Цеховик. Книга 1. Отрицание
- -
- 100%
- +
– Вызывай, – говорю я и машу на него рукой, как на нечто совершенно бесполезное.
Толку с него не будет, это уже ясно. Ладно, попробую сам разобраться. Сыщик я или кто? Надо пройтись немного, осмотреться. Ну-ка, пойду в «Трэвел Клаб» загляну. Я перехожу через дорогу и иду к кафешке, она вон там, за углом.
Заворачиваю за угол и… охренеть. Нет, ну надо же, а натурально как… Блин, да как они это сделали! Там, где сейчас находится кафе «Трэвел Клаб», раньше был хлебный магазин. Ну как раньше, прям прилично раньше, когда я ещё в школу ходил. Мы с бабушкой сюда приезжали иногда за тортом.
Потом, после перестройки там чего только не было, и «Хопёр-Инвест», и пивная, и банк, а сейчас кафешка с классными пирожными. Мы сюда с дочкой раньше ходили… Пока она не превратилась… ну неважно.
Короче, это отвал башки. Может у меня крыша поехала? Как такое возможно? Ведь всё прям один в один и вон надпись процарапана «Секс Пиздолс», по-русски, через букву «з». Мы тогда и не слышали их сроду, но знали, что есть такие. Панки. У Лёхи Васина плакат был, брат привёз из Польши.
Я останавливаюсь напротив тусклой витрины, оформленной в стиле семидесятых, хлеборобы, трактора, снопы пшеницы. Хлеб – наше богатство. Ага, точно. Засовываю руки в карманы куртки. В правом что-то есть, какая-то бумажка. Ух-ты! Чирик что ли? Красненькая. Ничего себе, целое состояние…
Ну ладно, раз такое дело, зайду. Посмотрим, чем торгуют. Если я сплю, вкус не почувствую. А если почувствую, значит аттракцион, розыгрыш.
Я захожу внутрь и вдыхаю тёплый запах. Такое подделать невозможно. Как в детство попал. Немножко деревенский аромат свежего хлеба. Почему-то сейчас в булочных так не пахнет. И выбор сейчас намного больше, и хлеб вкусный, не то, что те белые кирпичи «Пшеничного» за двадцать вроде копеек, а запаха такого нет…
Кстати, про белый кирпич. Если он свежий, горячий, корочка была очень вкусной, хрустящей. Пока несёшь до дома всю сгрызёшь, но вообще-то хлеб был так себе, сероватый, с кислинкой, будто и не из пшеницы. А вот сайка или плетёная хала, да ещё и с молочком, эх… счастье. Ну посмотрим, что тут нам приготовили организаторы «игры в кальмара».
Глаза разбегаются и хочется попробовать всего. Я решаю взять коржик, бублик, плетёнку, пирожное «картошка» за двадцать две копейки, и кулёк ирисок «Кис-Кис». Деньжата имеются.
Это, конечно, не московское изобилие, а сибирская аскетичная действительность, вернее прошлое, но всё равно отлично. Ещё пряников мятных, без глазури. Я сладкое, если честно, не так, чтобы очень, мне бы лучше чего покрепче, так что беру чисто в ознакомительных целях. Посмотрим, что тут к чему.
Продавщица взвешивает и пишет на клочке серой бумаги какие-то закорючки. Я подхожу к кассе и протягиваю шифровку.
– Рубль десять, – говорит кассирша.
– И пакет ещё, пробейте, пожалуйста, – говорю я, протягивая десятку.
– Чего? – спрашивает она с недовольным видом.
Глаза её из-под век, размалёванных яркими бирюзовыми тенями смотрят с недружелюбной насторожённостью. Большой, негнущийся от крахмала чепец, венчает голову, как корона. Толстые красные губы переспрашивают:
– Какой пакет?
– Обычный, барышня, хлеб сложить, – отвечаю я.
– Генерал, тебе пакет, – хохочет тётка в синем халате, приближаясь к кассе. – Люб, это он тебя клеит так. Понравилась видать. Барышня!
Неожиданно Люба, дородная, лет тридцати пяти, видавшая виды баба, тоже улыбается:
– Иди давай, булки ешь, нахалёнок. Пакет ему. Ишь ты…
Я подхожу к прилавку, подаю чек и передо мной появляется богатство моего советского детства. Блин, как это взять-то всё.
– На, держи, – вдруг слышу я за спиной, – барышня твоя привет шлёт.
Я оборачиваюсь и вижу весёлое лицо женщины в синем халате. Она протягивает мне старую и заскорузлую сетку-авоську. У нас дома с такими сроду никто не ходил, стрёмно было, но сейчас она оказывается очень кстати. Символ эпохи, мля.
– Спасибо, Любонька, век не забуду! – весело говорю я, чем вызываю смех всех присутствующих дам.
Я как Семён Семёныч Горбунков, пистолета только не хватает. Сетка-авоська, хлеб, пряники в бумажном кульке, свёрнутом продавщицей, ириски в таком же, но поменьше, коржик, бублик. Ещё бутылку молока с широким горлышком и крышечкой из фольги надо купить. Или треугольную пирамидку, правда пирамидки вечно мокрые были. Протекали пирамидки эти.
Как-то больно это всё натурально. Кто режиссёр шоу? Да и что за шоу такое? А может я в коме или в дурке и это всё мои грёзы? Ладно, разберёмся…
В этот момент по спине пробегает неприятный холодок. Я вдруг обращаю внимание на свои руки. Что это за тонкие пальцы с обкусанными ногтями? Я кладу авоську на прилавок, поднимаю руки, верчу их перед глазами и ничего понять не могу. Не мои руки. Какого хрена? Я наклоняюсь… И ноги не мои. Всё не моё! Нет, это явно не шоу. Точно не шоу. И подсыпали мне не снотворного. Точняк.
Кто? Ашот, ясен пень. Вот сука! Но он не сам, сто процентов не сам. Заставили. Да, у него глаза бегали. Чего подсыпали? Кислоты? А кому это надо? И зачем? Чтобы что? Ну, Кудряшкин из налоговой рад был бы меня на тот свет отправить, но на такое не пошёл бы… Кравец грозил, но он закрыт уже… Так, думай-думай…
Кому надо меня в трип отправлять? Передоза явно не будет… А может, потому что не доел шаурму? Значит меня Боб спас… Блин! Это Трегубов, сука, точно он! Больше некому. Хочет меня скомпрометировать, типа Добров же наркоман, вы сами посмотрите! А ещё и с Женькой Суриковым обделался! Однозначно. Вот же ты гнида!
Так, надо срочно домой бежать, пока не накрыли.
– Эй, парень, ты куда?! – несётся мне в спину, но я выскакиваю из магазина.
Быстренько домой, пока не сцапали. Ну, Трегубов, готовься, сука! Материалы на тебя завтра же пойдут! Я быстро осматриваюсь и замечаю пацана лет четырнадцати. Он смотрит на меня не отрывая глаз. На нём драповое пальто с чужого плеча, а на голове куцая кроличья шапка.
Интересно, это глюк или он реальный?
– Ты заколёб, чушок, ждать тебя. Принёс? – зло выпаливает он.
Нормальный разговорчик. Я внимательно всматриваюсь в этого мальчишку. Из-под шапки выбиваются соломенные волосы, чумазое лицо, глаза серые, но в них такая злоба, мне аж не по себе становится.
– Ты чир принёс? – продолжает он.
– Какой чир?
– Ты чё, щегол, – тихо говорит он и делает шаг ко мне. – Ты борзой или на голову слабый? Давай сюда червонец. Тебе Каха глаз на жопу натянет и моргать заставит.
Очень хочется отвесить ему поджопник, но меня, возможно уже ведут. «Полицейский в состоянии наркотического опьянения избил подростка». Отличный заголовок, правда?
Я ничего не отвечаю и прохожу мимо паренька. Тут явная подстава.
– Кабздец тебе, понял? – бросает он мне вслед.
Блин, я даже не уверен, есть ли он на самом деле или это меня так штырит. Странно, но никакого головокружения или ещё чего-то такого я не чувствую. Ладно. Скорей домой, там уж разбираться буду.
Я проношусь мимо кукольного театра. Металлического декора, всех этих чиполлин и вишенок на театре нет. Странно. Ай, ладно. Может реконструкцию затеяли. Проскочу мимо гаражей, чтобы путь сократить. Во дворе стоит старый «Москвичок», «копейка» и «Рафик». Блин-блин-блин, кончится это или нет?
Ныряю в длинный гаражный ряд. Здесь проезда нет и горлышко заужено, выезжают и заезжают с другой стороны. Я заворачиваю за железную будку и двигаю дальше. От снега и огней светло, почти как днём. Вдруг слышу за собой торопливые шаги. Сука, наркоконтроль уже? Осёл! Я же карманы не все проверил! Наверняка дурь подкинули.
– Слышь-слышь, пацан, подожди. Ты куда торопишься? – раздаётся голос.
Меня обгоняет щуплый парнишка лет шестнадцати и преграждает дорогу. На нём несуразная куртка и спортивная шапка-петушок. Что за республика ШКИД? За ним подходят ещё двое парней постарше. Все они явно не пионерского склада, да и возраста тоже. И с ними я вижу того мальчишку, что требовал от меня чирик.
– Не здороваешься. Не узнал что ли? – продолжает тот, что стоит передо мной. – Чё Трыне деньги не отдал? Передумал?
У него перебит нос, зуба не хватает, ухо сломано, глаза бегают. Прям реальный образ из глубин подсознания. Чуть преувеличенный даже.
– Да ты не ссы, чё ты. Красненькую отдашь и всё, считай в расчёте. Давай лучше сейчас, завтра уже на трёху дороже будет.
– Ну вы клоуны, конечно, – пытаюсь я говорить непринуждённо и даже улыбаюсь, – вы сбавьте обороты. Дышите глубже. Спутали вы меня с кем-то, ребятки, обознались видать.
Блин, ну что за хрень, что за наезд такой нелепый? Я их в принципе одной левой раскидаю за минуту. Или это тоже против меня вывернут?
– Чё за гнилой базар, я не понял? Чё смешного, а? – приступает он чуть ближе.
При этом он делает короткие ложные выпады, чуть дёргается в мою сторону, вроде как наносит удар, типа на испуг берёт. Детский сад, честное слово.
– Ты, чё, щегол, в отказ пошёл? Ты не всосал, чё те Каха заяснил? Ты кого клоуном назвал, а?
Имя Каха вдруг кажется знакомым, начинает в голове становиться объёмнее и яснее. Был такой хулиган во времена детства. Только он старше был, прям мужик взрослый. Сколотил группировку из малолеток, школьников дербанил, шапки с прохожих срывал, толкал дурь даже, вроде бы. Но могу ошибиться. Он и пивников тряс, мне кажется. Рэкет устроил. Только он точно старше был, а этот вон сам почти школьник, лет восемнадцать максимум. И Каха – это не имя, а кличка, от фамилии. Точно. Каховский.
Каха, тощий и высокий парняга с золотым зубом и маленьким шрамом под глазом, делает шаг ко мне, вставая справа от первого шныря. Шрам от ножа, похоже. Вокруг глаз тёмные круги, да и сами глаза тёмные, мутные, будто он обдолбанный. Он единственный из компании одет прилично, вернее даже вызывающе модно. На нём расстёгнутая дублёнка, длинный шарф, ондатровая шапка, остальные одеты гораздо проще, даже бедно.
– Хрусты где? – спрашивает он и вынимает руку из кармана куртки. – Где мой чир?
На его пальцах поблёскивают кольца кастета. Делириум расцветает новыми подробностями.
– Ты же Егор, да? – продолжает Каха. – Мы ж тебя знаем, спрашивали за тебя у людей серьёзных. Нормальный, говорят, пацан, не чухан. Или чухан, а? Ну а если ты нормальный пацан, чё ты жопой крутишь, как баба? Чё? Чё ты тянешь-то?
Он говорит это чуть наклонив голову и не глядя мне в глаза. И кастет поправляет, вроде как поигрывает.
– А ты Каховский, да? – спокойно так и всё ещё с усмешкой отвечаю я вопросом. – Мы тебя тоже знаем, спрашивали у людей серьёзных. Говорят, поедешь по этапу скоро.
– А ты чё, мусор? – вскидывает он голову и поднимает глаза, в которых вспыхивает злоба. – Мусорок? Стучишь легашам, да? Чё ты тянешь, а? Чё ты хочешь, мусор? Ты чушка, ты понял? Щегол-на. Я тебя урою-на! Чё ты тянешь?
Каждый вопрос он подкрепляет вопросительно-угрожающим кивком головы, подаваясь вперёд. И с каждым кивком подступает чуть ближе. Кажется, он сам себя пытается завести и разогнать.
Я оказываюсь прижатым к гаражу. Передо мной два юных отмороженных гопника, ещё один чуть в сторонке, а малолетнего Трыни почему-то нет, я не заметил, куда он делся. Старею, мля…
Вдруг зрачки Кахи едва заметно расширяются, и он дёргается вперёд, резко выбрасывая руку. Все мои чувства обостряются и я, как в замедленном фильме, вижу кулак, увенчанный блестящим, сияющим кастетом, мчащим ко мне по широкой дуге.
2. Я – не я
Я реагирую моментально. Левой отбиваю руку с кастетом а правой наношу короткий и сокрушительный удар в нос, и тут же локтем бью в лицо второго чувака. У него и так уже всё там переломано, хуже не будет.
Вообще-то удар получается совсем не сокрушительным. Слабый удар. Все мои удары слабые. Не пойму, что за хня. Похоже, чем-то меня всё-таки накачали. Реакция вроде бы острая, я всё контролирую, даже быстрее, чем обычно, а вот тело будто чужое, отвечает очень плохо. И больно вообще-то. Хрень какая-то…
Нужно потренироваться. Давай, иди сюда, малыш. Третий хулиган (смешное слово, да?) с криком бросается на меня, как бык на красную тряпку. Вот дебил. Я спокойно делаю шаг в сторону и направляю его прямо в железную дверь гаража.
Вечерний звон! Бом! А Каха-то уже на ногах. Он слегка пошатывается и трясёт головой. Шапка валяется в снегу, а из носа тянутся две тонкие струйки. Да ладно, чего ты изображаешь убитого бойца? Я же кое-как тебе врезал. Поднимается и щербатый, сплёвывая в снег густую красную жижу. Из его носа тоже текут два тёмных ручейка. Ну извини, старик, ты сам виноват.
В руке его блестит длинная финка. Ого, ставки повышаются. Он делает выпад, я выгибаюсь, отшатываюсь и лечу прямёхонько под удар Кахи. Он пытается догнать меня левой, но я умудряюсь согнуться, и его кулак проносится надо мной, зато я бью его под дых, вкладывая всю свою ярость.
С учётом моего нынешнего состояния получается несмертельно. Впрочем, дублёнка расстёгнута, так что в принципе нормально получается. Каха складывается пополам и как рыба хватает ртом воздух, а его подручный, тем временем, снова пытается дотянуться до меня своим жалом.
Ну, уж это вряд ли. Не с тем ты связался, засранец. Я ставлю элементарный блок, делаю шаг навстречу и захватываю его руку, дёргая на себя. Получается криво, но, всё равно, он теряет равновесие и летит в мои дружеские объятия. Я резко разворачиваю его, крутанув за голову, подсекаю и выламываю руку, с удовлетворением слыша хруст и дикий вопль.
А не надо с острыми предметами играть, небезопасно это. Каха налитыми кровью глазами осматривает поле боя. Он ещё не начал дышать нормально и всё ещё крючится от боли. Неженка. Ну что, вопрос исчерпан или ещё есть, что обсудить? Смотри, какой упёртый. Ещё что ли желаешь?
Он широко размахивается, желая вложить в удар всю свою силушку, но я не собираюсь дожидаться результата и бью снизу в подбородок. Ххек. Коротко и ясно. Клацают зубы и Каха красиво падает назад, впечатываясь затылком в ледяную корку, а я вою от боли. Руке, по ходу, трындец.
В этот момент надо мной мелькает тень. Это ещё что?! Я резко оборачиваюсь и замечаю Трыню, стоящего на крыше гаража и посылающего мне в голову кирпич. Прежде чем отключиться я успеваю подставить руку, защищая голову…
Или не успеваю…
Следующее, что я вижу – это белизна, белая ровная поверхность. Потолок, догадываюсь я… Во рту сухо и горько. Голова раскалывается. Вот же сучонок… Кирпичом! Ну, попадёшься ты мне, Трыня…
Так, похоже, всё произошедшее мне не привиделось. И ясно, что это никакая не игра. А что тогда? Какого хрена здесь происходит?
Дотрагиваюсь до лба рукой. Бинт. Ну да, понятно… На локтевом сгибе, с внутренней стороны что-то мешает, колет. Капельница. Медленно поворачиваю голову. Больно, но не смертельно, терпеть можно. Стена, покрашенная бежевой масляной краской. Сельская что ли больница?
Лежу какое-то время глядя в стену, а потом потихонечку поворачиваю голову в другую сторону и вижу мужика в трусах и майке, сидящего на кровати в полутора метрах от меня. Он смотрит в упор, перехватывая мой взгляд.
– Жив, курилка? – спрашивает он хриплым скрипучим голосом. – Очухался?
Я не спешу отвечать, внимательно его рассматривая. Сухой, жилистый, лет сорока, с суровым лицом и синими от татуировок плечами. На груди тоже имеются, звёзды что ли? Не понятно пока… Рука загипсована и висит на перевязи.
– Вроде того, – пытаюсь сказать я, едва ворочая языком.
– Ну-ну, – хмыкает он. – Мамаша твоя больно убивалась.
– Это вряд ли, – мычу я.
Водички бы, хоть глоточек… Я откидываю одеяло, с большим трудом приподнимаюсь и медленно сажусь на кровати, спуская ноги. Ядрён батон. Сотряс по ходу. Мужик прям мысли читает. Встаёт, подходит к тумбочке и наливает в гранёный стакан воды из графина.
Фактурка киношная, совок, как он есть. И что об этом всём думать-то? Я жадно пью. Спасибо, добрый человек. Отдаю стакан и слегка киваю. Это я зря. В голову будто гвоздь раскалённый вгоняют.
– Что, болит? – хрипит он, как киношный мафиози.
– Есть маленько, – отвечаю я уже более членораздельно, а сам не могу отвести взгляд от своих коленей.
Какого хрена?! Ничего не закончилось, не вернулось на место, не нормализовалось. Это не мои ноги, вообще не мои! Тощие, голые, как у мальчишки… или даже девчонки. У меня крыша съехала, видать, капитально. Шиза в натуре.
– А мамка-то твоя хорошая, все глаза выплакала над тобой, пока ты тут в грёзах пребывал. Точно тебе говорю.
– Умерла она, – машинально отвечаю я, – давно уже…
Мужик только крякает.
– Где туалет, дядя? – спрашиваю я, поднимая глаза.
– Так вон утку тебе принесли. Ссы здесь типа.
– Не, в туалет пойду.
– Смотри-ка, герой. Жопа с дырой. В тебя ж вон трубку воткнули. С капельницей попрёшься?
Я протягиваю руку к тумбочке и беру моточек бинта, лежащий на металлическом поддончике, отматываю, отрываю кусок, сворачивая тампон и, выдернув толстую иглу, прилепленную пластырем, с силой его прижимаю и сгибаю руку в локте. Блин, больно…
– А ты прям Джеймс Бонд. Слыхал про такого?
Я не отвечаю и медленно встаю, держась за железную спинку кровати. Голова немного кружится. Ничего, не смертельно. Не впервой… Делаю пару шагов. Норм, идти можно, не упаду.
– Где? – снова спрашиваю я.
– Из палаты налево и до конца по коридору. Недалеко тут. Ты это, халат вон накинь.
Я беру наброшенный на спинку кровати застиранный байковый халат блёкло-коричневого цвета и накидываю на плечи. Идти действительно недалеко. В коридоре оказывается пусто, если не считать больного в таком же халате в противоположном конце. Я медленно бреду вдоль стены, покрашенной масляной краской. Пахнет больницей и хлоркой. Это уже из туалета. Хоть бы было зеркало, иначе и идти не стоило.
Есть. Над умывальником. Оно маленькое и мутное, но мне хватит. Я подхожу, стараясь пока не смотреть в него. Останавливаюсь, опираясь о раковину и только потом медленно поднимаю взгляд.
Замотанная бинтом голова, чёрные круги под глазами и бледная, аж зелёная кожа. Но даже несмотря на всю эту «маскировку», мне совершенно ясно, лицо не моё… Ошибки нет, это не я. Из зеркала на меня смотрит мальчишка лет семнадцати, и я никогда его раньше не видел. Приехали…
Твою ж мать…
Это вообще как понимать?! Может, я в дурке? Но у мужика вроде рука сломана, и на шизика он не похож… Надо думать, шизик здесь не он, а я… Понаблюдав несколько минут за своим отражением, отхожу в сторону. Рожа моя не возвращается, как не три глаза, и лучше не становится. Срань…
Подхожу к унитазу. Мля. Прибор не мой и надо его рукой доставать… Ай плевать, рука тоже не моя…
Выхожу из туалета и медленно иду обратно, к своей палате. Прохожу половину пути, когда до меня доносится крик.
– Брагин! Что ты вытворяешь! Немедленно в постель!
Ну Брагин да и Брагин, я-то здесь причём? Иду себе дальше. Но вид медсестры, летящей ко мне и её не то перепуганное, не то разъярённое лицо, даёт понять, что именно я как раз и причём. Я останавливаюсь и на всякий случай оборачиваюсь, чтобы убедиться, что за моей спиной не спрятался какой-нибудь Брагин.
Но в длинном коридоре сейчас я единственный пациент.
– Ну вот видите, у него точно голова не в порядке, – сердито произносит она, оборачиваясь назад. – Говорю же вам, не время ещё его допрашивать.
– Ничего, я попробую, – отвечает ей капитан в милицейской (в милицейской, Карл!) форме, едва поспевающий следом за ней.
– Ну-ка, давайте его под руки возьмём! – приказывает медсестра.
И они действительно подхватывают меня под руки и тащат в палату. Значит Брагин – это я. Любопытная хрень здесь происходит.
– Скажите, – говорю я, – а мне какие обезболивающие дают? Может, это от них?
– Вот я скажу главврачу, что ты творишь, он тебе пропишет обезболивающие! – сердито отвечает медсестра. – Такие, что неделю спать будешь, не просыпаясь. Смотрите на него, герой! На улице хулиганит и в больнице решил отличиться. Орёл!
Меня укладывают в постель и медсестра снова вводит мне иглу в вену. А ничего так. Сестричка, в смысле. Лет двадцать пять, наверное, девчонка ещё. Волосы рыжие, конопушки на носу и скулах, голубые глаза и пухленькие губки. Она от усердия прикусывает нижнюю, занимаясь капельницей.
Эх, где мои семнадцать лет! Так вообще-то вот они… Как раз семнадцать и есть наверное. Сестра возится, склонившись надо мной, а я беззастенчиво разглядываю сочные округлости, рвущиеся из выреза её халата.
– А вас как зовут? – спрашиваю я.
– Татьяна Михайловна, – отвечает она и выпрямляется. – Так, всё. Готово. Больше чтобы не вставал. Ясно?
– А если в туалет?
– Вон судно под кроватью.
– Так я сам не справлюсь.
– Справишься, коль припрёт, – строго бросает она. – Товарищ милиционер, сами видите, малость не в уме хулиган ваш. Так что давайте, максимально десять минут, а то с меня доктор шкуру спустит.
Хулиган? А вот тут поподробнее, пожалуйста. Они мне что, превышение необходимых мер обороны хотят предложить? Ага, сейчас прям.
Конопатая Татьяна Михайловна выходит из палаты, талантливо крутя задом, так что все трое присутствующих мужиков по достоинству оценивают её мастерство.
– Товарищ, – обращается мент к моему соседу по палате, – вы бы не могли нас оставить на десять минут?
– Извиняй, командир, – хрипит тот в ответ, – слыхал, что Татьяна Михайловна сказала? Нельзя нам, на режиме мы. Ты если что поможешь утку подержать, а то, чувствую, приспичит мне сейчас?
Стебётся мужик, сто процентов. У него ж вроде только рука сломана. Капитан ничего не отвечает и только губы поджимает. Он берёт фанерный стул на металлических ножках и, придвинув к моей кровати, опускается на него.
– Так, ну давай, несовершеннолетний преступник, поговорим.
У капитана уставшее несвежее лицо с неопрятными усами подковой и потухший взгляд. Он кряжистый, с большими руками, похожий на работягу.
– Какой я преступник? – недовольно реагирую я.
– Вот ты и расскажи. Давай по порядку. Фамилия, Имя, Отчество, дата рождения.
Он достаёт из кожаного планшета лист бумаги и ручку. Чего ему сказать-то? Что я подполковник Добров? Почему-то мне кажется, что он не поверит.
– Говорить трудно, товарищ капитан, – отвечаю я, тяжело сглатывая. – Вы же и так знаете…
– Знаю-знаю, порядок такой. Ладно. Брагин Егор Андреевич, двадцать пятого января шестьдесят третьего. Так?
– Угу, – мычу я.
Надо запомнить. Только сейчас-то какой год?
– Вчера, семнадцатого декабря тысяча девятьсот семьдесят девятого года, в восемнадцать часов в гаражном массиве между улицами Весенняя и 50 лет Октября напал на гражданина Каховского Андрея Константиновича, нанёс ему телесные повреждения и отнял пятнадцать рублей.
– А чё не сто пятнадцать? – выдыхаю я. – Это что за новости?
– А так же нанёс телесные повреждения ещё двум несовершеннолетним гражданам, воспитанникам детского дома, между прочим. Подтверждаешь?
– Вы рожи-то этих граждан видели? – спрашиваю я. – Не кажется странным, что я один на четверых напал?
– На троих.
– Четвёртый с гаража кирпичом припечатал.
– Так подтверждаешь или нет, Брагин? Я тебе советую сейчас во всём признаться и вернуть деньги пострадавшему. На учёт в инспекцию по делам несовершеннолетних ты, считай по-любому встал. Но можешь и на малолетку загреметь. Сечёшь?
– И что надо сделать, чтоб не загреметь? – спрашиваю я.
Даже интересно, что за хренотень такая?
– Вернуть деньги, извиниться и написать чистосердечное. Больше ничего не могу посоветовать.
– Вообще-то, товарищ капитан, всё не так было, – говорю я спокойно. – Я шёл между гаражей, а ко мне подошёл ваш Каховский и трое его подельников. Потребовали десять рублей. Я отказался. Они на меня напали. Один из них пытался нанести удар холодным оружием, а самый мелкий убежал и залез на гараж. Я отбивался от троих, а тот, что убежал, кинул в меня кирпич с крыши. Как вам такая версия?
Капитан хмыкает и подождав пару секунд, говорит:
– Брагин, ты можешь, конечно настаивать на своей версии, но я тебе сразу говорю, во внимание её никто принимать не станет. Во-первых, ваш физрук сказал, что ты был не в себе, то ли пьяный то ли на наркотиках. А во-вторых, кто ты и кто Каховский? Сам-то подумай.
– Во-первых, вот он я. Берите кровь, делайте анализы на наркологию. Чего впустую воздух сотрясать? Во-вторых, и кто же такой этот ваш Каховский? Преступник, и уже не малолетний, между прочим. Так? Организатор группировки. Сейчас они школьников щиплют, а завтра будут шапки с людей срывать, а потом и дурью барыжить.
– Чего? – кривится милиционер. – Дурь – это то, что у тебя в голове.
– Вы кстати не представились и документ мне не показали, – продолжаю я.
– Грамотный больно? Ну и поедешь в колонию, раз грамотный. Там с такими, как ты знаешь что делают? Извинись перед Каховским и отделаешься лёгким испугом. С учёта тебя снимут после восемнадцатилетия. И всё, будешь чистый и свободный.