Цыганка без корней. Можно забыть имя, но не можно забыть кровь
- -
- 100%
- +
– Девушка, ты из рода ушедших? – спросил он.
Лала вздрогнула и попыталась пройти мимо.
– Постой, – нищий шагнул ей наперерез. – Я не враг. Я ищу одну душу. Девушку с отметиной судьбы. Ты знаешь, о ком я.
Страх охватил Лалу. Она резко отшатнулась. – Я никого не знаю! Отстань!
– Она в опасности, – настойчиво продолжил незнакомец. – Те, кто уничтожил ваш табор, ещё не закончили свой кровавый путь. Они ищут её. И найдут. По следу крови.
Не дожидаясь ответа, он повернулся и растворился в сумерках так же внезапно, как и появился.
Лала стояла, прислонившись к стволу дерева, и дрожала. Страх, который она пыталась загнать в самую глубину души, вырвался на свободу. Они ищут Зару. Значит, её жертва, гибель табора, смерть Рады и Янко – всё это было не зря, но и не закончилось. Война за душу девочки только начиналась.
А в это время Маша Орлова, сидя на своём крылечке, вдруг подняла голову и прислушалась. Ей почудился на ветке далёкий, знакомый напев – словно звон бубенцов и грустная мелодия скрипки. Она не знала, что это за музыка, но сердце её защемило от тоски по чему-то, чего она никогда не знала, но что было частью её самой.
Она сжала в кармане старенького платья потёртый медальон, который Марфа отдала ей, когда она подросла. «Храни его, дочка, это единственное, что было с тобой, когда ты к нам пришла», – сказала тогда приёмная мать.
Маша не знала, что этот медальон когда-то принадлежал Лале. И что он был не просто украшением, а оберегом, и его древняя магия, как щит, до сих пор скрывала её от тёмных глаз, ищущих «девочку с отметиной». Но щит этот был не вечен.
С того дня, когда незнакомец на дороге произнёс слова об опасности, жизнь Лалы превратилась в постоянную стражу. Её визиты в деревню стали чаще и осторожнее.
Она больше не приходила под видом торговки, а подкрадывалась к околице на рассвете или в сумерках, прячась в кронах деревьев или за густыми кустами боярышника. Она наблюдала, как Маша растёт, и с облегчением видела, что девочка хоть и не похожа на местных, но живёт в относительном покое. Но этот покой был обманчив, словно тонкий лед на весеннем ручье. Лала знала – под ним скрывается холодная и быстрая вода реальной угрозы. Однажды летним днем Маша, игравшая одна на краю леса, недалеко от деревенской околицы, вдруг замерла. Она услышала музыку.
Не ту, что доносилась иногда из кабака на гулянках – грубую и весёлую, а другую. Тонкую, пронзительную, словно плач ветра в проводах или шепот звезд. Она шла откуда-то из глубины леса, и мелодия была до боли знакомой, будто кто-то напевал колыбельную, которую она слышала во сне.
Девочка, не раздумывая, пошла на звук. Она шагала по мху, переступала через корни, углубляясь в чащу. Музыка вела её, как путеводная нить. Скрывавшаяся в тени сосен Лала увидела это и похолодела от ужаса. Она знала эту мелодию. Это был старинный напев их табора, который играли на поминках или перед долгой разлукой. Его мог напевать только свой – или тот, кто хотел выманить свою добычу, используя память крови.
– Матрёна! Стой! – чуть не закричала Лала, но вовремя вцепилась пальцами в кору дерева, заставив себя молчать. Криком она могла выдать себя и девочку. Вместо этого она, крадучись как кошка, бросилась в обход, чтобы перехватить Машу, не выходя на открытое пространство. Маша вышла на маленькую поляну. Музыка стихла.
В центре поляны, на поваленном бурей дереве, сидел тот самый старый нищий с посохом. Его капюшон был сдвинут, и девочка увидела худое, испещрённое морщинами лицо и пронзительные, не по-стариковски яркие глаза. – Здравствуй, девочка, – его голос был мягким, как шелест листвы. – Ты пришла на мою песню?
Маша кивнула, не испытывая страха, лишь жгучее любопытство. – А ты кто? – Я – странник. Ищу одну потерянную жемчужину. Ты не встречала в лесу жемчужину? – он пристально смотрел на неё, и его взгляд скользнул к её шее, где под платьем прятался медальон. В этот момент из-за кустов выскочила перепуганная белка и пронзительно запищала, сорвавшись прямо под ноги Маше. Девочка вздрогнула и отшатнулась. А когда снова посмотрела на пенёк, странника там уже не было. Словно он растворился в воздухе. Сердце её учащённо забилось, в горле встал комок. Впервые она почувствовала не просто странность, а настоящую, леденящую опасность.
– Матрёна! – это был уже не сдержанный шёпот, а отчаянный крик. К ней, спотыкаясь и плача, бежала Лала. Она схватила девочку за руку и, не говоря ни слова, потащила прочь от поляны, к деревне. – Ты… ты кто? – испуганно спросила Маша, пытаясь вырваться. – Молчи! Беги! – Лала оглядывалась через плечо, её глаза были полы ужаса.
Она доволокла девочку до самого края огородов, где уже были слышны голоса деревенских женщин. – Запомни, – тяжело дыша, прошептала Лала, отпуская её руку и отступая обратно к лесу. – Никогда не ходи одна в лес на музыку. Никогда! Слышишь?
И прежде чем Маша успела что-то ответить, незнакомая женщина скрылась в лесной тени. Вечером того дня Маша сидела, пригорюнившись, на лавке. Марфа замешивала тесто и с тревогой поглядывала на приёмную дочь. – Что с тобой, Машенька? Словно воды в рот набрала. – Мама, – тихо сказала девочка. – А что такое жемчужина?
Марфа удивилась. – Ну, это такая красивая белая бусинка, её в море находят. Блестит. А что? – А бывают… живые жемчужины?
Марфа засмеялась. – Что ты несешь, дочка? Нет, конечно. Это камень. Маша умолкла, но в душе её шевельнулось сомнение. Она не знала, почему, но была уверена – странник искал не морской камень.
Алексей, услышав этот разговор, мрачно нахмурился. – Видел я сегодня днём, – тихо сказал он. – Возле леса ту цыганку, что по деревням раньше с коробом ходила. Она нашу Машу от леса оттаскивала, будто от огня. И вид у неё был нездоровый. Марфа перекрестилась. – Господи, помилуй… Может, Маша в лес пошла одна, а та её отругала? – Не за своё дело она так беспокоится, – твёрдо заявил Алексей. – Чует моё сердце, не к добру это. Надо медальон тот от греха подальше спрятать. Всё, что с ней связано, – нечисто.
В тот же вечер, когда Маша уснула, Алексей взял со старого комода медальон и сунул его в жестяную коробку из-под гвоздей, которую убрал на самую верхнюю полку в чулане. На следующее утро Маша, проснувшись, сразу потянулась к своему сокровищу. Не обнаружив его на привычном месте, она расплакалась.
Марфа, жалея её, сказала, что медальон потерялся, но они обязательно найдут. Но девочка будто и правда потеряла часть себя. Она стала ещё тише, ещё более замкнутой. А по ночам ей теперь снились не просто мелодии, а огненные вспышки, чёрные тени всадников и плач женщины, от которого сжималось сердце. Она просыпалась в холодном поту и долго лежала с открытыми глазами, глядя в темноту и чувствуя, как в ней шевелится что-то чужое, древнее и бесконечно печальное.
Лала, наблюдая из своего укрытия, видела, как поблекла девочка, и поняла – связь с оберегом ослабла. Теперь Зара, Маша, Рубина была беззащитна перед тем, что шло по её следу. И счёт пошёл на дни.
ПРОБУЖДЕНИЕ ДАРА
Без своего медальона Маша будто утратила последнюю связь с тем миром, откуда пришла. Но таинственная сила, дремавшая в её крови, не исчезла. Напротив, лишённая тонкого сдерживающего влияния оберега, она начала прорываться наружу – беспорядочно и пугающе.
Однажды Марфа попросила Машу принести щепотку соли из чулана. Девочка, стоя на цыпочках, тянулась к полке, как вдруг жестяная коробка, в которой лежал медальон, сама по себе с грохотом свалилась и раскрылась. Блеснувший на полу металл будто подёрнулся лёгкой дымкой. Маша, не помня себя от радости, подхватила его и прижала к груди. В ту же секунду по её телу разлилось странное тепло, а в ушах отчётливо прозвучал незнакомый женский голос: «Береги себя…»
Она с писком выбежала из чулана, заливаясь слезами. Марфа, решив, что та просто обрадовалась находке, успокоила её и разрешила оставить медальон, но наказала никому его не показывать.
С этого дня странности посыпались одна за другой. Как-то раз соседский мальчишка, вечный задира Гришка, дразнил Машу «цыганёнком» и швырнул в неё комком грязи. Маша, сжав кулаки, отчаянно прошептала: «Уйди!» Мальчик вдруг поскользнулся на ровном месте и шлёпнулся в ту самую лужу, которую только что собирался использовать для новой атаки.
Но самым пугающим было то, что её сны стали явью. Однажды утром она рассказала Марфе, что видела во сне чёрного коня, который бежал по деревне и сеял панику. А после обеда в деревню и впрямь забежала испуганная лошадь, сорвавшаяся с привязи, и помяла несколько заборов.
Алексей мрачнел с каждым днём. Он видел, как дочь разговаривает с невидимыми собеседниками, как вороньё, пролетая над их домом, внезапно замолкало и сворачивало в сторону, будто натыкаясь на невидимую стену. Суеверный страх закрадывался в его душу.
– Колдовство это, Марфа! – говорил он жене, когда Маша спала. – Чистой воды колдовство! Глаза у неё горят, как угли, не по-детски. Надо батюшку позвать, пусть окропит святой водой.
Марфа, хоть и боялась непонятного дара приёмной дочери, защищала её. – Она не колдунья, она ребёнок! Просто… чувствительная. Не тронь её, Алексей!
Тем временем Лала, прячась на окраине деревни, чувствовала происходящее с девочкой как собственную боль. Ослабление защиты оберега было подобно зажжённому факелу в ночи для тех, кто охотился на Зару. Она знала, что время уходит. Ей нужно было предупредить девочку, подготовить её, но как подойти, не выдав себя?
Судьба предоставила ей шанс. Марфа отправила Машу в лес за ягодами, но строго-настрого наказала не уходить далеко от опушки. День был пасмурным, в воздухе висела тяжёлая, зловещая тишина. Даже птицы не пели.
Лала, следившая за девочкой, увидела, как та, набрав полкорзины черники, присела на пенёк и, достав медальон, принялась его разглядывать. Это был момент.
– Девочка, – тихо окликнула её Лала, выходя из-за ствола старой сосны.
Маша вздрогнула и вскочила, готовясь бежать. Но в этот раз она узнала женщину – ту самую, что спасла её на поляне.
– Не бойся, – голос Лалы дрожал. – Я не причиню тебе зла. Я… я из твоего прошлого.
– Какого прошлого? – настороженно спросила Маша, сжимая в руке медальон.
– Ты не простая девочка, Матрёна. Твоё настоящее имя – Зара. Ты из рода, в котором женщины видят то, что скрыто от других.
Маша смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Слова незнакомки отзывались в ней смутным, глубинным эхом.
– Твоя мать… Рада… – голос Лалы сорвался. – Она была как ты. И твой отец, Янко, играл на скрипке так, что плакали камни. Они… они погибли, защищая тебя.
Слёзы выступили на глазах у Маши. Она не помнила их, но сердце сжалось от острой, пронзительной боли.
– А ты кто?
– Я – Лала. Я была там. Я спасла тебя и отнесла в деревню, в дом к Орловым. Я дала тебе этот медальон, – она указала на амулет в руке девочки. – Он скрывал тебя. Но теперь его сила слабеет, и твой дар просыпается. Они это чувствуют.
– Кто… они? – прошептала Маша.
– Те, кто уничтожил наш дом. Тот странник, что звал тебя музыкой – один из их слуг. Они ищут тебя, Зара. Потому что ты – последняя.
В этот момент ветер резко усилился, завыв в кронах деревьев. Сухие сучья с треском падали на землю. Лала вздрогнула и оглянулась.
– Мне пора. Они близко. Запомни всё, что я сказала. И никому не доверяй. Доверяй только своему сердцу и… – она замолчала, прислушиваясь. – И знакам. Они будут приходить к тебе. В воде, в огне, в ветре.
Не сказав больше ни слова, Лала бросилась вглубь леса и исчезла.
Маша стояла как вкопанная, сжимая в одной руке корзину с ягодами, а в другой – медальон. В голове у неё был хаос. Зара. Рада. Янко. Табор. Охота. Это были не просто слова – это были ключи, отпирающие двери в её собственную душу. И за этими дверьми начинало просыпаться что-то огромное и могущественное.
Она медленно пошла обратно к деревне. Идя по тропинке, она неосознанно протянула руку, и поднявшийся ветерок, кружась, подхватил сухой листок и понёс его перед ней, словно указывая путь.
Вернувшись домой, Маша была молчаливее обычного. Вечером, глядя на пламя в печи, она вдруг ясно увидела в нём не просто огонь, а отражение – высокие тёмные шатры, яркие костры и танцующие фигуры. И почудился ей далёкий, грустный напев скрипки.
Она обернулась и посмотрела на Алексея и Марфу, сидевших за столом. И впервые чётко осознала, что любит их всем сердцем, но они – не её кровь. Её настоящая семья была где-то там, в прошлом, завещанном ей шепотом Лалу и отблесками в огне.
А на окраине леса, в глубоких сумерках, стояла та самая фигура в капюшоне. Странник наблюдал за огоньком в окне дома Орловых. На его губах играла тонкая улыбка.
– Почти что нашёл, жемчужинка, – прошептал он. – Почти что нашёл. Скоро твой дар приведёт тебя прямо к нам.
Он повернулся и растворился в наступающей ночи, а ветер донёс до дома тихий, зловещий смех. Охота вступала в свою решающую фазу.
Возвращение домой из леса стало для Маши переходом через невидимую границу. Мир вокруг не изменился: та же старая изба, тот же запах печёного хлеба, те же заботливые руки Марфы. Но внутри у неё всё перевернулось. Слова Лалы, как семена, упали в хорошо подготовленную почву её души и тут же начали прорастать.
Теперь её «странности» обрели имя. Дар. Наследие.
Она больше не просто боялась своих видений – она начала их ждать. Смотрела на текущую воду в ведре, вслушиваясь в её журчание, надеясь разобрать в нём слова. Пристально вглядывалась в языки пламени в печи, выискивая знакомые образы. И её тихое, отстранённое поведение сменилось напряжённым, почти болезненным вниманием к миру.
Однажды за ужином Алексей неосторожно порезал палец, разделывая хлеб. Капля крови алою точкой упала на скатерть. Маша, увидев это, замерла с поднесённой ко рту ложкой. Её взгляд затуманился. «Кровь на земле… и пепел… много пепла», – прошептала она чуть слышно, и ложка с грохотом упала на стол.
Алексей и Марфа переглянулись. В глазах мужчины читался уже не просто страх, а настоящий ужас. – Ведьмачка! – вырвалось у него. – Глазами тебя пожирает! Я же говорил!
Марфа, бледная, попыталась его успокоить, но сама была напугана до глубины души. Этого уже было нельзя списать на детские фантазии.
На следующий день в доме Орловых появился отец Павел, местный священник, сухой и серьёзный мужчина с пронзительным взглядом. Алексей ходил за ним по пятам, жалуясь на «нечисть», что поселилась в его дочери.
Батюшка усадил Машу, долго и пристально смотрел на неё, а затем принялся неспешно расспрашивать о её «снах». Девочка, сжав в кармане медальон, молчала, опустив глаза. Рассказать ему о Лале, о Заре, о таборе? Она инстинктивно чувствовала – нельзя. Его вера была другой, чужой, и в ней не было места для её правды.
– Вижу смятение души, но не вижу скверны, – наконец изрёк отец Павел, обращаясь к Алексею. – Ребёнок впечатлительный. Много молитесь и окропите дом святой водой. А её… приведите в церковь. Пусть привыкает к благодати.
Он ушёл, оставив после себя запах ладана и тяжёлое чувство неразрешённости. Алексей был разочарован. Он ждал громких молитв, изгнания, а получил лишь совет молиться.
Для Маши же визит батюшки стал ещё одним знаком. Она поняла, что даже здесь, в своём доме, она одна. Никто не может понять того, что происходит у неё внутри.
Той же ночью она проснулась от жгучего желания взглянуть на луну. Выскользнув из избы, она вышла во двор. Ночь была ясной и холодной. Полная луна висела в небе, как отполированное серебряное блюдо.
Маша подняла лицо к её свету, и случилось необъяснимое. Лунный свет будто сгустился вокруг неё, образовав матовое сияние. А в голове её, безо всякого сна, возник образ – ясный и чёткий, как память.
Высокая, худая женщина с лицом, изрезанным морщинами, но с гордым станóм. Злата. Она сидела у тлеющих углей костра и раскладывала потрёпанные карты. Подняла взгляд, и её мудрые, старые глаза встретились с взглядом Маши через время и расстояние. «Помни, дитя моё, – проговорили безмолвные уста. – Ты – корень и крона. Ты – память наша и надежда. Не дай страху затмить твой путь. Они идут…»
Видение исчезло, но чувство связи, прочной, как стальная нить, осталось. Кто-то из её крови, из её настоящей семьи, думал о ней. Звал её.
С этого момента Маша перестала бороться. Она приняла свой дар, как принимают внезапно проливной дождь – сначала с испугом, а потом с пониманием, что это просто часть природы.
А в лесу, недалеко от деревни, Лала, прижавшись спиной к ели, чувствовала, как мощная волна энергии исходит из деревни. Она закрыла глаза, и на её губах дрогнула улыбка. Она узнала этот след – чистый, сильный, ни с чем не сравнимый. Это проснулась не просто девочка с даром. Это пробудилась цыганская королева, последняя наследница рода предсказательниц.
– Проснись, Зара, – прошептала она в ночь. – Проснись. Ибо битва уже у твоего порога.
И словно в ответ на её слова, с другой стороны леса, на старой заезжей дороге, послышался отдалённый, но явственный стук копыт. Не одинокий стук путника, а чёткий, размеренный ритм – словно ехало несколько всадников. И ехали они не спеша, с уверенностью тех, кто точно знает, куда держит путь.
ТЕНИ У ПОРОГА
Стук копыт, долетавший с заезжей дороги, не умолкал всю ночь. Он был едва слышен в самой деревне, но для Маши, чей слух обострился до немыслимых пределов, он гремел, как набат. Она не спала, сидя на своей кровати и сжимая в руке медальон. Образ старухи Златы, пришедший к ней в лунном свете, не покидал её. «Они идут…»
Наутро в деревне царило непривычное оживление. По главной улице медленно проехали трое всадников. Не нищие странники и не купцы. Это были люди в тёмных, добротных плащах, с холодными, ничего не выражающими лицами. Их лошади были сильны и выхолены, а сёдла отделаны тёмным металлом. Они не смотрели по сторонам, но казалось, что они видят всё разом, сканируя каждую избу, каждое лицо. Алексей, увидев их из окна, мрачно пробурчал: – Опять какие-то проезжие. Без добра такие гости. Марфа перекрестилась. – Молчи, Алексей. Проедут и ладно. Но они не проехали. Всадники остановились на деревенской площади, у колодца.
Высокий, тот, что был впереди, спрыгнул с коня. Его лицо было скрыто тенью от капюшона, но Маше, выглянувшей в щель ставня, показалось, что его взгляд на мгновение остановился на их доме. Сердце её упало. Она отступила от окна, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В ушах зазвенело, и перед глазами поплыли кровавые пятна. Она увидела не площадь, а горящие шатры, чёрный дым и того самого всадника, с клинком в руке. Того самого, что был в видении Златы.
– Мама, – слабо позвала она. – Они…
Но она не смогла договорить. Голова её закружилась, и она бы упала, если бы Марфа не подхватила её. – Всё, дочка, всё, – испуганно приговаривала та, укладывая её на кровать. – Это от испуга. Лежи. Но это был не испуг. Это было знание, переданное с кровью. Охотники пришли.
Лала, прятавшаяся в сарае на заброшенном усадьбе на краю деревни, видела всадников. Её охватил леденящий ужас. Она узнала их. Это были не просто наёмники. Это были чардони – особая каста преследователей, охотящихся за людьми с даром. Они не знали жалости, не ведали усталости. Они шли по следу, как гончие псы. Она понимала, что её время истекло. Спрятать Зару больше не получится. Оставался один путь – увести их за собой. Отвлечь. Дать девочке шанс. Днём, когда всадники, расспрашивая старосту, всё ещё находились на площади, Лала совершила отчаянный поступок. Она вышла из своего укрытия и прошла по деревенской улице, не скрываясь. Она шла медленно, гордо выпрямив спину, в своём старом, но ярком цыганском платье, которое хранила все эти годы. Она прошла мимо них, не глядя, но всем своим видом бросая вызов. Шёпот пронёсся по деревне: «Цыганка! Откуда?»
Всадники замерли. Их предводитель медленно повернул голову и проследил за ней взглядом. Этого было достаточно. Лала не пошла к лесу. Она вышла за околицу, на открытое поле, ведущее к реке. Она знала, что ведёт их на верную смерть. Но это была смерть во имя Зары.
Вечером в доме Орловых было тихо и тревожно. Маша лежала, притворяясь спящей. Она чувствовала, как тёмная туча нависла над их домом. Её дар, больше не сдерживаемый, рвался наружу, показывая ей обрывки будущего. Она видела Лалу, бегущую по полю… и видела тёмные фигуры, окружающие её. Внезапно дверь в избу распахнулась. На пороге стоял Алексей, его лицо было искажено гневом и страхом. – Всё! Хватит! – прохрипел он, обращаясь к Марфе. – Староста только что был! Эти всадники ищут цыганку с ребёнком! Расспрашивали про всех, кто у нас живёт! Про нашу Машку тоже спрашивали!
Марфа вскрикнула, прижав руки к груди. – Господи! Да что же это такое! – Они сейчас по следу той цыганки ушли, но они вернутся! – Алексей подошёл к кровати Маши и грубо схватил её за руку. – А всё из-за тебя! Из-за твоих колдовских глаз! – Алексей, что ты! – бросилась к нему Марфа. – Молчи! – Он оттолкнул жену. – Я не позволю из-за неё всю деревню сжечь! Я отведу её к ним сам! Скажу, что мы её подобрали, а кто она такая – не знаем!
Маша смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Не из-за страха, а из-за внезапной, жгучей ясности. Она увидела в его глазах не злость, а животный, панический ужас. И поняла, что он не плохой. Он просто сломлен.
– Папа, – тихо сказала она, и это был первый раз, когда она осознанно назвала его так. – Не надо. Её голос прозвучал странно – глубже, взрослее. В нём была власть. Алексей на мгновение опешил и ослабил хватку. В этот момент в сенях раздался шорох, а потом тихий, но отчётливый стук в дверь. Все трое замолчали, застыв. Стук повторился – настойчиво и неторопливо. Маша медленно поднялась с кровати. Она знала, кто там. Она чувствовала это – холодное, безжалостное присутствие, давящее на сознание. – Не открывай! – взмолилась Марфа. Но Маша уже шла к двери. Её сердце бешено колотилось, но внутри воцарилась странная пустота, как перед грозой. Она потянула за щеколду. На пороге, залитый мраком наступающей ночи, стоял предводитель всадников. Его капюшон был сдвинут, и лунный свет выхватил из тьмы худое, аскетичное лицо с тонкими губами и мёртвыми, как у рыбы, глазами.
– Девочка, – произнёс он без всякого предисловия. Его голос был скрипучим, как труха. – Мы ищем одну… вещь. Ты поможешь нам её найти. Он протянул руку. На его ладони лежал тот самый старый медальон Лалы. Он был сломан пополам. Маша почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это был не просто вопрос. Это была ловушка. И она уже захлопнулась.
Воздух в сенях застыл, стал густым и тяжёлым, как сироп. Маша, не отрываясь, смотрела на сломанный медальон. В ушах у неё стоял не звон, а отчаянный, беззвучный крик – тот самый, что она услышала в своём видении. Она знала: Лала мертва. И её смерть была предупреждением. – Я… я не знаю, что это, – прошептала она, заставляя себя отвести взгляд от зловещего трофея в руке незнакомца. – Неправда, – парировал он, и его тонкие губы растянулись в подобие улыбки.
– Ты знаешь. Она тебе его отдала. Она умерла, чтобы ты жила. Глупая жертва. Мы всё равно нашли тебя. Из-за спины Маши раздался рёв. Алексей, забыв про страх, рванулся вперёд, отталкивая дочь в сторону, к Марфе. – Пошёл вон из моего дома! – закричал он, сжимая кулаки. – Слышишь! Убирайся!
Всадник даже не пошевелился. Его мёртвые глаза медленно перевели взгляд с Маши на Алексея.
– Старик, ты вмешиваешься в дела, которые тебя не касаются. Она не твоя кровь. Отдай её, и твой дом останется в покое. – Она моя дочь! – взревел Алексей. В его глазах бушевала смесь ярости и отчаяния. – Дочь? – всадник фыркнул. – Она – вещь. Ошибка, которую нужно исправить. Последняя искра, которую нужно затоптать. Он сделал шаг вперёд, переступая порог. Алексей отступил на шаг, но не ушёл с дороги. Марфа, рыдая, прижала Машу к себе, пытаясь заслонить её собой. – Не трогай их! – прорычал Алексей. – Я не собираюсь, – холодно ответил всадник. – Мне нужна только девочка. Его рука в кожаной перчатке молниеносно метнулась вперёд, чтобы схватить Машу. Но Алексей, движимый инстинктом защитника, бросился на него, сбивая с ног.
На мгновение в сенях воцарился хаос. Марфа оттащила Машу в угол, прикрывая её своим телом. Алексей и незнакомец, грузно рухнув на пол, боролись в тесном пространстве. Старый дровосек был силён, но всадник двигался с змеиной ловкостью. Раздался глухой удар, и Алексей застонал, отпустив его. Всадник поднялся, отряхнулся.
Его лицо оставалось невозмутимым. Он снова посмотрел на Машу. – Идём. Не заставляй меня причинять им боль. Маша стояла, прижавшись к Марфе. Весь её мир сузился до этого темного коридора, до хрипа Алексея на полу, до запаха страха и пыли. Но внутри неё, сквозь страх, пробивалось что-то иное. Холодная, как сталь, ярость. Эти люди убили её родителей. Убили Лалу. Теперь они пришли за ней и грозили её приёмной семье. Она выскользнула из объятий Марфы и сделала шаг вперёд. Её глаза, казалось, вспыхнули в полумраке.