Проклятие Серой Дамы

Все герои вымышлены, а совпадения случайны. Историческая линия сюжета является художественным фоном к событиям, описанным в книге.

«Роман Елены Шмуляк «Фани Дюрбах и Статский советник». Продолжение

– Беги-и-и…

Вода под Мишкиными ногами хлынула через земляную насыпь, и мощный поток снес с пути ветки и бревна, старую телегу, мешки с песком – все, что накидали солдаты. Мишка едва успел вскарабкаться на вал. Сапоги, которые он бережно поставил на верхней кромке насыпи, чтобы не попортить, вмиг исчезли в хлынувшей воде. Вокруг орудовали лопатами мужики, швыряя в быстрое течение комья земли и песок. Но ничего не помогало. Бревна плотины ломались под натиском стихии, вздыбливались в бурлящем водовороте и с грохотом обрушивались в реку. Промоина расширялась. Еще немного – и нижняя улица города будет затоплена.

– Мужики, кидай, что под руку попадется! Хватай, что можно унести!

Рабочие и солдаты кинулись по дворам, сгребая все, что попадалось. Взгромождали на себя мешки с мукой и зерном, короба с углем, тянули сундуки с утварью, ломали заборы. Бабы выли и падали грудью на добро. Мужики орали на жен: "Дуры, все одно погибнет!" и сами тащили к промоине и сбрасывали вниз емкое имущество. Вода бурлила, поглощая скарб. Старший смотритель завода, обрусевший немец по имени Федор, командовал:

– Держись, братцы, подводы рядом!

Среди криков, воя женщин и грохота взбеленившейся воды едва слышался тонкий старческий голос: дряхлый удмурт с белыми длинными волосами и желтыми слезящимися глазами тряс посохом, стоя на валуне рядом с разрушенной плотиной, и кричал:

– Сазьтӥськи, окаянной! Азьпалзэ тодытыса веран быдэсмытэк – музъем усьтӥськиз. Шаман убиенный кыскиз ас понна – ваньмыз быремын[1]. Гоните чужаков с земли удмуртской, если хотите остаться живыми!

Смотритель, перекрикивая шум воды, скомандовал:

– Убрать смутьяна!

К старику кинулись солдаты, подхватили его под руки и стащили вниз. Ноги «смутьяна» безвольно скользили по грязи, а рот все еще был открыт, но криков уже не было слышно: старику двинули «под дых».

В конце улицы загромыхали долгожданные подводы с лесом. Мишка вздохнул с облегчением. Груженые телеги останавливались у края промоины, лошади испуганно били копытами и ржали. Их крепко держали за поводья по двое и по трое солдат, пока остальные скидывали в водоворот лес. Рабочие, по грудь в воде, заколачивали дыру в плотине.

Вскоре все телеги опустели. Вода, наконец, отступила. Тонкие ручьи еще пробивались сквозь груду деревьев, мешков и скарба, но уже не грозили затопить город. Люди смогли вздохнуть спокойно.

Мишка огляделся: мужики вокруг чумазые, лиц не видно, половина – босые. «Сапоги жалко!» – подумал он. Когда теперь такие выдадут… На заводе Мишка без году неделя – а уже дослужился до сапог: получил обувку в благодарность за участие в установке на шпиль заводоуправления часов – курантов. Тогда он упросил мастера взять его с собой наверх. По винтовой лестнице они добрались до площадки вокруг высоченного шпиля, на котором высился российский герб – двухаршинный золоченый двуглавый орел с тремя коронами, скипетром и державой и расправленными, словно обнимающими город крыльями. Солнце отражалось от его блестящей поверхности, слепило рабочих. Мишка уселся, как петух на оградку, на самый край узенькой площадки вокруг башни, зацепившись ногами за ажурную решетку, и озирал окрестности, пока остальные водружали огромные часы, приклепывая их по металлу. В этом весь Мишкин подвиг и состоял. Вот так, ни за что, получил повышение до подмастерья и награду – сапоги.

Зябко потирая одну босую ногу о другую, Мишка вспоминал, как год назад он вместе с конюхом Василием, получившим вольную за помощь в поимке убийцы, прибыл из Воткинска в Ижевск. Завод поразил парня: пылали жаром доменные печи, лились лафеты, ковалось оружие. Работу начинали спозаранку – в пять. Заканчивали в сумерках. Спали в рубленых домах, на полатях, по шестеро, а в жаркие дни – на полу, на казенных суконных одеялах. Но зато имелись баня, сад и оружейная школа, где таких, как Мишка, мальчишек обучали мастерству: гравировке, токарной обработке дерева и металла.

Мишка по бревнам допрыгал до заводи, образовавшейся ниже того места, где водоворот утащил сапоги. В ней плавал смытый потоком мусор, промокшие вещи, хворост. Мишка длинной жердью поковырял глину, надеясь нащупать пропажу. Уткнулся в твердое, пошевелил палкой, задел что – то острое, похожее на пряжку. Обрадовался: «Никак, нашел!» – и принялся энергично подтягивать пропажу к себе. Когда до находки оставалось меньше аршина, он засунул руку в грязь, ухватился посильнее за что-то липкое и дернул. Сапог, почему-то издавая страшные вопли и разбрызгивая вокруг себя хлябь, дергался и вырывался из его руг. Мишка с испугу выпустил находку, плюхнувшись по инерции на землю. «Сапог» перевернулся в воздухе и оказался худым грязным петухом с разинутым клювом, едва не принявшим смерть в земляной жиже. Птица, вереща, бросилась наутек. А мужики, которые отдыхали, сидя на земле неподалёку, грохнули от смеха так, что даже командир ижевского завода Нератов Иван Александрович, наблюдающий за устранением аварии с террасы генеральского дома, направил в Мишкину сторону лорнет, чтобы рассмотреть, над чем так гогочут рабочие.

Миловидная девушка в скромном, но элегантном платье изумрудного цвета, которое красиво оттеняло ее каштановые, уложенные в строгую прическу волосы, тоже смотрела в окно из генеральского дома. Это была француженка-гувернантка Фани Дюрбах».

Угроза

Текст писался легко. Вдохновление пришло с первой строчки и не покидало Елену все утро. Если так пойдет дело, то через месяц она закончит обещанное читателем продолжение романа. Пикнул телефон. Смс. Елена оторвала от компьютера взгляд и перевела на экран телефона. Ее глаза устали, и мелкие буквы прыгали, не желая составляться в слова. А когда всё же слова сложились, пропал смысл написанного. Противный спазм сжал желудок. Хотелось одним движением пальца стереть сообщение с экрана телефона.

Елена перечитала ещё раз:

«Готовь 50 тыс долларов. В полицию не сообщай, только навредиш».

Номер отправителя не определился.

Первым делом Елена подумала, что это розыгрыш. Даже если это шутка, то злая. Да и повода нет – не первое апреля». Как минимум, это неприятно. Кому же она перешла дорогу?

Елена положила гаджет на стол, вскочила и прошлась по комнате, массируя пальцами голову.

"Что случилось за последние дни?" По привычке Елена взяла чистый лист бумаги, ручку. Это всегда помогало ей собраться с мыслями. «Вспоминай!» – приказала она себе. Вывела неровные строчки.

– Скандал в библиотеке.

– У Дмитрия появился новый и странный покупатель. Уже несколько дней он не отвечает на звонки.

Елена задумалась. Казалось, что первый пункт с сообщением никак не связан. А вдруг это не так?

Она договорилась с библиотекой о презентации своей изданной книги, когда еще находилась дома, в Санкт-Петербурге. Желая найти интересный сюжет для продолжения, Елена добралась до Воткинска. И как-то все закрутилось: расследование кражи иконы, новые друзья, знакомство с экспертом по искусству Коровьевым, со звонарем Володей, который не отпускал её от себя ни на шаг. Елена вспомнила слова своей попутчицы в ночном поезде, похожей на ведущую телепередачи из детства. В поезде часто ведутся душевные беседы…

«Ты присмотрись к парню-то. По рассказу, Володя хоть и простой, но с руками и по-настоящему любит тебя. Как и твой отец. Это же важно. А что Дмитрий? Сколько лет вместе, а предложения так и не сделал. Где он был, когда тебе плохо было?»

Ни в первую, ни во вторую поездку в Воткинск Елена не хотела об этом думать. Она привыкла считать Дмитрия мужем. Он был первый и единственный мужчина в ее жизни. А то, что не торопится жениться – ну мало ли пар так живут? Но со временем он менялся и становился замкнутым, грубым. Елена задумывалась: разве это любовь? И все больше понимала, что и с ее стороны чувства исчезали. Да и не известно, были ли они когда-нибудь? Она была юна и восторженна, когда сошлась с обаятельным взрослым мужчиной. «Нарцисс», – вынесла вердикт ее сокурсница, побывав у них в гостях и понаблюдав за парой со стороны. Дмитрий заметил трезвый взгляд на него ее подруги и быстренько отвадил друзей Елены от дома. Девушке это не нравилось, но Дмитрий всем видом показывал: «решение принято, обсуждать нечего». Надо было или уходить от него, или мириться с положением дел. С нарциссами по-другому нельзя. Елена выбрала второе. Тогда она верила, что каждый может измениться. Ошибалась.

"Не сбивайся", – приказала она себе, мысленно возвращаясь к вечеру в библиотеке.

Народу в актовый зал собралось человек сто. Люди пришли с цветами. Покупали экземпляр книги и стояли в очереди за автографом. Долго не могли начать вечер: знакомые все подходили и подходили. Среди радостных лиц выделялась группа людей, которую Елена заприметила еще при входе. Они пришли раньше всех. Вместе разделись в гардеробе, но расселись в разных местах, словно не знали друг друга. Пока звучали приветствия и выступала улыбчивая дама-библиотекарь, незнакомцы сидели с такими лицами, будто готовились к сражению.

«Странно, – думала Елена, – Меня все здесь любят. Книга выиграла не один конкурс. Она об Удмуртии. А это ведь всегда приятно, когда рассказывают про любимый край! Что не так? Кто эти люди?» Она читала отрывок из книги, когда дама в серенькой кофточке, и такого же цвета волосами выкрикнула, не вставая с места:

«У меня вопрос к автору! Вы в своей книге утверждаете, что удмурты строили завод в Воткинске. А в этом нет никакой заслуги вотяков! На строительстве использовали только труд русских крепостных крестьян. Вы показывали свой текст историкам-искусствоведам? Воткинцы в крайнем возмущении от того, что вы искажаете факты! Почему вы пишете про удмуртов, как будто развитие края – их заслуга? Вы в курсе, что Воткинск входил в состав Вятской губернии? Это русский город! И вообще. Сейчас национальная тема стоит остро, и лучше ее не касаться. Я отвечаю за национальную политику в регионе, и знаете с чем приходится сталкиваться? А у вас вотяки – убийцы. Такие наговоры на удмуртов уже были в истории! Слышали про Мултанское дело? О чем оно? Кто вел расследование? Отвечайте!»

Зал забурлил. На серую даму набросились:

«Вы позорите наш край!»

Команда странной женщины повскакивала с мест.

«А вы в курсе, что автор – из Санкт-Петербурга?! Нечего тянуть свои грязные руки к нашим святыням!»

Сквозь поднявшийся гвалт еле прорывался голос седенькой библиотекарши:

«Пожалуйста, не будем спорить. Садитесь».

Елена слушала и не верила своим ушам. Ни такой риторики, ни такого искажения ее книги она не ожидала услышать.

Она взяла себя в руки и решительно осадила даму:

«Простите, но вы сейчас срываете мое выступление. Я все же дочитаю до конца выбранный отрывок. А вопросы вы сможете задать позже».

Краем глаза Елена видела, как ошарашенно смотрят ее поклонники на злую тетку. А та нервничала, поглядывая на часы. Было заметно, что она торопится. Завершив отрывок и выдержав паузу, Елена заговорила:

«Вначале я отвечу на вопросы, которые уже прозвучали, пусть и в крайне невежливой форме. По характеру ваших вопросов становится ясно, что книгу вы не читали. Вымышленные убийства по сюжету совершили не удмурты. И вотяками я бы их, как вы предлагаете, называть не стала: это обидное, исторически уничижительное для местного населения прозвище. И вы должны знать это лучше меня. Моя книга не про национальности. Это детектив, художественное произведение, вымысел автора, а не историческое исследование или учебник. А все художественные допуски перечислены в конце. Видимо, это оказалось за гранью вашего внимания. И совершенно точно в тексте нет обидных слов в адрес удмуртов. Скорее – наоборот. Честно говоря, я удивлена, как вас допустили до вашей должности».

Женщина не слушала Елену. Было очевидно, что ответ для неё не имеет значения. Она и ее сподвижники демонстративно гуськом прошествовали к выходу. В дверях дама повернула свое перекошенное злобой лицо и крикнула Елене:

«Вам надо покаяться, а свою книгу уничтожить! Мы этого так не оставим! Сейчас сами знаете какие времена! Вами займутся!»

Елена с недоумением смотрела на этих странных людей, не понимая, что произошло. Одна читательница обратилась к ней с глазами, полными сочувствия:

"Вы же понимаете, кто это? Бесы! Вы такие темы затронули в книге! Так близко к Богу ходите, что искушения всегда будут вокруг вас! Не обращайте внимания. Это их гордыня местечковая заела, что не они книгу написали, что не умеют так, как вы».

– Да я понимаю, – отвечала Елена, думая при этом: «Как же так? Ведь эти люди радоваться должны тому интересу, который из-за новой книги может возникнуть к истории края!»

Сидя с ручкой над листом бумаги, Елена вспоминала тот вечер. Та невзрачная женщина угрожала, что ей займутся. А сейчас пришло сообщение с требованием денег. А что, если это травля с целью ее запугать?

Что еще произошло за последнюю неделю?

Елена вернулась мыслями к мужу и его странному покупателю. Из Эрмитажа Дмитрий уволился полгода назад, еще в начале зимы. В тот вечер вернулся домой хмурый. Прошел к себе, не отвечая на приветствие Елены. Потом долго разговаривал по телефону, иногда повышая голос. Самого разговора Елена не слышала, а подслушивать Дмитрий отучил её давным-давно – после того, как однажды Елена прокомментировала его телефонный разговор за закрытой дверью с мамой.

«Почему ты сказал, что мы приглашены и не приедем к ней на дачу? Мы же не идем в гости!»

«Ты подслушиваешь? Не смей этого делать! Никогда!»

Елена тогда обиделась. Но выяснять отношения не стала. Себе дороже.

После телефонного звонка Дмитрий вернулся на кухню раздраженный.

«Они еще пожалеют об этом! Решили вышвырнуть меня».

Больше тему работы он не поднимал. По-прежнему уходил из дома с утра. Возвращался затемно. Елена знала про его новый бизнес: Дмитрий помогал художникам доставлять работы в Европу. Одна часть уходила в личные коллекции, другая на выставки. Сам Дмитрий делал заключения и сертификаты о том, что картины не являются культурным наследием и не представляют исторической ценности.

Однажды в квартире Дмитрия и Елены появился турок, которого Дмитрий представил, как своего партнера. При нем был ласков с женой. Помог сервировать стол и всячески демонстрировал семейные традиции. Мехмет говорил по-русски. был обходителен, расспрашивал о книге, учил заваривать чай по-турецки, не снимая заварочный чайник с другого, в котором кипятилась вода. Когда вечер подошёл к концу и были съедены все сладости, которые принес гость, мужчины уединились в кабинете. Спустя час, турок ушел, а Дмитрий радостно потер руки:

«Теперь у меня налажен отличный канал!».

Как поняла Елена, Дмитрий договорился вывозить предметы искусства в Турцию, а затем отправлять их в Европу, как раньше. Появились новые клиенты. Первые поставки прошли великолепно. А потом что-то не заладилось. То ли картины задержались в дороге, то ли пострадали при перевозке. Дмитрию звонили. Он ругался с кем-то на английском языке.

«Лукаш, – громко оправдывался Дмитрий, – это не моя вина! Я выслал тебе документы и от меня Мехмету все ушло! Я не могу повлиять на вашу таможню. Ждите».

Спустя несколько дней, когда картины наконец дошли, он опять ругался с иностранцем:

«Все было упаковано в деревянную обрешетку. Я не виноват, что польские таможенники ее разломали. Мы не будем возвращать деньги. Я уже выплатил гонорары. Конечно, я понимаю, что это большая сумма. Но это не моя вина».

В тот вечер Елена и Дмитрий поссорились. После телефонного разговора муж вышел мрачный, заварил себе кофе и сел за стол, разглядывая, как она режет овощи на салат. Спросил:

– Мы сможем продать квартиру, если понадобится вернуть долг?

Елена остолбенела.

– А сколько ты должен?

– Сто тысяч евро.

Лоб Елены покрылся испариной.

– Ты с ума сошел? У нас нет таких денег.

– Поэтому я и спрашиваю: мы сможем продать квартиру? Ты не понимаешь. Мне угрожают очень серьезные люди.

– Ты же знаешь, что она куплена в ипотеку. Даже если мы продадим ее, вернем только маленькую часть. И я не хотела бы это делать. Другого жилья у нас нет.

– Так я и думал, что ты так ответишь. Тебе неважно, откуда берутся деньги на нашу жизнь.

– Дмитрий, ты несправедлив. Я тоже работаю. И хорошо зарабатываю.

– Вот только живем мы на мои деньги. А свои ты тратишь на колготки.

После этого разговора Дмитрий пропал на несколько дней. Вернулся довольный. Убрал загранпаспорт в сейф. Буркнул, что был в командировке. Вечером позвонил Мехмет, мужчины поговорили и в конце Дмитрий сказал:

«Еще раз спасибо, что помог со страховкой. Привет семье».

Сейчас она жалела, что не расспросила Дмитрия о тех событиях.

Елена перечитала сообщение.

«Только навредиш». Без мягкого знака. Как будто писал нерусский человек. Или кто-то специально показывал, что безграмотен, чтобы снять с себя подозрения. Неужели это шутка? «Розыгрыш» «серой дамы» и ее окружения? Елена в который раз набрала телефон мужа – отключен.

Телефон тренькнул. Пришло новое сообщение. Долго грузилось. Это оказалось видео. Муж с кляпом во рту беспомощно всматривался в экран близорукими глазами. Чья-то рука вынула кляп, и Дмитрий, заикаясь, проскрипел в камеру:

«От…от…отдай им все, что просят».

Картинка поползла вбок, мелькнула деревянная рама, за ним – город, потом камера переместилась вниз, на полу валялись разбитые очки. Видео остановилось.

Коровьев

Игорь Петрович не ждал звонка от Елены. Он взглянул на экран и осторожно покосился на жену: не видит ли? С тех пор, как потерял память после истории с похищением воткинской иконы и удара по голове, все стало не так. Икону удалось спасти, и они с Владимиром даже получили благодарность за содействие следствию и участие в розыске. Тогда в полиции восстановили его домашний адрес. Супругу предупредили, и Надя ждала его: стол накрыт, сама – красивая, в нарядном платье. И увидев любимое лицо, Коровьев сразу же все вспомнил. Почти все, как потом выяснилось.

Надя обняла мужа. Отстраненно, как ему показалось. Оно и понятно: он изменился, похудел, поизносился. Сколько месяцев его не было? Шесть? Или больше?

«Как дочь?» – спросил он срывающимся от волнения голосом.

«Юлька в школе, скоро будет. Я ей ничего не сказала про твое возвращение. Не знала – вспомнишь ли ее. Ты, наверное, голоден. Садись, я обед приготовила».

Надя указала мужу на стул и медленно опустилась рядом. Наконец заплакала.

«Ну-ну, я же здесь, – Коровьев гладил жену по волосам, прижимая к себе её голову. Она плакала навзрыд. А потом вскинула свои огромные мокрые глазищи и спросила:

«Ты помнишь, о чем мы говорили в последний раз?»

Он честно постарался вспомнить, но в голове крутилась лишь одна картинка: парк, и они, взявшись за руки, летят по кругу на цепочной карусели позади дочери, которой то ли восемь, то ли девять лет.

«Прости».

«Не помнишь… Ну, хоть имя дочери не забыл, и то хорошо».

«Ну что ты? Вы самые дорогие для меня. Не плачь. Все наладится, обещаю».

Но почему-то не налаживалось.

По утрам жена уходила на работу. Она служила в больнице медсестрой, и теперь Коровьев без конца сдавал разные анализы, ходил на обследования. Возвращалась Надежда поздно вечером. Раздевалась в темноте, ложилась в постель и отворачивалась к стенке. Коровьев прижимался к ней, а она, уже проваливаясь в сон, отвечала:

«Устала, сил нет!»

А утром Надя вставала свежая, цветущая. Коровьев тянулся к ней губами, но она отстранялась, вскакивала, торопливо пила кофе.

«Скоро увидимся: мне еще капельницу тебе ставить».

И убегала, оставив после себя запах дорогих духов.

«Наверное, я ей подарил», – думал Коровьев, но вспомнить названия парфюма не мог.

Он шел на работу в музей. Там память возвращалась к нему: Коровьев помнил всех авторов и их картины, техники написания, проблемы консервации и реставрации. Вскоре к нему обратились директор музея и представители духовенства:

«Игорь Петрович, не могли бы вы составить каталог икон Никольского храма? Вошел в состав объектов культурного наследия, и вот теперь все иконы надо описать».

Коровьев согласился. Несколько часов трясся в автобусе, чтобы добраться до села. И на несколько дней задержался там, составляя опись. Кормили его до отвала в трапезной, а спал он прямо в храме, на раскладушке, спрятанной в проеме придела. Когда же он ввернулся домой, жена все так же изображала, что все хорошо, но лаской обделяла.

Зато с дочерью у Коровьева сложились замечательные отношения. Юля училась в одиннадцатом классе. Была ершистая, с прической ежиком, с тату на шее. Когда она вернулась из школы и увидела отца живым, прошла мимо, как ни в чем не бывало, кинула сумку в угол, села за стол, взяла яблоко и принялась его грызть. Потом поинтересовалась:

«Надолго?»

Игорь Петрович опешил. А мать взвилась:

«Как с отцом разговариваешь?»

Дочь удивленно вскинула брови:

«А вы помирились, что ли? Смотри – ка. То ты его ругала на чем свет, а теперь защищаешь».

«Отец болен, он нуждается в нас». – Надя села за стол и положила полотенце себе на колени.

«А», – разочарованно протянула Юлька и ушла к себе в комнату, хлопнув дверью.

«Не обращай внимания, у нее сейчас сложный период, они с Пашкой расстались», – торопливо объяснила Надя.

Кто такой Пашка, Коровьев не помнил.

Юлька, однако, относилась к отцу если не с любовью, то с вниманием – спрашивала, хочет ли он чаю, ужин разогревала. А когда Игорь Петрович купил «своим девочкам» билеты в театр – посмеялась, но пошла. Надя в тот вечер снова была допоздна занята на работе. И Коровьев с дочерью оказались наедине. В антракте пили шампанское, обсуждали спектакль, и Игорь Петрович видел, как лед между ними тает.

Юлька рассказывала про учебу, однокурсников:

– Полные инфантилы. Я заглянула в телефон Пашке. А ему мама ссылки скидывает на одежду с вайлдбериса, как будто он сам не в силах выбрать себе толстовку.

Сама Юлька не только выбирала вещи самостоятельно, но и покупала их на свои деньги. От родителей ни копейки не брала. Параллельно со школой получила образование медсестры в медицинском колледже. И теперь ходила по домам, ставила капельницы. Поругивалась, как заправский медик.

Рассказав про инфантильного Пашку, Юлька сменила тему.

Пап, – спросила она, внимательно вглядываясь в лицо Коровьева, – а почему ты нас с мамой пригласил в театр? Любовница отказалась с тобой идти?

Игорь Петрович поперхнулся пирожным.

– Юля, – строгим голосом спросил он, – что за шутки?

Но по лицу дочери Коровьев понял, что Юлька не шутит. Видимо, любовница действительно имелась и дочь про нее знала, но сам Игорь Петрович совсем ее не помнил.

Он так и сказал:

– Не помню про любовницу. А мама знала? – Ему только сейчас стало понятно странное поведение жены. Игорь Петрович покраснел.

Юлька участливо спросила:

– И про маму ничего не помнишь? Ой… – Она осеклась, осознав, что сболтнула лишнего.

Игорь Петрович пошутил:

– У мамы тоже любовник?

И по растерянно метнувшимся в сторону глазам дочери понял, что попал в точку.

Теперь стали понятны поздние возвращения Нади с работы и «подарки» от «благодарных пациентов», которые предпочитали дарить огромные букеты и дорогие духи вместо привычных коробок конфет.

– Вот почему она в театр с нами не пошла, – горько протянул Коровьев.

– Какая я дура, – сокрушалась дочь, – ну кто меня за язык тянул?

– Не переживай, родная. – Коровьев накрыл ладонью пальцы дочери. – Я теперь другой. За Надю поборюсь.

– Правда? – Юля, как в далёком детстве, смотрела на отца огромными доверчивыми глазами. – У многих моих одноклассников родители развелись. Я слышала ваш с мамой разговор. Вы ждали, когда мне восемнадцать стукнет, чтобы подать на развод. А потом ты пропал. Я даже думала, что ты со своей этой… уехал отдыхать, уже не скрываясь. И мама так думала, поэтому тебя не искала. И вдруг нам звонят из полиции: "Знаете такого-то? Нашелся. Потерявший память, но с грамотой за задержание преступника!" Мама решила тебя поберечь, дождаться, когда память сама к тебе вернется. Вот и делает вид, что все, как прежде. А я так не могу! – Юлино лицо выражало муку, – Мне даже кажется, что и с Пашкой у меня из-за этого ничего не складывается – не верю я в его чувства. Я ему сказала, что у меня другой, а он – даже не в лице не изменился. А у меня и другого-то нет. Просто хотела проверить его.