– Это не только его комната, но и моей матери. Спальня. Я забрала свою копилку. Столкнулась с ним в дверях. Он меня толкнул. Я ударилась о стеллаж лицом. Забрал деньги из разбитой копилки. Я попыталась убежать, но он догнал. Ударил по лицу. Я отлетела к дверям. Хотела сбежать. В общем, выбежала из дома, но услышала, как расплакалась Милана. Вернулась, но войти не успела. Он уже стоял на пороге. Стал прогонять. Больше не бил. Сестра не переставала плакать. Я очень за неё беспокоилась. Попыталась пройти в дом, но он не пропустил. Как-то так получилось, что моя рука осталась в дверях, а он… Он закрыл двери… Я убежала. Всё.

– О каких деньгах и копилке речь? – бесцветный, равнодушный голос коснулся сознания.

– Я работаю в придорожном кафе. Официанткой. – пожимаю плечами. – Откладывала на путешествие. Тысяч пятьдесят. Плюс, минус.

– Где хотели бы побывать?

– В Крыму! – против воли повышаю голос.

Нужно успокоиться. Нужно немедленно успокоиться. Я обязана взять себя в руки.

– Патриотично. – ухмыляется следователь, закуривая уже вторую сигарету подряд. – Зверева Елена Максимовна, ваша мать?

Киваю, морщась от едкого дыма крепких сигарет. Его кабинет в райотделе совсем небольшой. На два стола, два шкафа и настенный стеллаж. Окна закрыты. Дышать толком нечем.

– У вас разные фамилии?

Снова киваю. Думаю, это очевидно. Моя мама была Поплавской до замужества, а выйдя замуж за отчима, взяла его фамилию. Её же они и дали сестре – их общей дочери.

– Где она была в то время, когда у вас возник конфликт?

– На работе. Она работает посменно, кассиром в ночном мини-маркете на заправке, около объездной. – прикрыв глаза, отвечаю я.

Наверное, обезболивающее только-только начинает действовать. В сон клонит натуральным образом. Воздействие на сознание столь очевидно, как и сопящий рядом со столом следователя Макс.

– Подобные конфликты с отчимом происходят впервые?

– Нет. – отвечаю, не открывая глаз.

– Какую позицию во время них занимала ваша мать?

– Никакую. – в груди тупой болью отзывается обида. Горечь подкатывает к горлу. – Её никогда не было дома при наших, как вы выражаетесь, конфликтах.

– Но их последствия же…

– Не было никаких существенных последствий. Он впервые вышел из себя настолько. – сонно отвечаю я, опережая полную версию самого вопроса.

– Не могу не спросить, но всё же, была ли Зверева Елена Максимовна осведомлена о том, что происходит в её доме? Вы ей жаловались? Просили деньги на… на что-нибудь?

Усмехаюсь. С шумом сглатываю ком в горле и заставляю себя открыть глаза:

– Вы просто обязаны познакомиться с моей матерью.

Словно по заказу, позади слышится скрип двери.

Озадаченный взгляд усатого становится хмурым:

– Вы по какому вопросу?

Оборачиваюсь медленно, тут же представив лицо под обрушившиеся на меня удары.

– Ты что городишь, дрянь такая?! Когда это Валера вас хоть пальцем тронул?! Сука неблагодарная!

Болезненные вспышки доходят до мозга. Я уже не понимаю, что у меня болит, душа или тело.

Закрываю голову целой рукой и замираю. Удары всё не прекращаются. Краем глаза замечаю метнувшегося в сторону матери Макса.

«Мама… Мамочка, во что же он тебя превратил?» – панические мысли заглушают крики матери.

…как я устала. Скорее бы уже всё это закончилось.

Глава 3

Не понимаю, для чего Прохоров прессует Аню. Это кажется таким мерзким, что с трудом удаётся сдерживать злость.

Я ещё выскажу отцу. Всё выскажу. Кому он поручил это дело?

Слышится скрип двери.

Усилием воли заставляю себя разорвать зрительный контакт с Аниным следователем и перевожу взгляд на дверь.

– Вы по какому вопросу? – он успевает первым.

…а вот и мать года.

Совсем недавно я решил, что я ей благодарен. Ведь именно она тогда швырнула мне обвинение в педофилии в лицо, когда я в очередной раз заехал за Анюткой.

Я почему-то уверил себя, что она невольно оказала мне большую услугу. Эти наши хоть и не интимные, но безусловно романтические, отношения с её дочерью рано или поздно могли бы перейти в горизонтальную плоскость.

Хорош был бы младший лейтенант? Ещё и сын полковника – самого Лядова.

Елена Витальевна прёт напролом. Её безумный взгляд даже не пытается остановиться на мне или Прохорове. Она бросается к дочери так стремительно, что никто из нас не успевает среагировать.

Я и вовсе ожидал совершенно другого. Ждал, что она упадёт на колени перед дочерью. Обнимет её. Как-то утешит, по-матерински. В общем, я ждал слезливую сцену, а получил подлое избиение той, которую я сам же привёз в райотдел, пообещав, что теперь всё будет хорошо.

– Ты что городишь, дрянь такая?! Когда это Валера вас хоть пальцем тронул?! Сука неблагодарная! – взмах женской сумочки и та тут же летит в голову едва успевшей обернуться Аньке.

Женщине этого мало, она лупит собственную дочь по голове, как и чем придётся, пока я как последний кретин впадаю в самый настоящий ступор.

Так ведь не бывает. Так не должно быть. Это её дочь. Она мать. Мать всегда должна быть на стороне своего ребёнка!

Разве нет?

Бросаюсь вперёд, уверенно перехватив холодную руку с сумкой. Пальцы подрагивают, но женщина не спешит разоружаться. Тесню её к дверям, впервые в жизни чувствуя, что, как никогда, близок к тому, чтоб врезать женщине.

Пара подзатыльников. Дотащить за воротник свитера к двери. Выставить. Дать пинка под зад и захлопнуть дверь так, чтоб она больше никогда не открылась.

Желание – не более. На деле ограничиваюсь жёсткой хваткой и грубым выводом в коридор.

Она орёт. Я плохо разбираю, что она там кричит. Заложило уши. Вообще, ощущение, что это не Ане, а мне по голове и лицу прилетело. Теряюсь.

– …дрянь малолетняя. – всё же долетает до моего слуха.

Зверею.

– Ты сядешь вместе со своим уродом, поняла?!

Злость мутит разум. Эмоции берут верх. Хватка на её тонких запястьях становится сильнее. Мне до невозможного хочется причинить ей боль. Настолько сильно, что меня это пугает.

– Я позабочусь о том, чтоб эта выходка попала в протокол. – кое-как вернув себе остатки самообладания, я на чистом энтузиазме разжимаю руки.

Мать Ани пятится, будто призрака перед собой увидела. Наверное, в чём-то оно так и есть. Я уже и не вспомню, когда последний раз проявлял подобные вспышки агрессии. Должно быть, ещё в школе.

Возвращаюсь в кабинет. Прохоров уже колдует над Анькиным лицом, недовольно хмурясь. Аня морщится, но стоически переносит его экзекуции с перекисью и лейкопластырем.

– Швы целы. – констатирует следователь.

– Да плевать мне уже на эти швы. Можно я просто пойду… спать? – убитым голосом отзывается она, отчего у меня замирает сердце.