Цеховик. Книга 1. Отрицание

Дмитрий Ромов

Цеховик. Книга 1. Отрицание.

Пролог

– Товарищ подполковник, ну что, начинаем? – спрашивает собровец.

Не терпится ему, торопыге… Но начинать действительно пора. Сколько ни тяни, а идти туда придётся. Эх, Женька-Женька, будем тебя паковать…

Я уже открываю рот, чтобы отдать команду, но в кармане звонит мобильный.

– Кто там ещё, – ворчу я, но сам радуюсь в душе, что ещё немного оттяну момент, когда мне придётся арестовать школьного товарища.

Звонит жена.

– Да, Катя, слушаю тебя.

– Егор, – начинает она тревожно-трагическим голосом.

Да чтоб тебя, зачем я ответил только! Опять вынос мозга. Что ж ты мне нервы-то мотаешь! Ну не нравлюсь я тебе, уходи. Сколько можно пережёвывать одно и то же! Я на работе вообще-то…

Она говорит и говорит, что-то о том, как устала, что терпеть меня просто невыносимо и что она тоже живой человек, а я заставляю её чувствовать себя ненужной, пустой, бездушной и ещё какой-то.

Я и не слушаю, вспоминаю, как мы с Женькой Суриковым ходили на борьбу, как девчонок на дискотеке клеили, как дурачились и прогуливали биологию. Но с тех пор много лет прошло, мы и не виделись почти все эти годы.

Теперь он заместитель мэра, а я зам начальника управления экономической безопасности… Так уж сложилось. Ладно, надо идти, а то операцию сорву. Ребята вон уже косо смотрят.

– Катя, я не могу говорить. Давай дома обсудим, ладно?

– У тебя никогда нет на меня врем…

Я отключаю телефон и оглядываю своих орлов. Зачем столько народу, чтобы взять чиновника? Задерживаю взгляд на одном бойце. Он словно на шарнирах, не может стоять спокойно. Чего это он так нервничает? В первый раз, что ли? Ну, ничего, попривыкнет.

– Понятые готовы? – спрашиваю я.

Знаю ведь, что все готовы и раз сто проинструктированы.

– Ну что, хлопцы, работаем!

Погнали! Работаем мы технично. Забегаем в здание горадминистрации. Два собровца блокируют охранников. Мы бегом поднимаемся по лестнице и влетаем в просторную приёмную. У секретарши глаза на лоб лезут, но она и слова не успевает сказать.

Дверь распахивается и несколько бойцов в масках и снаряжении врываются в кабинет заместителя мэра.

– Телефоны в сторону! Руки на стол! Сидеть на месте!

Ну и всё такое, обычные оперативные действия. Я захожу последним, коротко скомандовав:

– Понятых давайте.

Женька молодец, не дёргается как заяц, не покрывается потом, только бледнеет. Наш коммерс с меченными купюрами и тот выглядит хуже. Достаю удостоверение:

– Подполковник Добров, управление экономической безопасности.

Но он и так знает, кто я. Дурак! Прямо в кабинете берёт, ничего не боится. Он смотрит мне в глаза. Без страха смотрит, даже свысока немного, мол, что же ты, Егорка, старых друзей сдаёшь…

Опера тоже представляются, и я киваю старшему из них. Он сразу понимает и продолжает процедуру за меня:

– Назовите, пожалуйста, ваше имя и должность.

– Евгений Семёнович Суриков, заместитель главы городской администрации, – говорит он спокойно.

– Это ваш портфель?

– Нет, не мой. Вот, товарищ принёс, – указывает он рукой на коммерса.

– Руки положите на стол. А почему портфель рядом с вами лежит?

– Невоспитанный товарищ, на стол свои вещи положил. У него и спрашивайте.

– Вы знаете, что внутри?

– Понятия не имею.

– Откройте, пожалуйста, портфель.

– Пусть сам открывает, зачем я буду свои отпечатки оставлять?

Опер натягивает резиновые перчатки и открывает портфель.

– Портфель лежит на столе, рядом с подозреваемым, – говорит он на камеру и расстёгивает замок. – Внутри находится пластиковый пакет. Что в пакете, Евгений Семёнович?

– Не знаю, – говорит Женька. – Это не моё.

Опер вываливает содержимое пакета на стол. Это шесть пухлых пачек пятитысячных. Три ляма. Силён, мля. Опер комментирует всё, что делает. Он раскладывает найденные деньги на столе, светит на них синей лампой, показывая светящиеся надписи «взятка», диктует номера купюр. Всё это длится бесконечно долго.

– Это провокация, – спокойно и с улыбочкой даже говорит Женька. – Я требую, чтобы мне был предоставлен адвокат.

– Будет-будет, Евгений Семёнович, попозже только, после проведения оперативных мероприятий.

Хорошо держится, не знает правда, что в кабинете велась съёмка и все разговоры и действия записаны. Я достаю сигарету и закуриваю. Хреново как-то. Ненавижу такие моменты и себя ненавижу, и Женьку тоже. Такие моменты – это когда надо выбирать между личным отношением и законом.

– Здесь нельзя курить, – говорит он отстранённо, просто констатируя факт.

Нельзя, знаю. Взятки тоже брать нельзя…

Мы идём по коридорам. Все встречные прижимаются к стенам, пропуская нас и с любопытством глядят на заместителя мэра. Я попросил вести его без наручников. Куда он денется? И так позору вон сколько, а если бы ещё в браслетах шёл… Я затем и поехал на задержание, чтобы хоть как-то углы сгладить.

Выходим из мэрии. Идём спокойно, расслабленно даже. Наши микроавтобусы стоят прямо перед входом. Хорошо хоть зевак нет, один только залётный журналист с камерой, неизвестно откуда взявшийся. Собственно, ясно откуда. Льют инфу мои соколы, продают журналюгам. Вычислю кто, шкуру с живого спущу.

– Евгений Семёнович, Евгений Семёнович! Что вам инкриминируют?

– Уберите постороннего! – приказываю я.

Двое орлов начинают оттеснять журналиста, но он не успокаивается:

– Вы признаёте вину или это политический заказ? Кто заинтересован в вашем смещении? Связано ли это с вашим конфликтом с губернатором?!

Вот же, язык без костей! Как он успевает всё это выкрикнуть всего за пару секунд? Происходит небольшая заминка. Пока журналиста оттесняют в сторону, Женька на несколько мгновений остаётся без присмотра, и этого оказывается достаточно, чтобы сделать то, что ему точно никак нельзя делать.

Он толкает отвлёкшегося собровца и кидается в сторону. Ну, спортсмен хренов, форма у него до сих пор хорошая, несмотря на сидячую бюрократическую работу. Он моментально ускоряется и бежит к углу здания.

Ну что ты творишь, Женёк, знаешь же, что никуда не денешься от нас, только положение своё усугубишь! Ох, дурак! Да остановись ты!

– Жека! – кричу я.

Да чтоб тебя! Краем глаза я замечаю, как собровец, стоящий рядом со мной поднимает руку.

– Отставить! – ору я, что есть сил.

И одновременно с моим криком раздаётся глухой хлопок.

– Не стрелять! – всё ещё кричу я, но уже знаю, что поздно и теперь ничего нельзя поправить.

Как в замедленном фильме, Женька дёргается и выгибается назад. Его тело по инерции продолжает лететь вперёд, но только уже без жизненной силы, в один миг лишившись внутреннего стержня. Я вижу, как он медленно падает, раскинув руки, как со всего маху рушится в свежий пушистый и нестерпимо белый снег и, дёрнувшись пару раз, замирает.

Все звуки разом исчезают и только жуткий, воющий свист, как тогда, после контузии, заполняет голову. Я бегу к Женьке, а мир вокруг превращается в мутный и неразличимый рисунок.

– Жека, – шепчу я, пытаясь перевернуть его на спину.

Подбегают ребята, помогают мне, что-то говорят, кричат, но я не слушаю, всматриваюсь в его лицо. На губах ещё пузырится красная пена, но застывшие глаза неподвижны и устремлены в низкое серое небо.

– Кто стрелял?! Кто, б***, стрелял, вашу мать?! – ору я.

Я бегу к машине. Тот нервный собровец переминается с ноги на ногу. В прорези балаклавы видно, как бегают глаза, а со лба стекают струйки пота.

– Сдать оружие! Под суд у меня пойдёшь, сучий потрох!

Я не выдерживаю и заряжаю ему прямой в челюсть. Он пропускает удар, даже не пытаясь защищаться. Журналист, сука, оставленный без внимания, упоённо снимает всё происходящее. Обнаглев, он подходит к нам вплотную. Я выбиваю камеру у него из рук и остервенело топчу ногами.

– В собачатник его!

Его запихивают в машину, а ко мне подходит командир собровцев.

– Егор Дмитрич, это… Степанов у нас только из командировки, не в себе малость.

– Из какой ещё командировки?!

– Ну, – он понижает голос и пытается шёпотом объяснить, откуда здесь взялся этот Степанов…

– А какого хера он у вас в строю, а не в дурке?!

– Ну, это… там ситуация…

Да срать мне на ваши ситуации! Женьку, б*, кто оживит?

.

Полкан ревёт так, что стёкла дрожат.

– Добров! Ты какого хера попёрся на задержание?! Тебя это вообще не касалось!

– Хотел проконтролировать, чтобы всё чётко прошло, всё-таки высокопоставленное должностное лицо.

– Охрененно, б*, проконтролировал! Почему велел наручники не надевать?!

– Задержанный не представлял угрозы. Его журналист спровоцировал.

– Что ты мне голову морочишь! Знаю я, что он твой одноклассник. А с журналистом этим ты вообще обделался. Нас теперь полгода трепать будут. Не нас, а меня, конкретно. Устану булки раздвигать. Ты хоть понимаешь, что сейчас будет?

– В общих чертах, товарищ полковник.

– В общих чертах! В постовые, б*, пойдёшь! И я с тобой за компанию. Это ж надо, заместителя мэра застрелить! Пиши, б*, рапорт! И готовься плотно сотрудничать с беспекой. Если не сядешь, я, б*, удивлюсь очень сильно. Табельное оружие сдай. Отстранён ты, короче. Дуй домой, чтоб тебя здесь не видели. Стервятники летят уже. Всё ясно?

– Так точно.

– Убирайся с глаз.

.

Да пошли вы все! Я подхожу к машине, своей старенькой раздолабнной «Камрюхе». Её всю снегом замело, стоит как сугроб. На заднем стекле какой-то умник вывел пальцем: «на мне ездит честный мент». Остряки, мля.

Я озираюсь. Рядом с крылечком стоит несколько человек. Курят. Все смотрят на меня, лыбятся. Чего ждёте, что стирать начну? Да плевать мне. Сажусь и жму по газам. Доигрался, честный мент? Да похер. Мне стыдиться нечего. Домой не поеду. К Жанке! Тепла и ласки, вот что мне надо. Да, тепла и ласки. Хочу просто ни о чём не думать, только об её жарком податливом теле. Всё, что нам надо, это любовь.

– Жанна, ты дома? – кричу я в мобилу.

– Да, – немного удивлённо отзывается она.

– Готовься, сейчас буду. Десять минут!

– Приезжай, дорогой, я тебя всегда жду.

Её голос журчит, как ручеёк, и я оживаю. Десять минут длятся, как десять часов… Вот и её дом. Я бегом поднимаюсь на третий этаж и нетерпеливо звоню в дверь.

– Егорушка!

– Привет, милая.

Я обнимаю её и утопаю в горячей волне любви. Вот почему так? Стоит ей обнять меня, поцеловать, пошептать на ухо и вся мерзость жизни отступает.

– Я скучала. Ты почему так долго не приходил?

– Эх, Жанна-Жанна, дела были. Дела, так их и разэдак. Но я тоже скучал.

– Останешься на ночь?

– Посмотрим.

Я прохожу на кухню и достаю из шкафа начатую бутылку виски. Я сам её туда и поставил. Наливаю половину стакана, отпиваю и иду в комнату, сажусь в мягкое кресло. Интерьер у Жанны ретро, вся мебель из семидесятых. В детстве, я помню, у нас дома также было. Такая же стенка, диван и ковёр на стене. Жанне всё это досталось вместе с квартирой от бабки.

Я делаю большой глоток и прислушиваюсь к себе. По груди разливается тепло, скатываясь к желудку. Жанна закуривает и, чуть распахнув халат подходит. Соблазнительница. Она опускается ко мне на колени и обнимает одной рукой.

– Ну, что мы будем делать, мой сладкий?

Любовь, Жанна, мы будем делать любовь, если не хотим, чтобы я сошёл с ума. Исступлённо, самозабвенно, как дикие звери, не оставляя никаких мыслей, мы будем делать любовь.

– Что с тобой сегодня, Егорка? – шепчет она на ухо.

Этот её шёпот заводит меня похлеще любой виагры.

– А что со мной?

– На себя не похож. Ты что, с женой поговорил?

Я отстраняю её от себя и внимательно вглядываюсь в лицо.

– О чём я с ней поговорил?

– О нас…

– В смысле?

– Ну, ты же обещал рассказать ей о нас, – её голос становится прохладнее.

– Когда я обещал? Да и зачем?

– Зачем?! – Жанна встаёт с моих колен. – То есть ты и не собирался? Выходит, тебя всё устраивает?!

– Жанна, меня устраиваешь ты, и зачем нам втягивать мою жену?

– Затем, – говорит она уже довольно резко, – что я не хочу всю жизнь клевать лишь крошки с чужого стола.

– Какие крошки! Ты же знаешь, я с ней уже давно не сплю!

– А почему тогда ты её не бросишь? Ты с ней не спишь, но живёшь в одном доме, а со мной ты спишь, но прячешь меня ото всех, как что-то постыдное. Я не хочу чувствовать себя шлюхой! Разве это непонятно? Я хочу, чтобы мы жили вместе! Я не прошу жениться на мне, но мы должны быть действительно вместе.

Твою мать! Обязательно эту бодягу заводить именно сегодня? Всё ведь тысячу раз уже обсуждали! Я встаю и наливаю себе ещё виски. Выпиваю двумя большими глотками.

– Ладно, Жанна, поговорим об этом в другой раз.

– Нет, я не хочу в другой, я хочу прямо сейчас. Мне надоело быть не пойми кем, я уже не девчонка-малолетка, чтобы твою лапшу глотать.

– Мне уже пора, милая, – вздыхаю я. – Увидимся потом.

– Да что же ты за мужик! – восклицает она и я чувствую, ещё чуть-чуть и расплачется.

Нет, этого мне точно не надо.

– Жанна, не расстраивайся, – говорю я примирительно и иду в прихожую. – Давай завтра всё обсудим, хорошо?

Она не отвечает и даже не смотрит на меня. Плевать! На всё плевать! Я выскакиваю за дверь и несусь по лестнице вниз. Запрыгиваю в машину и мчусь домой. Там меня встречает Боб, мой стаффи, стаффордширский бультерьер. Вот, у кого никогда не бывает ко мне претензий!Привет, привет, мой мальчик.

Он крутится вокруг меня, повизгивает, улыбается, зевает и хрипит.

– Да, да, скучал по мне, скучал. Ну всё-всё, тихо, сейчас я тебя покормлю.

– Где уже накатить-то успел? – скрипит жена, появляясь в прихожей. – Время ещё детское, а он уже готовый, вон за версту разит.

Я стараюсь не обращать на неё внимания. Глупя баба, что с неё возьмёшь.

– На жену никогда времени нет, а вискарика махануть, это всегда пожалуйста. Алкаш.

– Кать, отстань ты от меня, ладно? Женька Суриков умер.

– А у тебя вечно то умирает кто-то, то рождается. На всех время есть, только не на собственную жену!

Да твою ж мать! Вы сговорились все что ли?!

Я прохожу на кухню и насыпаю корм Бобу.

– Ах ты мой Бобик, жри, жри, малыш. Проголодался? Никто тебя не покормит без папочки.

Достаю из холодильника ветчину, яйца и делаю себе яичницу. Больше есть нечего. В прихожей раздаётся звонок и собака уносится туда. Кого ещё принесло? Оттуда несётся шум, лай и щебетание. Дашка. Хотел бы я порадоваться её приходу.

– А папа дома? – слышу её голос.

Дома я, дома. Давай, присоединяйся к гарпиям, клюющим мою печень.

– Па-ап! Привет! Ты поговорил?

– О чём?

– Ну ты что, забыл? Да, ладно, знаю я твои приколы. Разыгрываешь меня?

Нет, не разыгрываю. Надо было поговорить с начальником, чтобы он мне выписал премию и ещё занять у него баблишка, чтобы моя девятнадцатилетняя дочь смогла поехать в Шерегеш со своей тусовкой богатых мажоров. А если она не поедет, то какой-то там хрен с горы ждать её не станет и трахнет другую девку, а не мою дочь. А это пипец как хреново. Ну это так, в двух словах. Драма всей жизни.

– Даш, у меня неприятности. Мне не то что премию, как бы вообще не уволили, понимаешь?

– Пап, ну ты что, правда что ли? Я же тебе всё объяснила, а ты… Нет, ты действительно не понимаешь? У меня же всё серьёзно.

– Даша, ты меня слышишь вообще?

– Блин, для Жанночки своей тебе ничего не жалко, а дочери родной поездку зажал!

– Что?!

– Да то! Думаешь, я не знаю про шашни твои? У меня Ирка с ней в одном подъезде живёт. Сто раз тебя видела. Город-то маленький. Пап, давай так, ты мне оплатишь поездку, а я маме ничего не скажу, так и быть.

– Чего ты маме не скажешь? – заходит на кухню жена. – Ну-ка говори быстро!

– Так, ладно. Вы тут пообщайтесь, а я пойду собаку выведу.

Я встаю из-за стола, так и не притронувшись к яичнице. Ничего, съем на улице что-нибудь.

– Ну пап! Ну пожалуйста!

– Бобби, гулять!

Он уже заглотил свою пайку и теперь готов покорять соседние дворы. Я прицепляю поводок, и мы выходим на улицу. Снег мохнатыми хлопьями заметает всю грязь и нечисть. Во валит, прямо как в хрустальном шаре… Вечер просто сказочный…

Я веду Боба в сквер неподалёку от дома, там Ашот делает зачётную шаурму. Жалко, не наливает только. Я беру куриную и спускаю Боба с поводка, пусть побегает. Он весело лает, дуреет от снега, хватает снежинки пастью. Как-то незаметно наступает вечер, становится темно. Я сгребаю с лавки снег и сажусь, впиваясь зубами в лаваш с мясом.

Как я докатился до всего этого… Как можно было так засрать свою жизнь, что единственная радость – это собака и шаурма? Где моя дорожка свернула не туда, что я оказался там, где сейчас нахожусь? Я качаю головой, вспоминая свои юные мечты и планы. Да, если бы я вдруг вернулся назад на жене своей точно бы не женился второй раз. Хотя, она ведь не всегда такой была. Может, это из-за меня она так изменилась?

Мои размышления прерывает собачий лай. Боб!

– Боб! Ко мне!

Куда там! Кошку он что ли увидел? Я бросаю шаурму и бегу за ним. Пожрать не судьба сегодня.

– Боб!

На дорогу, дурак, не беги!

– Боб!

Я выскакиваю вслед за ним на дорогу и вдруг всё теряет смысл. Вообще всё. Я вижу два ярких луча, приближающиеся ко мне слишком быстро, чтобы можно было среагировать. Маршрутка. Носятся, как угорелые, успеваю подумать я. Как угорелые… Бум! Брызги и темнота…

1. Парк советского периода

– Эй, парень, ты совсем что ли!

Чья-то крепкая рука дёргает меня за ворот и буквально срывает с дороги в тот самый момент, когда сигналя, скрипя и отдуваясь, там, где я только что стоял, тормозит старый грузовик, гружёный лесом. Раздаётся скрежет и шипение, несёт бензиновым перегаром и валят клубы пара и дыма.

Охренеть! Я даже поначалу не обращаю внимания на матерящегося водителя, глядя на лупатого зелёного монстра. Ничего себе, бегает до сих пор, да вон ещё груз какой прёт. Это ж «Колхида», чудо советского автопрома. Он в своё-то время выглядел, как инопланетянин, а сейчас вообще кажется невозможным и нереальным.

– Откуда такой раритет? – кричу я водителю.

А с голосом-то что? Сорвал что ли?

– Тебе жить надоело, олень, мля?! Я те щас рога поотшибаю, нах! – орёт он, высунувшись в окно и выдавая многоэтажную матерную тираду.

Водила выглядит подстать своему агрегату, будто их обоих перекинуло из прошлого. На нём фуфайка и солдатская шапка без кокарды. Морда у него красная, широкая и небритая.

– Проезжай давай, разорался тут! – кричит мой спаситель, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на его.

Передо мной стоит парень лет тридцати пяти, в кожаной лётной куртке и лыжной шапочке. В детстве такие носили. Тёмно-зелёный орнамент, маленький помпончик на макушке. Чехословацкая, что ли. У нас в школе физрук в такой ходил. Выглядит, парняга как пугало, если честно.

– Ты чего на дорогу-то выскочил? – беззлобно спрашивает он. – Совсем ума нет?

– Да, чёт тупанул, ломанулся за собакой, даже мысли не было, что дорога. Собака убежала, вот я за ней и дёрнул.

– Тупанул? – переспрашивает он.

– Ага, затупил, даже не ёкнуло ничего. Спасибо тебе. Сейчас бы от этой «Колхиды» меня отскребали.

– Хм… А что за собака? Я тут не видал вроде.

– Да, стаффи, коричневый такой, шоколадный. Кошку, наверное погнал, дурак.

– Что за стаффи? – хмурится он. – Я что-то про такую породу даже не слыхал.

– Стаффордширский бультерьер. Видел «Большой куш»? Вот такая, как в фильме.

– Нет не видал и породу не знаю.

Куда уж тебе. Я машу рукой.

– Ладно, хрен с ним. Сам домой прибежит. Такое уж бывало пару раз. Я вон там живу, за тем домом, – показываю я рукой и… опаньки… – А где шаурмячечная? Не понял.

– Кто?

– Ашот, кто ещё! Охренеть! Я вот только что, пять минут назад шаурму брал. Чё за хня?

– Странный ты какой-то, пацан, – с сомнением смотрит на меня этот парняга. – Ты в какой школе учишься?

Чего? Блин, дебил какой-то…

– В школе милиции, мля. Ты чего гонишь-то?

Выглядит он, надо сказать ошарашенно, будто чудо чудное увидел.

– А почему не в форме тогда? – не унимается он.

Он что, прикалывается, я не пойму?

– Слышь, мужик, ладно. Давай, не хворай, пошёл я.

– Да подожди, – не сдаётся он. – Я просто подумал, может ты из шестьдесят второй, тут же рядом.

– Из какой ещё шестьдесят второй?

– Из школы, – пожимает он плечами.

– А может ты из этих, из голубков? – прищуриваюсь я.

– Чего? – хлопает он глазами.

Тьфу. Я поворачиваюсь и иду туда, где пять минут назад купил шаурму.

– Я просто физрук новый, буду там работать после каникул. Вот, подумал, что ты из наших, – увязывается он за мной.

– Из каких ещё ваших? Ты берега что ли попутал? Слышь, ты уверен, что тебе с детьми можно работать? Может тебе там проверку зарядить?

– Ты во-первых, поуважительней, не тыкай, а во-вторых…

– Давай-ка ты иди отсюда, пока я наряд не вызвал. Ты понял? Физрук, твою мать.

Он отстаёт. Городской сумасшедший. Дохрена их развелось что-то. Ладно, спасибо что спас. Я подхожу туда, где была точка Ашота и с удивлением осматриваю место. Никаких признаков того, что здесь стояла торговая палатка. Какого хрена!

Так, что происходит? Ну, допустим торговую точку ликвидировали. Но как так быстро? И почему следов нет? Типа уже снегом запорошило? Я удивлённо озираюсь. А это что за хрень на мне? Это что, куртка на меху? А что за брюки уродские?! Ботинки вообще ахтунг! Крокодилы. Так может это со мной что-то не так?

Я стою и, стараясь не подавать виду, верчу головой. Почему лавочки другие, где Ашот? И куда делись вывески с домов? Улица тонет в сумерках, нет ни гирлянд, ни названий магазинов, будто свет в районе вырубили. Я кручусь на месте, вообще не врубаясь в происходящее. А люди… Это что за одежда на них… Я разглядываю редких прохожих, будто выползших из далёкого совка.

Должно быть, выгляжу я довольно дико, потому что физрук, стоящий чуть в стороне и по-прежнему наблюдающий за мной, снова подходит ближе.

– У тебя точно всё нормально? – спрашивает он и я чувствую в его голосе скрытую угрозу. – Что-то мне кажется, тебя наркологу надо показать. Нам на курсе рассказывали про такие ситуации.

Да что он прилепился ко мне? А может… а может, это он? Может это он всё подстроил? Нет, одному такое не под силу. Это какой-то проект, развлекательное шоу! Точно! Назад в СССР! Бляха, похоже, да. Только мне ваше шоу в хэ не упёрлось. Вот же сучонок приставучий. Ну ладно, я тебя сейчас на раз-два расколю, мля. Не знаешь на кого нарвался.

– Слышь, парень, – говорю я как можно более спокойно. – Ты меня наркологом не пугай, я подполковник МВД, понял?

Ага, видать дошло, на кого наехал. Глаза у него становятся круглыми, по пятаку.

– Да ладно, ты не парься я вас сразу раскусил, это типа как в кино, да? Как там оно называлось, «Парк советского периода», что ли? Где тут у вас съёмочная группа, скрытая камера ваша, а? Неплохо придумали, шельмецы. А собаку тоже вы приманили? Ну, блин, артисты. А как вы меня переодели-то? В шаурму что ль снотворного сыпанули? Не загипнотизировали же? Чего смотришь? Выкупил я тебя, физрук.

– А ну-ка, – решительно говорит он и хватает меня за руку. – Пойдём со мной.

– Эй-эй, ты поаккуратней, так и огрести можно. Руки-то убери, сказал, артист хренов.

Но он и не думает, уверенно тянет меня из сквера.

– Сейчас милиция с тобой разберётся, кто ты и чего ты наглотался.

– Э, слышь, ты остынь, говорю.

Я резко останавливаюсь и дёргаю руку. Но физрук, похоже, только с виду дохлый. Вцепился как бульдог. Он делает шаг назад и пытается заломить мне руку. Фигасе! Да ты братец натурально попутал. Я в один миг выкручиваюсь и теперь уже сам ломаю ему руку. Ну, в один миг это преувеличение. Делаю я это совсем не так технично, как следовало бы. Видать месяц, что я не ходил на тренировки, в моём возрасте уже много. Форма совсем не та. И куртка эта ещё…

– Э, ты чё, пацан… – завывает от боли физрук, – ты ж руку мне сломаешь.

– Да, сломаю, сука, говори, мля, где съёмочная группа! Пацан… Какой я тебе пацан! Объясняй давай, что за подстава. Тихо сейчас, понял? Я тебя отпускаю, и ты спокойно мне всё рассказываешь. Ты меня понял, физрук-на?

Тот в ответ часто кивает, вроде как нормально вкуривает, но как только я ослабляю хватку, он буквально отскакивает в сторону и тут же даёт дёру.

– Наркоман! – зло бросает он. – Я сейчас милицию вызову!