Цеховик. Книга 5. План битвы

Эта история выдумана от начала до конца. Все события, описанные в ней являются плодом воображения. Все персонажи и названия, упоминаемые в книге, вымышлены. Любое совпадение имён, должностей или других деталей случайно и не имеет никакого отношения к реальным людям или событиям.

1. Воскрешение номер два

Я открываю глаза и тут же снова зажмуриваюсь. Свет. Нестерпимо яркий, ослепительный, режущий глаза… Некоторое время держу веки закрытыми, а потом чуть-чуть приоткрываю. Уже лучше, уже не так больно. Почти нормально… Уже даже можно смотреть. Пытаюсь пошевелиться. Грудь и плечо разрезает острая боль.

Надо мной белый потолок. Солнечный свет наполняет комнату с белыми стенами. Я на кровати в полусидячем положении. Грудь и правое плечо забинтованы. Левую руку саднит. Боль кажется очень знакомой. Это уже было. Госпиталь, пулевое, реабилитация и всё такое. Давно, правда.

А может, я ещё там, в том самом госпитале, а то что якобы со мной случилось оказалось коматозным сновидением? Вся жизнь после ранения, шаурма, Бобик, маршрутка и перемещение в 1980. Точно. Я был в коме. Пролежал тут годы… Нет, а чего тогда под ключицей до сих пор болит?

Пахнет озоном и больницей. Поворачиваю голову. Тумбочка, стакан с водой, стул, капельница. Всё, как в том госпитале, где я лежал, в той жизни. Блин, но если я был всё это время в коме, то не мог видеть того госпиталя. Хрень какая-то.

Голова немного идёт кругом и изображение чуть сбоит. Неплохо меня накачали, прям как живой. Надолго ли…

Дверь приоткрывается и заглядывает медсестра. Хорошо бы она оказалась рыжегривой Таней Пронькиной. Но нет, не она. Блондиночка. Но тоже молоденькая, вроде даже ничего себе. Подойди-ка, дочка, рассмотрю тебя получше.

Сестричка, заметив, что я слежу за ней выдыхает:

– Очнулся…

Замерев на секунду, она тут же выскакивает из палаты, оставив дверь приоткрытой. Точно в коме был, раз она так шухернулась. Но хорошенько обдумать эту мысль я не успеваю, потому что дверь снова открывается, на этот раз широко и уверенно, и на пороге оказывается смуглая высокая черноволосая красавица в белом халате, накинутом на плечи.

Она шагает ко мне, и её полные сочные губы расплываются в улыбке, а вокруг глаз появляются тонкие лучики. Она наклоняется и целует меня. Ах как сладко целует… Почему только так коротко…

Девушка выпрямляется и, подвинув стул, присаживается рядом с кроватью.

– Ну, как ты? – спрашивает она ласковым голосом и лицо её становится встревоженным и строгим.

– Теперь, когда ты здесь, – пытаюсь улыбнуться я, но пересохшие, слипшиеся губы не слушаются, и я едва могу договорить, – просто отлично. Только вот не пойму… кто ты?

Я хлопаю глазами, и она хлопает глазами, становясь вмиг беззащитной девочкой, не знающей, что делать и говорить.

– Я…

Мне становится смешно и, не сдержавшись, я начинаю смеяться и тут же начинаю кашлять и охаю от боли. Глаза моей посетительницы наполняются ужасом, она вскакивает со стула и в этот момент в палату входит энергичный мужчина в белом халате. У него бородка и усы, как у Чехова, а очки, как у Андропова, на голове белый медицинский колпак, на шее стетоскоп. Давешняя сестричка семенит за ним, заглядывая через плечо.

– Так, а это у нас что? – строго вопрошает доктор глядя на мою смуглянку. – Посещения строго запрещены. Вы кто?

– Доктор, – взволнованно и торопливо говорит она, показывая на меня рукой. – Он… Он память потерял, меня не смог вспомнить… Он…

– Погодите, – хмурится врач.

Ему лет пятьдесят, он крепкий и коренастый, борода почти полностью седая, взгляд твёрдый, стальной.

– Айгюль, – хриплю я, – ну что ты, разве ж тебя забудешь? Конечно помню, я просто тебя разыграл.

Она опять хлопает большими ресницами, пытаясь обработать новые данные.

– Ах ты, – она набирает полные лёгкие воздуха и вдруг заливается смехом. – Ну, Егор, знаешь что…

– Так, девушка… – строго говорит Чехов. – Айгюль. Выйдите, пожалуйста, вам здесь быть никак нельзя. Если хотите, можете подождать у ординаторской, я вам потом объясню положение дел.

– Поросёнок, – качает головой Айгюль. – Разыграл меня. Хорошо, доктор, спасибо. Я вас подожду.

– Значит, с памятью у вас всё хорошо? – спрашивает врач, когда Айгюль выходит из палаты. – Какой сейчас год?

– Две тысячи двадцать третий? – опасливо спрашиваю я.

– А если подумать?

– Ну, если и не девяносто девятый, тогда восьмидесятый. Начало июля, скоро Олимпиада. Сто процентов.

– Ну вот, так-то оно лучше. А звать вас как?

– Брагин Егор Андреевич, – отвечаю я. – Двадцать пятого января тысяча девятьсот шестьдесят третьего.

– Хорошо. Я ваш врач. Краснов Игорь Александрович. Я вас прооперировал. У вас пулевое сквозное проникающее ранение правой половины груди с повреждением лёгкого. На ваше счастье, рёбра, ключица и лопатка целы. И лёгкое едва задето.

Блин, слово в слово, как тогда. Видать от переломных точек в судьбе не уйти, хоть тресни.

– Пневмоторакс? – спрашиваю я.

Он внимательно, чуть прищурившись, смотрит на меня, прежде чем ответить и отрицательно качает головой.

– Нет. Операция прошла хорошо. Мы вас даже не стали в реанимации долго держать. Так что жить будете, но поваляться в больничке придётся.

– Сколько? – хмурюсь я, хотя уже и сам знаю.

– Пока не могу сказать. Но готовьтесь минимально на месяц, потом дома ещё недели четыре и реабилитация.

Год у меня эта рана пустяковая отняла. Ну, в прошлый раз то есть.

– Плохо. Работать же надо. И в ВУЗ поступать…

– Ну что ж поделать. Пуля дура, как известно, а жизнь-то она важнее, как думаете, молодой человек?

– Не знаю, Игорь Александрович, делайте, что хотите, но чтобы завтра я был здоров и готов к выписке. Некогда мне здесь у вас бока пролёживать.

Доктор Краснов округляет глаза.

– Простите, пошутил, – говорю я, морщась от боли.

– Хорошо, конечно, что вы шутите, а не рыдаете. Да-с… Хорошо. Мы поняли, что вы умеете и любите шутить. А теперь, Егор Андреевич, давайте делом займёмся. А дело у нас общее – ваше здоровье. У вас сегодня посетители будут. Я категорически против, ведь вам покой нужен, сон и положительные эмоции. В общем, давайте сразу договоримся, главная наша задача – это ваше скорейшее выздоровление. Поэтому прошу строго и неукоснительно выполнять все рекомендации и назначения врачей. Безо всяких шуток. Договорились?

Мне очень хочется узнать, что же случилось в лесу и как я сюда попал, но спрашивать у врача – идея так себе. Да он, скорее всего, подробностей и не знает.

– Да, – соглашаюсь я. – А кто там ко мне пришёл, что за посетители?

– О-очень важные особы, – усмехается он. Сейчас сами увидите. Если утомитесь, сразу прекращайте все разговоры и закрывайте глаза. Ваши гости предупреждены и отнесутся к этому делу с пониманием.

– А мне точно надо с ними встречаться? – спрашиваю я. – Может, до лучших времён отложить?

Не очень-то мне хотелось бы увидеть Кота или Ферика. Хрен его знает, что там произошло. Нет, ну то, что Кот меня подстрелил, это, пожалуй, ясно. Но он бы вряд ли мне скорую помощь вызвал. Тем не менее, я в больнице. И всё ещё в теле Егора Брагина, судя по всему.

– Боюсь, – разводит руками Краснов, – выбора у вас нет. Так же, как и у меня, впрочем. Ну ладно, не буду вам мешать. Если что-то будет нужно, вот кнопка на тумбочке. Протяните руку и позвоните.

– И кто придёт?

– Дежурная медсестра немедленно к вам придёт, – поясняет Краснов. – Если будут какие-то жалобы…

– Уже есть, – перебиваю я. – Боль довольно сильная.

– В каком месте? – хмурится доктор.

– Да грудь, собственно… Или плечо, а может, спина. Всё болит…

– Ну да, ну да… – задумывается он. – Давайте подождём немного. Если не пройдёт, увеличим дозу обезболивающего.

– А сразу нельзя увеличить? – уточняю я.

– Понаблюдаем, – повторяет он. – Болеть долго будет, не можем же мы вас всё время на сильнодействующих держать. Так что, постарайтесь привыкать. Оленька, помогите Егору, думаю, катетер можно уже убрать.

Катетер? Охренеть! Точно, чувствую шланг… Краснов уходит, а Оленька наклоняется надо мной.

– Оль, послушай, давай я сам, а?

– Что вы, вы не сможете, я помогу. Да вы не стесняйтесь.

Она отбрасывает одеяло.

– Потерпите, сейчас неприятно будет.

– А-а-а!

Твою ж дивизию!

– Ещё немного. Я аккуратненько.

Я сжимаю зубы. На лбу выступает пот…

– Ну, вот и всё. Больно? Нет, неприятно просто, да?

Ага, не больно, вообще херня… Больно, конечно! Подуй, давай!

– Оль, ну всё, теперь придётся на тебе жениться, если ты мне там не оторвала ничего. А я ведь не собирался так рано.

Она смеётся:

– Егор Андреевич, вам же ещё восемнадцати нет.

– Ну, и я о том же. А ты не можешь меня на «ты» и по имени называть? Тем более, после того, что между нами только что было. Тебе самой-то есть восемнадцать?

– Мне-то есть, ещё как есть. На «ты» вроде как не положено, но если вы так хотите, я попробую. Если хочешь, тогда уже. Сильно болит?

– Да, есть немного, – усмехаюсь я. – И в разных местах, благодаря тебе.

– Ну потерпите пока, а потом Игорь Александрович что-нибудь придумает.

– Если захотите помочиться, воспользуйтесь мочеприёмником. Вот здесь, опустите руку, вот он сбоку висит, как кувшинчик. Если будут другие потребности, нажмите кнопку и я принесу судно.

Она убегает и почти сразу ко мне заходит… Ферик Ферганский. Твою ж дивизию! Со скорбным лицом он подходит к кровати и садится на стул. Блин, вот его, если честно, не очень хочется видеть. Какого хрена он здесь делает? Добивать что ли пришёл? Это сейчас несложно. Отпора практически не будет.

– Вам идёт белый цвет, – хриплю я.

– Хорошо, что шутишь, – серьёзно говорит он и поправляет халат. – Молодец. Если бы не бросился на Пантелея, он бы тебе голову отстрелил. Не растерялся ты, толковый парень. Мы в тебе не ошиблись.

– Какого Пантелея? – не понимаю я. – Это Кота так зовут?

– Да, его… Пантелеем Яковлевичем величают. Не надо было тебя в такую рискованную игру завлекать без предупреждения. Но ты молодец, подыграл правильно, проявил себя. Жалко, конечно, что всё не так пошло.

Жалко ему. Хотели, как лучше, а получилось, как всегда. Спасибо, Виктор Степанович за афоризм. Планировали, значит, так, а пошло эдак. Только, что именно планировали, непонятно пока.

– Это кагэбэшники испортили всё, – продолжает он. – Подкачали. Там по пути авария произошла, и дорога заблокирована была, вот они и замешкались, не смогли сразу прорваться.

– Я, Фархад Шарафович, правда не понимаю пока, что произошло, – хриплю я. – Тем более, что после выстрела уже ничего и не видел. Отключился, как мальчишка. Болевой типа шок, наверное, или что там ещё бывает. Но то, что до этого было, хорошо запомнил.

– Да-да, – часто кивает он. – План был железный. Мне просто… Короче… надо было Кота на Абрама заменить там в некоторых… э-э-э… вопросах… Наши дела такие… запутанные, знаешь…

– Без бутылки не разобрать?

– Точно, – радостно кивает он. – В общем, Кот недостойно вёл себя, плохие вещи делал, и мне его надо было аккуратно убрать, чтоб на меня не подумали, понимаешь… Ну… Понимаешь, да? А тебя я позвал, потому что хотел переговорить с глазу на глаз, а Кот потребовал, чтобы ты на встречу пришёл. Ну ладно, я не стал возражать, у нас же было всё на мази, вот и подумал, что беды не будет. Его же раньше должны были взять. Надо было поинтересоваться, зачем. Он сказал, что посмотреть на тебя хочет, а я и поверил. Про Киргиза он мне не говорил, понятно. Кот плохой человек, его не жалко отдать гэбэшникам… Я знаю, ты сам с ними трёшься…

Он замолкает и, пристально глядя мне в глаза, трёт указательные пальцы, приложив один к другому. Скользит вперёд-назад, вперёд-назад. Гипнотизирует…

– Ты ведь с ними дела имеешь, – продолжает он. – о которых лучше никому не говорить, так что понимаешь, о чём речь, да?

– А почему КГБ? – игнорирую я его вопросы и задаю собственный. – Они что, уголовкой занялись?

Я спрашиваю, но ответом не очень интересуюсь, если честно. Как-то плохеет мне. Плывёт картинка, и глаза закрываются.

– Кот у них по разным статьям серьёзным проходит, но он хитрый, не могут за задницу ухватить, поэтому решили взять за похищение и покушение на убийство, а там уже выколотить из него и остальное. А получилось, что и за убийство. Он же Парашютиста наглухо замочил… Красиво всё так складывалось, но они запоздали. Завязли в аварии, а потом не могли найти место, куда вас отвезли, вертолёт поднимали. В общем, ты из-за них пулю словил.

– Так-то всё зло от них, – слабо улыбаюсь я.

– Вот, правильно. Молодец. Точно сказал. Ты далеко, я думаю, пойдёшь, если правильных людей будешь слушать. Хороший парень. Надеюсь, напоминать, что это всё чисто между нами не нужно, да? Ну и хорошо.

Напоминать не нужно, естественно. Да вот только говорить кому-то об этом или нет я уж сам решать буду.

– Всё хорошо, Фархад Шарафович, не беспокойтесь. Эту пулю рано или поздно всё равно пришлось бы словить.

– Почему это? – удивляется он.

– Ну, типа предсказание. Как у Ахиллеса.

Он смотрит с удивлением.

– Не обращайте внимания, – усмехаюсь я. – После наркоза могу глупости морозить. Можно спросить?

– Ну, давай.

– А что с Цветом теперь будет?

– А что с ним?

– Ну, его же развенчали…

– Ах, это… Нет, это чисто постановка была. Спектакль для Кота. Я же сказал, что Цвета поддержу. Никто его не развенчает, будет жить, как прежде, даже ещё лучше. С тобой вот только неприятность, а Цвет в порядке.

– Так Кот же расскажет…

– Кому он на Лубянке расскажет? Кота считай нет уже. Никто ничего не узнает, всё шито крыто. Он Парашютиста завалил, вот его и взяли. Точка.

– Ну что же, хорошо, – улыбаюсь я. – Я вам благодарен, что вы лично пришли меня навестить. Спасибо.

– О чём ты говоришь! Как мог не прийти? Конечно пришёл. Я тебе гостинцы принёс, но доктора не разрешили пока. Говорят, позже можно будет. Всё в холодильник поставили. Обещали принести, когда можно станет. Халва, пахлава, финики, икра, ну, там посмотришь. Всё самое лучшее.

– Спасибо… А о чём вы хотели поговорить? Ну, тогда, изначально…

– Ну… – он немного мнётся. – Сейчас, наверное, это уже не так… как бы это сказать… своевременно, что ли. Теперь главное поправляться и набираться сил, а дела потом. Потом поговорим

Блин. Так и знал что отраву свою пихать будет… Сто процентов, хотел дурь свою навялить. И это совсем не айс, а Цвет, боюсь, поведётся. Всё дело завалит…

Голова кружится… Неприятное какое чувство…

– Но с моей стороны, – преодолевая невесомость хриплю я, – всё будет выполняться, все наши договорённости. Ткани мы будем брать, как договорились. Процессы не должны прерываться. Жалко я не успел по «Орбите» порешать, но что-нибудь придумаем…

– Зачем тебе эта дрянь? – удивляется Ферик. – Это разве джинса? Ничего общего ведь.

– Знаю, но нам надо для улучшения показателей выпустить современные модели официально.

– Ну, смотри, надо значит надо. По «Орбите» я тоже могу помочь. Скажи, сколько тебе нужно, и я всё решу, министерство выделит фонды, всё по-белому. Хочешь? Главк-шмавк, все дела.

А вот за это ещё одно спасибо, уважаемый товарищ Матчанов.

– Да, очень хочу, спасибо…

– Не за что, не благодари, дорогой. Ладно, я смотрю ты уже засыпаешь…

– Нет-нет, всё нормально… Фархад Шарафович… не знаю, Айгюль, наверное говорила. Возможно ли на министерство выйти… пищевой…

– Выйдем-выйдем, везде выйдем. А пока отдыхай. Я сегодня уеду, но Айгюль ещё несколько дней побудет. Так что по всем вопросам можешь с ней говорить.

Он встаёт и идёт к двери.

– Выздоравливай.

Ладно, буду… Я проваливаюсь в темноту, а когда открываю глаза вижу Айгюль.

– Ты поспать хочешь? – участливо спрашивает она.

– Что ты, совсем нет…

В туалет я хочу! Писать. В меня безостановочно вливается жидкость, прямо в вену. Надо же ей куда-то выходить…

– Я же вижу… – кивает она.

Здрасьте… Это что, нотки обиды что ли? Ну, ты даёшь, племянница падишаха…

– Ладно, я тогда завтра приду…

Правильно. Приходи завтра. Я снова закрываю глаза…

– Поправляйся…

– Хорошо…

Интересно, можно ли было не словить пулю? В смысле, не в этой конкретной ситуации, а вообще, прожить так, чтобы не словить? Или действительно не сейчас, так потом? Я не сомневаюсь, что шрам будет точно такой же, как у Егора Доброва. Аккуратная дырочка под правой ключицей, маленький лунный кратер. И большая крабовидная туманность на спине у лопатки. Наверное, избежать невозможно… Я нащупываю кувшинчик и засовываю под одеяло. А! Больно! Сука! Разодрали всё катетером своим…

И грудь болит, конечно, но вроде не так сильно, хотя движения правой рукой идут со скрипом и стонами. И сколько мне теперь на таблетосах сидеть придётся? В моё-то время медицина чуть совершеннее была… Да ну, правда? В разворованной разрушенной стране? Ну, ты и сказанул… Глаза закрываются и я проваливаюсь в тёмные облака…

Просыпаюсь, резко открывая глаза и выдыхая, будто выныривая с большой глубины. Или, как от прямого введения адреналина в сердце. Стучит оно как сумасшедшее, как сигнал максимальной опасности. Ощущение, будто лёгкие разрываются. Хватаю воздух и не могу надышаться.

Надо мной кто-то стоит, но я не пойму кто, всё мутное и плохо различимое. Поначалу разбираю лишь светлый силуэт, но проходит пара секунд и дыхание, а за ним и зрение приходит в норму.

– Ну что, Бро, – раздаётся немного хриплый и насмешливый голос. – Думал, что и в этот раз соскочишь, да?

Твою ж дивизию! Слева у постели стоит… Киргиз. Улыбающийся, гладко выбритый и аккуратно причёсанный Киргиз в белом халате. В руке он держит стеклянный шприц с длинной иглой, на кончике которой маленьким бриллиантом сверкает капля.

2. Ставка главнокомандующего

Вот сука, нашёл меня. Да чего тебе надо?

– Спать не могу спокойно, – цедит Киргиз, будто прослушивая мои мысли, – пока ты дышишь, Бро.

Блин, надо было давно завалить его к херам, раз усадить не удалось! Если бы не опасался попортить отношения с Цветом, так и сделал бы, наверное. Возможно… Почему его не схватят менты Печёнкинские? Он ведь как-то даже по стране умудряется перемещаться. Палёные документы сделал, сто про.

– Ну чё, больно тебе? – скалится он. – А мне прям праздник. Но ты не думай, что я такой типа злой.

Он ржёт. Подловил меня, сука. Я как на ладони перед ним и всё что ему сейчас нужно – один даже не особо точный удар. Ему надо просто попасть в мякоть. Да хоть куда-нибудь попасть… Правда, я не знаю, что у него в шприце, но уж точно ничего хорошего… Надо собраться… Собраться… Да соберись ты! Как на зло, в глазах всё плывёт.

– Редиска, в натуре, да? – смеётся Киргиз. – Нет, я не такой. Наоборот, решил позаботиться о тебе. Это обезболивающее, говорят, боли у тебя сильные. Ну вот, сейчас уколем и всё. Ну, подумаешь укол, укололся и пошёл, точняк? Чего? Чего ты зенки-то таращишь? Ссышь что ли? Зря. Я ведь плохого не посоветую.

Выгляжу я, конечно, беззащитно, что не может его не радовать. Капельница, трубки, бинты, синяки под глазами… Скотина. Пришёл, так делай то, ради чего пришёл. Но ему поглумиться надо, покуражиться. Хотя, нет, пусть лучше побалагурит, потянет время.

– Ну-ка, повернись попкой, – гогочет он и резким движением срывает одеяло. – Обоссаться! Ты чё, в платье что ли? Так ты это, ку-ка-реку, выходит? Ну, атас вообще. Слышь позорница, бейцы хоть прикрой, смотреть же стыдно!

Я дёргаюсь и морщусь от боли, инстинктивно сгибаю правую ногу в колене и не могу сдержать стон. Резкое движение выстреливает огнём в плечо.

– Ну ладно, не плачь. Куда тыкать-то? Может тебе в брюхо засандалить, а? Или прямо в глаз… Хочешь?

Он стоит, примеряясь. Шприц у него в левой, а правую держит наготове, чтобы подавить мои слабые попытки сопротивляться – придержать руки, шибануть по лицу, схватить за горло.

– Что в шприце? – спрашиваю я, едва разлепляя губы.

– Не ссы, тебе понравится, – отвечает он, не поворачиваясь.

– Уже нравится, – хриплю я.

– Чего? – удивлённо переспрашивает он и обращает голову в мою сторону, тревожно вглядываясь в глаза.

Пытаешься понять, что у меня на уме? А вот что. Он переключает внимание лишь на мгновение, но этого короткого мига мне хватает, чтобы, собрав волю и силы, все что имеются в моём распоряжении, нанести короткий удар. Вкладываю в него всё, что есть, всё, что имею. А имею не так уж и много, на самом деле…

Правой ногой, резко, с места, превратившись в выстреливающую пружину, в катапульту, в молнию, практически в Брюса Ли, я бью его по левой кисти со шприцом и ору. Ору, как медведь, выдавливающий из себя чопик после зимней спячки, как слон и обезьяна-ревун. Думаю, мой крик с лёгкостью перекрыл бы все трубы Иерихона. Ору от боли.

И она как бы исчезает, перевалив за максимум. Шприц вылетает из руки, а лицо Киргиза становится изумлённым, как у ребёнка в цирке. Чтобы добавить удивления, я тут же резко бью его по голове, впрочем, он успевает прийти в себя и среагировать, поэтому удар приходится вскользь.

Из коридора доносится топот, и Киргизу приходится признать, что его план оказывается полностью проваленным. А не надо было, как в дурацком кино, чесать языком перед тем, как сделать дело. Шанс у него реально был, но она сам его профукал. Так что следующий ход за мной.

Быстро сориентировавшись, он подскакивает к двери и, выбегая из палаты, кричит:

– Пациенту плохо! Скорее!

Тут уже появляется дежурный врач с медсестрой. Рассмотреть её не успеваю, замечаю только, что это не Оленька и прикрываю глаза.

– Срочно каталку, – командует врач.

Дышать становится трудно, повязка набухает и делается красной, голова кружится… Я отключаюсь…

А потом включаюсь. И снова вижу солнечный свет, белые стены и человека в белом халате. Кто же это… Выглядит знакомо… Это же де Ниро. Нет, не тот, не Роберт, а Леонид. Леонид Юрьевич Злобин, полковник КГБ. Большая шишка с Лубянки. Точно.

– Ну, здравствуй, Егор, – кивает он.

– Здравствуйте, Леонид Юрьевич. Присаживайтесь. Какими судьбами в наших краях?

Он усмехается, берёт стул и придвигает поближе.

– Судьбы у нас, похоже, переплетаются. Второй раз, как-никак, встречаемся. Разговаривать можешь?

– С вами – всегда.

– Молодец, – снова усмехается он. Ну, давай, поговорим. Тебе ничего не надо? Медсестру не позвать?

– Нет, не надо, – отвечаю я, чуть крутнув головой.

– Хорошо. Ну, рассказывай, кто приходил?

– Киргиз.

– Вот же неугомонный. Он к нашей епархии не относится, конечно, но я справки навёл. Мелкая сошка. Почему зуб на тебя имеет?

– Собаку ему свою не отдал. Он украл, а я забрал. С этого всё и началось. Потом напал на девушку мою, послал отморозков…

– Отморозков?

– Ну, да. Не знаю, хотел ли он уже тогда меня грохнуть, но заварушка была. Пришлось его ещё и рублём наказать и милиции сдать.

– Есть за что злиться, да?

– Есть. Он в меня стрелял потом, но убил свою сестру двоюродную. Так что отношения у нас, как вы понимаете, сейчас испытывают определённый кризис.

Злобин хмыкает.

– А что в шприце было? – спрашиваю я. – «Новичок»?

– Какой ещё новичок?

– Это я так, – усмехаюсь я, – не обращайте внимания, мысли скачут после наркозов.

– Что было в шприце, разбираются наши специалисты, пока не знаю, экспертиза не готова ещё. Скорее всего яд какой-то. Посмотрим. М-да… Интересный ты юноша, Егор. Только школу закончил, а уже возглавил комсомольскую организацию целой фабрики, в передрягах вон скольких побывать успел. Людей интересных знаешь, даже сам Матчанов тебя навещает, а?

– И даже сам Злобин, – соглашаюсь я. – Что уж там Ферик Ферганский.

– Ты Ферика-то не принижай, он человек важный, со связями. Так что?

– Что? В каком смысле «что»?

– Как такое получается? У твоих сверстников ещё сопли под носом, да детство в жопе, а ты уже вон, какими делами занимаешься – от Прибалтики до Узбекистана. Как так? Все с тобой дело хотят иметь – и партийцы, и комсомольцы, и блатные, и менты. И даже «контора». Что ты за гусь такой?

– Лапчатый, – серьёзно отвечаю я. – И харизматичный. Женщины устоять не могут.

– Так и мужики тоже. Надо за тобой приглядывать.

– Ага, держитесь меня, со мной не пропадёте.

Он улыбается:

– От скромности точно не умрёшь. Ладно. По поводу инцидента в лесу. Там тебя наш опер дожидается, сейчас сюда придёт. Вопросы будет задавать. У нас же дело официальное заведено, поэтому нужно всё чётко оформить. Ты всего не рассказывай, хорошо? Скажи, что в Москву приехал в командировку по направлению от горкома. С Цветом познакомился в пути, кто он и что не знаешь. Сказал, что работает на химкомбинате. Он пригласил в ресторан, ты согласился. Пришли, а там, грабители с пистолетами. Ты не растерялся, хотел вызвать милицию, но тебя схватили и запихали в машину.