Переулки старой Москвы. История. Памятники архитектуры. Маршруты

К читателю

Эта книга приглашает в путешествие по московским переулкам, раскинувшимся в старом городе, ограниченном Садовым кольцом. Здесь, в небольшой части современного города-гиганта (она составляет примерно 1/50 его площади), сосредоточено большинство архитектурных и исторических памятников.

Причудливая вязь переулков – характерная черта нашего города, особенно его центра. Это существенная особенность старинных городов, имеющих многовековую историю, таких, например, как Таллин, Тбилиси, Москва. В новых же городах, построенных не так давно, мы не найдем этого лабиринта, вспомним хотя бы Петербург или Одессу. Причиной возникновения такой планировки были хаотичность застройки и обилие мелких участков, к которым протаптывались, прокладывались узенькие дорожки-проулки, превратившиеся со временем в переулки.

Как мало еще мы знаем о них! В десятках и сотнях путеводителей по Москве рассказывается о ее главных улицах, основных достопримечательностях. Но московские переулки никем не были описаны. И это неудивительно – ведь наиболее важные события в городе связаны как раз с главными улицами и площадями. Нет смысла сравнивать роль и значение, скажем, Тверской или Большой Никитской с ролью какого-нибудь Медвежьего или Лукова переулков. Но без этих маленьких и незаметных переулков Москва не была бы уже тем городом, который мы так любим.

В книге рассказывается о тех сокровищах, которые «спрятаны» в прихотливом лабиринте переулков, вдали от проторенных туристами путей, о выдающихся сооружениях и дорогих всем памятных местах, связанных с великими именами в истории нашей страны, и о рядовых, казалось бы, ничем не примечательных зданиях, и часто незаслуженно забытых деятелях отечественной культуры и истории.

Автор ставил себе целью рассказать возможно полнее и основательнее о том, что мало известно, а то и вовсе неведомо, о чем можно узнать, лишь заглянув в глубины архивных хранилищ, стремясь ознакомить читателя хотя бы с малой частью огромного культурно-исторического наследия такого города, как Москва. Под понятием «наследие» понимается не только то, что уцелело в огне и бурях прошедших столетий, но также и то, что исчезло, оставив следы только в документах, свидетельствах современников и старых изображениях.

Самые интересные и значительные здания, которые выходят на магистральные улицы, также будут описываться в этой книге.

Работа над книгой проходила в основном в читальных залах библиотек и архивов, и автор считает своим долгом выразить глубокую благодарность библиографам, библиотекарям, сотрудникам музеев, архивистам, моим друзьям, без которых книга не увидела бы свет, и в особенности И.А. Гузеевой, советами которой я пользовался в любимой Историчке, О.А. Захаровой, открывавшей мне богатства архива, памятного многим под именем ГИНТА, где хранились документы по московским домам, Н.Н. Филичкиной, взявшей на себя труд подготовить многочисленные и мало разборчивые черновики к печати, Л.И. Карабановой, опытному, внимательному и благожелательному редактору первого издания, Ю.Н. Александрову, который дал «путевку в жизнь» этой книге. При работе по описанию московских переулков мне постоянно помогала сотрудник Исторической библиотеки Вероника Лапшина, без которой книга была бы существенно менее полной.

Особенно хотелось бы поблагодарить тех, кого, к великому сожалению, уже нет со мной: В.С. Попова, взявшего на себя труд просмотреть всю рукопись и сделать ценные замечания, Э. Вацетиса, благодаря которому я смог разобраться в сложных московских планах, В.В. Сорокина, который рецензировал первое издание книги, Ю.А. Федосюка, рецензента первого издания, постоянно интересовавшегося моей работой, Н.М. Волович и А.А. Демскую, много помогавших мне.

С. Романюк

Глава I

ЛЕБЯЖИЙ ПРУД И КОНЮШЕННЫЙ ДВОР

Между набережными Москвы-реки и Знаменкой

Район, примыкающий к Пречистенской и Кремлевской набережным Москвы-реки, пересекает улица Волхонка – одна из основных радиальных улиц. Еще на Петровом плане конца XVI в. на улице показан Государев конюшенный двор, к которому вела эта улица от Кремля. Далее она переходила в Пречистенку, направлявшуюся к Новодевичьему монастырю.

Переулки между Волхонкой и набережными сохранили старые московские названия – Ленивка и Лебяжий. Ленивка, правда, именуется улицей, но она больше похожа на иной переулок – длиной всего 120 метров и теперь не очень-то оживленная, но раньше по ней непрерывно двигались люди, подводы, извозчичьи пролетки, так как на Ленивку выходил старинный Большой Каменный мост, ведший в Замоскворечье. После того как в 1938 г. ниже по течению построили новый мост, основное движение пошло по Моховой, а Ленивка превратилась в спокойную улицу, до некоторой степени оправдывающую свое имя. Оно произошло от небольшого рынка, находившегося поблизости: церковь Иоанна Предтечи, стоявшая на месте дома № 10 по Волхонке, носила название «что у Ленивого торжка» либо по вражку, где протекала впадавшая в Москву-реку маленькая речка Ленивка (обычно гидронимы – это самые старые названия), либо по «ленивому», небольшому рынку. В нижнем течении Неглинная была запружена, на пруду разводились лебеди, отчего он был назван Лебяжьим, и переулок, шедший от Ленивки к пруду, стал также называться Лебяжьим. На плане-рисунке 1661–1662 гг., приложенном к книге австрийского посла Мейерберга, он обозначен под названием «Лебединый пруд».

Иногда всю Волхонку именовали Ленивкой (это бывало и в середине XIX в.), а нынешняя улица Ленивка носила название либо «проезд к Каменному мосту», либо «Всехсвятская», по воротам стены Белого города, у которых находилась церковь Всех Святых.

Ленивка, дом № 3

В XVII в. всю нечетную часть нынешней Ленивки (так же как и современные участки № 11 и 13 по Волхонке) занимала большая усадьба Прасковьи Федоровны Дорошенко, урожденной Пушкиной, дочери стольника Федора Матвеевича и Пелагеи Алексеевны, урожденной Соковниной. И Пушкин и Соковнин положили головы на плаху за участие в заговоре совместно со стрелецким полковником Иваном Цыклером против царя Петра.

Самолюбивый и честолюбивый Цыклер не смог выйти на первые роли при царевне Софье, и он переметнулся на сторону Петра, но царь все-таки не доверял ему. Тогда Цыклер решил поднять стрельцов и казаков, ревнителей старины, против царя и его нововведений. Эти стремления разделяли и родовитые русские – Алексей Соковнин, брат знаменитых раскольниц Феодосии Морозовой и Евдокии Урусовой, зять его Федор Пушкин, женатый на дочери Соковнина Пелагее, бывшие не против того, чтобы разделаться с Петром чужими руками. Заговорщики подговаривали убить царя: «можно его изрезать ножей в пять», а стрельцам можно «государя убить, потому что ездит он один, и на пожаре бывает малолюдством, и около посольского двора ездит одиночеством».

На заговорщиков донесли, их арестовали, пытали и 4 марта 1697 г. казнили.

Дочь Федора Пушкина Прасковья вышла замуж за сына украинского гетмана Петра Дорошенко, положившего много сил на объединение Украины под своей властью, но потерпевшего неудачу, сдавшегося московским властям и отправленного в Москву. На родину ему не пришлось вернуться – его сделали воеводой в Вятке, а через три года пожаловали село Ярополче (Ярополец) под Москвой, где он и скончался в 1698 г.

В 1740–1770 гг. усадьбой здесь владел сын комнатного стольника Василия Григорьевича Нарышкина, генерал-поручик Василий Васильевич Нарышкин (1712–1779), служивший белгородским и новгородским губернатором. Женат он был два раза – на Прасковье Васильевне Солнцевой-Засекиной и на Анне Ивановне Паниной. На плане усадьбы 1751 г. на углу с Волхонкой показаны одноэтажные протяженные каменные палаты и ближе к Москве-реке обозначены «каменные розвалившиеся полаты ево ж Нарышкина». Палаты на углу с Ленивкой в 1779 г. заменили зданием, построенным его вдовой. При возведении современного строения была обнаружена медная закладная доска с гербами Нарышкиных и Паниных со следующей надписью: «Сие здание заложено в царствование Екатерины Вторыя попечением генерала и кавалера боярина Василия Васильевича Нарышкина вдовствующия вторыя его супруги Анны Ивановны Нарышкиной, урожденной Паниной в лето от Рождества Христова 1779 маия 20 дня. Архитектор при строении был Елезвой Семенов сын Назаров, первый каменьщик крестьянин ея села Спасского Макар Мелехин и протчия каменьщики того же села с заплатою как бы посторонния». Опубликовавший эту надпись историк Москвы А.А. Мартынов справедливо замечает: «…подобные доски, помещаемые в старину при закладке дома, встречаются не в первый раз. Обычай этот и доныне существует при закладке общественных зданий, обычай крайне странный: не лучше ли бы было эту самую дощечку вделывать в здание на видном месте, тогда бы она с пользою послужила как дополнение к истории домов нашей древней столицы». При этом доме находилась домовая, не имеющая главы, церковь Воздвижения.

У В.В. Нарышкина было три сына, оставившие каждый свой след в российской истории и культуре. Старший, Семен, стал вице-президентом Берг-коллегии, участвовал в Комиссии для составления проекта нового Уложения, серьезно интересовался литературой, выступал в журналах, печатая басни, стихи и переводы. Его стихотворения считались «очень изрядными», а переводы были «приняты с одобрением».

Младший, Василий, подобно старшему брату, не был чужд литературе – его элегию «Узрев твой нежный взор» напечатал Сумароков в 1759 г. в «Трудолюбивой пчеле». Василий Нарышкин, получив назначение начальником Нерчинских заводов, отличился там необычными административными реформами (хотя некоторые из них были вполне разумными), расточительностью и вымогательством. Подвиги его в Сибири даже привлекли внимание автора романа «Дочь купца Жолобова», с подзаголовком «Извлеченный из иркутских преданий». За множество нарушений Нарышкина отрешили от должности, препроводили в Петербург, в Петропавловскую крепость, и отдали под суд, признавший его виновным. Милосердная Екатерина приказала освободить его, но… «удержав в крепости на пять лет».

А вот средний сын, Алексей, стал владельцем усадьбы на углу Волхонки и Ленивки (№ 9). Как и старший брат, он также принимал участие в делах комиссии, отстаивая интересы дворянства. Одобрение Екатерины II вызвало его «страстное влечение к занятиям, направленным ко благу моей отчизны». Он путешествовал по Европе, познакомился с Дидро и вместе с ним приехал в Петербург, поселив его в доме брата Семена. По сравнению с братьями он сделал довольно успешную карьеру, был полоцким и псковским губернатором, получил чин тайного советника и сенатора, но под конец жизни выхлопотал себе длительный отпуск по болезни. Алексей Нарышкин приобрел известность как поэт и переводчик. Последние годы его прошли под Москвой, в поместье недалеко от радищевского имения Немцово.

После А.В. Нарышкина усадьба была разделена между его племянницами. К началу XIX в. южная ее часть (Ленивка, № 1) стала принадлежать действительному статскому советнику И.Н. Ефимовичу, женатому на Прасковье Семеновне, а позднее надворному советнику Г.П. Оболонскому. При нем на углу с Кремлевской набережной стояло трехэтажное каменное, богато декорированное здание с оригинальным оформлением угловой ротонды – наверху ее помещена беседка, крыша которой поддерживалась несколькими кариатидами. Этот дом существенно перестроил его владелец князь Григорий Грузинский в 1884 г. – тогда «надложили все стены для увеличения высоты квартир», а через три года убрали старый декор: купола, фронтон, колонны. В этом доме в середине 1900-х гг. во время приездов в Москву из Сухуми, где он постоянно жил и лечился, останавливался знаменитый врач А.А. Остроумов, в начале 1900-х гг. жил в юности И.Д. Удальцов, учившийся неподалеку, на Волхонке, в 1-й московской гимназии. Участник революции, в советское время он вместе с печально знаменитым А.Я. Вышинским и В.П. Волгиным внедрял большевистские методы преподавания в Московском университете и короткое время – в 1928–1930 гг. – был его ректором.

Будущий маршал, начальник Генерального штаба Б.М. Шапошников жил в этом доме в начале 1920-х гг., когда он только начинал свою карьеру в Советской России. Полковник царской армии, Шапошников добровольно вступил в Красную армию, уцелел в те лихие года, разработал все основные операции в Гражданскую войну, будучи помощником начальника штаба РККА. Впоследствии он участвовал в страшной комедии осуждения видных военных во главе с Тухачевским. Все, кто находился в составе «судей», были уничтожены Сталиным, за исключением только двух – Буденного и Шапошникова. Как писал много знавший сотрудник ОГПУ Александр Орлов, «Шапошников до революции был полковником царской армии и по своим убеждениям монархистом. В первые месяцы революции он оказался свидетелем уничтожения многих своих друзей-офицеров. Он жил в постоянном страхе за собственную жизнь до тех пор, пока в один прекрасный момент Сталин не заметил его и не взял под свою опеку». Он пользовался его знаниями – Шапошников был самым выдающимся штабным работником в Советской армии и много сделал для победы в войне.

Другая, северная часть бывшей нарышкинской усадьбы перешла к дяде А.С. Грибоедова Алексею Федоровичу Грибоедову, одному из прототипов Фамусова в «Горе от ума», гостеприимному владельцу смоленской усадьбы Хмелита. Алексей Федорович был женат на второй племяннице А.В. Нарышкина, Настасье Семеновне. Племянник Алексея Федоровича писал о нем: «Он как лев дрался с турками при Суворове, потом пресмыкался в передних всех случайных людей в Петербурге, в отставке жил сплетнями. Образец его нравоучений: „я, брат!..”»

В 1806 г. всей северной частью усадьбы (№ 9/1 по Волхонке и № 3 по Ленивке) стал владеть купец А.М. Зимулин, который в марте 1825 г. решил продать участок по Ленивке генерал-майору И.Т. Сназину.

С обоими участками оказался связанным известный московский живописец Василий Андреевич Тропинин.

Он родился в крепостной семье, и если бы не выказал способности к рисованию, то стал бы хорошим кондитером – барин, граф И.И. Морков, отдал его в ученики кондитера, но, в конце концов, решил определить воспитанником в Академию художеств. Учился он там блестяще, но все внезапно прервалось – барин приказал ему возвратиться в его украинское имение и приступить к обязанностям кондитера, художника и по совместительству лакея. Он обладал счастливым характером и не впал в уныние. «Я мало учился в Академии, – вспоминал он, – но научился в Малороссии: я там без отдыха писал с натуры, и эти мои работы, кажется, лучшие из всех до сих пор мною написанных».

Тропинин переехал в Москву и жил в доме под № 22/1 (на месте проезда у перекрестка напротив угла дома № 6 по Тверской) на углу Тверской и Камергерского переулка, купленном Морковым в 1810 г. Здесь он все чаще писал портреты известных москвичей, совершенствовал технику живописи.

Лишь в 1823 г., когда ему было 47 лет, Василию Андреевичу удалось получить вольную (но дети и жена еще остались крепостными). В этом же году, после представления живописных работ, в том числе очаровательной «Кружевницы», Совету Академии художеств, он получил первое официальное звание – «назначенного в академики», а через два года – уже полного петербургского академика. Тропинин остался в Москве, живя только частными заказами и создав себе независимое положение, что было тогда редко. Он завоевал славу лучшего портретиста: Карл Брюллов, когда ему предлагали писать москвичей, говорил: «У вас есть собственный превосходный художник».

Неудивительно, что именно Василий Андреевич Тропинин написал лучший портрет А.С. Пушкина.

Осенью 1826 г. Москва встречала поэта. «Он только что вернулся из михайловской ссылки и, где бы ни появлялся, всегда был окружен толпами восторженных почитателей. Москвичи единодушно приветствовали первого поэта России. Прием от Москвы Пушкину – одна из замечательных страниц его биографии», – свидетельствовал современник.

Тогда же появились и первые портреты Пушкина, из которых самым лучшим стал тропининский, который был написан в доме на Волхонке.

В мае 1827 г. в журнале «Московский телеграф» появилась небольшая заметка «О портрете Пушкина», которая, похоже, была написана издателем Николаем Полевым: «Русский живописец Тропинин недавно окончил портрет Пушкина. Пушкин изображен en trois quart, в халате, сидящий подле столика. Сходство портрета с подлинником поразительно, хотя нам кажется, что Художник не мог совершенно схватить быстроты взгляда и живого выражения лица Поэта. Впрочем, физиогномия Пушкина, столь определенная, выразительная, что всякий хороший живописец может схватить ее, вместе с тем и так изменчива, зыбка, что трудно предположить, чтобы один портрет Пушкина мог дать о нем истинное понятие. [Тропинина] должно причислить к числу тех артистов, которые делают честь Отечеству своими необыкновенными талантами».

История этого портрета запутана многими мемуаристами, и только сравнительно недавно она была более или менее прояснена.

По словам одного из современников, друг Пушкина Соболевский был «недоволен приглаженными и припомаженными портретами поэта, какие тогда появлялись. Ему хотелось сохранить изображение поэта, как он есть, как он бывал чаще, и он просил Тропинина нарисовать ему Пушкина в домашнем его халате, растрепанного, с заветным мистическим перстнем на большом пальце одной руки – перстнем, которому тот придавал особенное значение. Кажись, дело шло также и об изображении какого-то ногтя на руке Пушкина, особенного отрощенного».

Но Соболевский сам рассказывал, что Пушкин заказал портрет сам и «поднес мне его в виде сюрприза с разными фарсами». Собираясь за границу, Соболевский заказал копию, с которой и уехал, а оригинал оставил у Киреевского, который жил у Елагиных у церкви Трех Святителей, что у Красных ворот. Вернувшись через несколько лет, Соболевский, по его словам, обнаружил, что «в великолепной рамке был уже не подлинный портрет, а скверная копия с оного, которую я и бросил в окно».

Судьба тропининского портрета на многие годы оставалась неизвестной, пока его случайно не нашли в лавке известного московского антиквара Гаврилы Волкова, и, что любопытно, на Волхонке, совсем рядом с тем местом, где он и был создан. Его увидел директор Московского архива МИДа князь М.А. Оболенский (которого, кстати говоря, в детстве писал Тропинин) и купил у антиквара. Он показал его Тропинину: «И тут-то я в первый раз увидел собственной моей кисти портрет Пушкина после пропажи, и увидел его не без сильного волнения в разных отношениях: он напомнил мне часы, которые я провел глаз на глаз с великим нашим поэтом, напомнил мне мое молодое время, а между тем я чуть не плакал, видя, как портрет испорчен, как он растрескался и как пострадал, вероятно, валялся где-нибудь в сыром чулане или сарае. Князь Оболенский просил меня подновить его, но я не согласился на это, говоря, что не смею трогать черты, наложенные с натуры и притом молодою рукою, а если-де вам угодно, я его вычищу, и вычистил».

Теперь этот многострадальный портрет находится в Третьяковской галерее, приобретенный ею у наследника Оболенского в 1909 г.

В каком же именно доме был создан пушкинский портрет, где была мастерская художника, в которой позировал ему Пушкин?

В Московском историческом архиве сохранились сотни маклерских книг, в которых записывались различные сделки, заключаемые москвичами. В одной из таких книг, Пречистенской части за 1825 г., был найден договор от 10 сентября между купцом Александром Михайловичем Зимулиным и академиком Императорской Академии художеств Василием Андреевичем Тропининым о том, что он снимает «в каменном флигеле на большой улице верхний этаж в четыре комнаты и кухня, к ним галлерея со стеклами» за 600 рублей в год.

В то время Зимулин владел главным домом на углу Волхонки и Ленивки (№ 9) и небольшим каменным двухэтажным жилым строением (№ 11) по «большой улице», то есть по Волхонке, который и был нанят Тропининым. Он прожил в нем до 1831 г., и, следовательно, именно там и находилась его мастерская, и там был написан пушкинский портрет.

В конце 1831 или начале 1832 г. Тропинин переехал в дом № 3 по Ленивке. В его мастерской побывали чуть ли не все российские живописцы. Рассказывали, что дверь в мастерскую была изукрашена автографами его гостей, среди которых был и знаменитый Карл Брюллов, который в блеске славы первого художника России после картины «Последний день Помпеи» по приезде из Италии часто приходил сюда.

Самые подробные воспоминания о Тропинине оставил нам скульптор Н.А. Рамазанов, много раз бывавший здесь. По его словам, только «собственные произведения Василия Андреевича, повешенные без рам на стенах, составляли всю роскошь квартиры и вместе с мастерской, в которой постоянно господствовали простота, тишина и уважение к труду». У окна квартиры художника в 1844 г. был написан известный автопортрет с видом на кремлевские башни.

Василий Андреевич Тропинин. Автопортрет

Здесь он жил до кончины в 1855 г. своей горячо любимой жены (которая когда-то свободной вышла замуж за крепостного юношу и, таким образом, сама стала крепостной). Затем сын перевез его в маленький деревянный дом с большим садом на углу Большой Полянки и 2-го Спасоналивковского переулка и постарался создать ему уют – наполнил комнату любимыми цветами и канарейками. Но прожил Тропинин здесь совсем недолго: он не мог жить без друга и жены. Умер Тропинин 3 мая (15 мая по новому стилю) 1857 г. Похоронили его на Ваганьковском кладбище.

В 1830-х гг. весь участок – и по Волхонке (№ 9 и 11), и по Ленивке (№ 3) – перешел к жене важного чиновника, попечителя Московского учебного округа тайного советника А.А. Писарева. Его супруга задолжала некоему Х.Д. Спиридонову (он вымогал у нее подарки в обмен за отсрочки векселей) и была вынуждена продать и этот дом, и подмосковное имение Люблино. Следующая владелица, вдова подпоручика Ю.А. Воейкова, выстроила в 1879 г. по проекту архитектора М.И. Никифорова существующее ныне здание на углу Волхонки и Ленивки. Именно на этом здании, где Тропинин не мог жить, и находится мемориальная доска со словами «в этом доме жил Тропинин», да еще и с неправильными датами.

Герб Воейковых можно увидеть на углу дома и в середине стороны, обращенной к Волхонке. По описанию «Общего Гербовника дворянских родов Всероссийской Империи», щит разделен на четыре части, в двух помещены змеи, один против другого поставленные, и над главами их видна дворянская корона, а в двух других два оленя; на щите дворянские шлем и корона с тремя страусовыми перьями. Считается, что основатель рода Воейковых выехал «из Прусския земли» к князю Дмитрию Донскому в XIV в.

Одно окно третьего этажа дома № 3 по Ленивке выделяется своими размерами, и было бы заманчиво думать, что именно там и находилась мастерская Тропинина, но в его времена дом был двухэтажным (там мог быть обычный в те времена мезонин, но поместить там мастерскую было невозможно, ибо комнаты в мезонинах были маленькими и с низкими потолками). Третий этаж надстроили только в 1878 г. Однако сохранились воспоминания о том, что на Ленивке была мастерская художника Маковского и ее снимали в 1887 г. молодые художники Илья Остроухов, Николай Третьяков и Михаил Мамонтов и пригласили к себе Серова. Как писал он, «там мы пишем с натуры, там завтракаем, там же с учителем фехтования гимнастируем – одним словом, почти целый день проводим там».

Напротив, на другом углу Волхонки (№ 7), вместо магазина пробит проход для пешеходов на первом этаже дома, выстроенного в 1905 г. архитектором Н.Г. Лазаревым по заказу купца Кузьмы Лобачева. Этот участок, согласно плану 1782 г., был занят каменными палатами прокурора Т.И. Черкасова. Далее на Ленивке выходит за красную линию улицы, делая здесь узким тротуар, двухэтажное здание (№ 4) со скромным пилястровым портиком и междуэтажной тягой. Это старинные палаты, они находились в усадьбе, план которой сняли в 1764 г. Однако очень вероятно, что они значительно старше. Нынешний фасад палаты получили в 1845 г., когда с левой стороны сделали пристройку. В 1880-х гг. весь участок принадлежал текстильному фабриканту Герасиму Хлудову, владельцу дома в Театральном проезде, где были построены роскошные бани. Здесь же, в центре двора бывшей дворянской усадьбы, установили водокачку, доставлявшую воду из Москвы-реки по специальному водоводу к «Китайским баням», как тогда назывались нынешние Центральные бани.

На этом же участке, но уже по Лебяжьему переулку в 1903 г. построили доходный жилой дом (№ 8) по проекту А.М. Калмыкова.