Цеховик. Книга 6. Кремлёвские звёзды

1. Я вам дружбу предлагал

Эта история выдумана от начала до конца. Все события, описанные в ней являются плодом воображения. Все персонажи и названия, упоминаемые в книге, вымышлены. Любое совпадение имён, должностей или других деталей случайно и не имеет никакого отношения к реальным людям или событиям.

Я открываю дверь своим ключом.

– Спокойнее, товарищи, спокойнее. Не забывайте, что я несовершеннолетний. Тихо, Радж, тихо.

Пёс рычит и не хочет пускать в дом толпу чужаков. Я его понимаю, тоже не хочу.

– А вы нам, собственно и не нужны. Мы же обыск в квартире делаем.

– Так вам присутствие хозяина жилплощади необходимо. Иначе я вас по судам затаскаю, погон лишитесь, всю жизнь жалеть будете. Понятые где?

– Хозяева все в Париже, – бросает мужик в штатском.

– Ответственного квартиросъёмщика дождитесь, неизвестный не представившийся мужчина.

Я подхожу к телефону и набираю Рыбкину.

– Наташ, приди, пожалуйста, у меня обыск, понятые нужны. Если батя дома, веди и его.

– Поняла, – тихо отвечает она без дополнительных вопросов. – Отца нет.

– Так, товарищи милиционеры, – говорю я, опуская трубку на рычаги. – Во-первых, вот, смотрите. Добровольно предъявляю.

Я достаю из ящика медаль вместе с удостоверением и показываю лейтенанту.

– Государственная награда. Просекаете? Во-вторых, сообщите, что ищете, и я вам, опять-таки, добровольно это предоставлю.

– Сами найдём, – заявляет штатский и начинает выдвигать ящики.

– Минуточку, гражданин хороший. Не нужно правила нарушать, или мой защитник подаст на вас жалобу. Куртка висит в прихожей, можете её взять. Что ещё вас интересует?

– Всё, – отвечает лейтёха. – Ордер есть, значит будем искать всё, что найдём.

– А из прокуратуры будет кто-нибудь? – спрашиваю я.

– Нет, мы для них это делаем.

Открывается дверь и заходит мама вместе с Наташкой.

– Это что здесь происходит? – спрашивает она. – Репрессии против несовершеннолетнего? А ну, выметайтесь из моего дома.

Не успевает она получить внятный ответ, как раздаётся звонок в дверь и в квартиру заходит Кофман Яков Арсеньевич, мой адвокат. Ему Большак позвонил. Потом менты приводят соседку, ту что с нами встречала Новый год, тётю Валю и начинают перерывать квартиру.

– Стыд какой! – восклицает мама, когда штатский вытаскивает из шкафа её бельё.

– Зерна отобьются в пули,

 Пули отольются в гири.

 Таким ударным инструментом

 Мы пробьём все стены в мире, – напеваю я неизвестную присутствующим песенку из Наутилуса.

Штатский находит мой тайник.

– Ого! Вот это да, вот это удача, правда? – подмигиваю я.

Благодаря Баранову тайничок оказывается совсем пустым, спасибо Вилену Терентьевичу, выгреб все мои денежки.

Приходит отец. Злится и орёт на ментов, но не оскорбляет, и это хорошо, правильно это. В общем, через два часа гоп-компания отчаливает, получив от адвоката подпись в подписке о невыезде и изъяв мою куртку и ещё кое-какие вещи. Мне делают смывы с рук. Опомнились.

Ясно, что никто ничего бы и не делал, если бы не Печёнкин. Конь педальный!

Кофман, пошептавшись со мной на кухне, тоже уходит. Тётя Валя и Наташка остаются помогать разгребать бардак, оставленный милицией, и помогают до самого позднего вечера.

– Наташ, тебе же нельзя после больницы-то, – участливо говорит мама, узнавшая сегодня, благодаря нашей доблестной милиции и прокуратуре о событиях двухдневной давности и о наших ролях в разыгравшейся драме.

Тётя Валя причитает, всплёскивая руками и, полагаю, уже видит себя передающей горячие новости сплетнице тёте Клаве.

– Егор, ну а ты-то! – качает головой мама. – Ну, что за способность такая вляпываться во всё на свете? Ты ведь раньше не был таким! А сейчас снова общественный порядок сохранял, да? Может тебе в милицию, а не в торговлю надо?

– Что ты говоришь, Аня, – вступает отец. – Нахрена ему в милицию? Они то медали, то обыски. Да пошли они нахрен!

– Андрей! Ну ты чего, при детях.

Папа в сердцах машет рукой и идёт на кухню заниматься кабаном. Дикий зверь – дело мужское.

Утром я созваниваюсь с Платонычем и бегу к нему домой. Вот же чуйка ментовская, никогда не подводила. Если бы бумаги Барановские были дома, эти искатели обязательно их бы подрезали, сто процентов, и прощай тогда превосходство и доминирование над Печёнкиным. А так, всё в порядке, всё на месте.

Надо сегодня зайти к Рыбкину и взять у него паспорт, а то и два. Взять паспорт и купить частный дом, убитую халупу в каком-нибудь шанхае. И там устроить тайник. И мангал. Нет, мангал где-нибудь в другом месте. Мда…

Платоныч встречает меня весь помятый, с красными глазами.

– Дядя Юра, ты как? Не заболел?

– Нормально, – говорит он. – Вспомнил юность фотолюбительскую.

– Ты сам что ли фотки делал?

– Да, решил никого не привлекать, так спокойнее. Ну, и с охоты немножко напечатал, не все правда, ты там много нащёлкал. Но фотографии хорошие, молодец. Пошли кофе попьём пока, там ещё несколько штук нужно на глянцевателе прожарить.

– Мне бы ещё деньжатами разжиться, а то до тайника не могу добраться никак, всё времени нет.

Мы пьём кофе и обсуждаем последние события.

– Дядя Юра, ну ты позвонил бы, я б прибежал, помог, вдвоём-то сподручнее, давно бы уж напечатали. Я ведь думал, ты отдашь кому-то…

– Да ладно, чего бегать, ты там с этим обыском, да с подпиской тоже заморочился. Видишь, какой змей Печёнкин твой, а ты говоришь. Чего он хочет вообще?

– По-моему, он хочет доказать, что он тут самый главный и какой-то там щенок, даже знающий сына генерального, для него пыль, и он что захочет, то и сделает.

– Гордыня является источником всех грехов, – заявляет Платоныч. – Ты, кстати, зря вчера так прямолинейно меня сватать начал. Это ведь так не работает.

– Конечно, не работает. Сейчас мы просто семечко посеяли и будем за ним ухаживать.

– Поливать и унавоживать? – усмехается он.

– Вот именно, – соглашаюсь я, – унавоживать. Давай ещё как-нибудь к брату твоему сгоняем?

– Понравилось?

– Да, понравилось. Я бы и батю взял, и Скачкова. Если можно, конечно. И Трыню… ну, когда получится…

– Можно, почему нельзя, омшаник большой, народу много войдёт. А по Трыне мне, как раз, надо позаниматься сегодня. Но ты пока не спрашивай, я тебе потом всё скажу.

– Ну ладно, как хочешь, – соглашаюсь я. – Ну что, благослови, отче, пошёл я к этой жабе, понёс твои фотографии.

Я отбираю несколько фоток из досье, собранного Барановым и несколько фотографий с охоты. Документы отпечатаны на большой бумаге, практически А4, фотографии с охоты вдвое меньше. Складываю их в картонную папку с надписью «Дело» и подписываю карандашом: «Печёнкин Г.А.». Потом убираю папку в спортивную сумку и иду в Областное УВД.

– Привет, Лариса Дружкина, ну как ты тут живёшь без меня? – приветствую я секретаршу.

– Все глаза выплакала, – сухо говорит она, – всё жду, когда же Брагин придёт. А он всё не идёт и не идёт.

– Ну, так вот, я и пришёл. И смотри, что принёс.

Я достаю из сумки бутылку «Советского шампанского», крымского, полусухого, завод «Новый свет», коллекционное. Эффект такой, будто эта бутылка разрывается вдребезги. Практически, бомба.

– Ну, Брагин, – едва удивлённо произносит Лариса, – не такой ты безнадёжный, похоже. Имеешь к девушкам подход. Да вот только, наверное, пришёл ты не ко мне, а к моему абажу. А его-то и нет, невезуха, да? Уехал в прокуратуру, сказал, будет около двенадцати.

– Ну, что же, значит скоро снова увидимся, – улыбаюсь я. – Кстати, вот такая раскрепощённая ты мне ещё больше нравишься.

Пока она обдумывает услышанное, я иду во Дворец пионеров. Скачков уже здесь, растягивается. Ну-ка, Егор, давай со мной.

– Я сбрасываю рубашку и подключаюсь к занятию. Включаю лёгкий режим, но делаю практически всю программу. В конце тренер подходит ко мне и рассматривает дырку в груди.

– А ну, повернись, – командует он и присвистывает, увидев мою спину. – Неслабо тебя цепануло, да?

– До свадьбы заживёт, – выдаю я практически философскую сентенцию. – А где ваши заместители? Как их… э-э-э… Зырянов и Круглов.

– Придут скоро. Я их, кстати, хочу взять, нормальные ребята. Они, между прочим, каждое утро приходят, при том, что ясности до сих пор не имеют. От тебя, кстати. Вот, сейчас появятся, ты с ними и поговори, чтоб понять, брать их или нет.

Они приходят, сначала Круглов, потом Зырянов, с разницей в пару минут. Здороваемся и они идут на разминку, а потом на тренировку. Я сижу и наблюдаю, мне пока торопиться некуда. Работают парни хорошо. Только у Зырянова полноги нету, а у Круглова почки и селезёнки и ещё чего-то вроде. Он особо не распространяется.

Истории похожие. Ранение, госпиталь, инвалидность, мирная жизнь, да ну его нахер. А что в ней, в этой мирной жизни делать? Преподавателей и без того хватает, да и не у каждого к этому делу склонность имеется.

Бухайте, пожалуйста, ну или там… какие у вас военные специальности, водителей троллейбусов вот не хватает, умеете? Можем научить. И это ещё первые цветочки, их мало и проблемы-то особо нет. А вот лет через пяток уже, не говоря об эпохе Горби, начнутся ягоды и фрукты.

– В общем, ребята, начальник здесь Виталий Григорьевич, слушаем его неукоснительно и, как бы это ни казалось нелепым, меня. Если это не проблема, значит сработаемся, но подумайте хорошо.

Они ничего не говорят, ждут какой я ещё пурги намету.

– Смотрите, идея такая. Первый этап – это военно-патриотическое воспитание школьников, вправление мозгов, подготовка к службе, но не только, к последующей жизни тоже. За этой войной, вот посмотрите, грядут большие перемены. Второй этап – это объединение афганцев, помощь в трудоустройстве, адаптация к мирной жизни, сохранение спортивной формы. Формирование общественных отрядов для… скажем так, для охраны правопорядка. Спортивные лагеря, военное братство, ветеранская организация, помощь государства, жильё, транспорт и кое-что ещё. Задач много и решать их будет непросто, но не для того вы жизни ломали, чтобы здесь спиваться и вылетать из центрифуги. Мы сделаем эту центрифугу своей. Я знаю, о чём говорю. Кое-что. И ещё немаловажный момент, финансирование будет. Пока альтернативное, неофициальное, но потом всё изменится.

Они смотрят так, словно все эти бредни совершенно ничего не значат, будто я младенец, кричащий «уа-уа», и они слышат звуки, но не понимают, чего я хочу. Но ничего, разберутся.

– Где дырку схлопотал? – спрашивает меня Круглов, разминая в руке сигарету. У него волнистые волосы, несколько длиннее, чем обычно бывает у офицера и не очень густые усы в стиле диско, подковой, как у молодого Курта Хауэнштайна из Supermax. – Я Павел, кстати, а ты?

– Я Егор, а это бандитская пуля, получена не на войне… Не на той войне, откуда вы пришли, не на вашей, но она вполне может стать нашей общей. Короче, решайте. Оклад вам Виталий Тимурович выбьет… какой кстати?

– Сто тридцать, – говорит Скачков.

– Это немного, но я буду доплачивать по двести. Чистыми, без бумаг. Для начала, а там посмотрим. Но, хочу уточнить, самое привлекательное в моём предложении не деньги, а то, что вы своими руками будете строить будущее этой страны, причём, по-настоящему, а не так, как говорят в зомби-ящике.

– Где-где? – хмурится Зырянов.

– В телевизоре.

– Ясно. В общем, я согласен. То есть, я и на меньшее был согласен, я Тимурычу докладывал уже, но с такой надбавкой тем более. Когда можно приступать, с сентября? Или дольше ждать? В принципе, для меня не проблема, понимать просто хотелось бы.

– Приступать можно немедленно. Права есть?

– Есть, но мне сейчас только с ручным управлением.

Я, конечно, глупость спросил, но он настолько хорошо владеет телом, что мысль о его неполноценности даже не возникает.

Я киваю.

– А у тебя? – спрашиваю у Круглова.

– Да, есть, – кивает он. – У меня вообще все категории.

– Мне прямо сейчас нужны два человека в хорошей физической форме, вот прямо, как вы.

– Зачем? – удивляется Скачков.

– Чтобы меня сопровождать.

– Это как? Телохранители что ли?

– Да, – подтверждаю я. – Телохранители, точно. За это надбавка ещё две сотни. Подходит предложение? Но работа не нормированная.

– А зачем тебе, Егор? – не может понять тренер.

– Я, Виталий Тимурович насолил одному очень плохому человеку, и он хочет мне отомстить.

– Прям грохнуть хочет? –спрашивает Круглов

– Не исключено.

– То есть ты кого-то… Кому-то, то есть крепко насолил видать, да?

– Можно и так сказать, – соглашаюсь я.

У Круглова глаза загораются.

– Паша, ты охотник? – спрашиваю я.

– Ну, так… с отцом ходил раньше, но давно уже.

Охотник, по глазам вижу.

– Короче, если вам это дело подходит, будем приступать уже завтра.

– Мне подходит, – кивает Зырянов. – Если… если я сам подхожу. И я Игорь, кстати.

– Да, подходишь, если Павел согласен сидеть за баранкой.

– А за какой баранкой-то? – спрашивает Круглов.

– Пока временно позаимствуем у Виталия Тимуровича машину, двадцать первую, а потом решим по-другому как-то. Вы не против, Виталий Тимурович?

Тот усмехается:

– Шутишь, что ли? Машина ведь твоя.

– Общая она, общая, – киваю я. – И находится под вашим административным управлением.

– Я тоже за, – кивает Круглов. – Всегда за то, чтобы духам прикурить дать. Я выйду покурю, ладно?

– Надо тогда доверенность будет оформить, – киваю я.

Мы идём вместе. Одеваемся и выходим из Дворца пионеров, два человека, совсем не похожих на этих самых пионеров. Я смотрю на часы. Половина двенадцатого. Ну что же, пора двигать к Печкину.

– У себя? – спрашиваю я у Ларисы Дружкиной.

– Ага, – кивает она, – пришёл только что, злой, как собака, велел никого не пускать.

– А чего злой?

– Откуда же мне-то знать?

– А ты ему шампусика предложи, – усмехаюсь я.

– Ему? Ну, ты насмешил.

– А что так?

– Да я лучше даже тебе предложу, чем ему, – говорит она, кокетливо прикрывая глаза.

– Ого! Даже? То есть из двух зол ты выбираешь меньшее в моём лице?

– Точно, – кивает Лариса.

– Ну, что же давай выпьем. На брудершафт?

– Это ещё заслужить нужно, – становится она чуть более томной, и в этот момент раздаётся звонок.

Лариса моментально делается собранной и внимательной и срывает трубку:

– Слушаю, Глеб Антонович… Поняла… Да, иду.

Она выскакивает из-за стола и устремляется в кабинет к начальнику, не забыв, впрочем, немного крутануть пропеллером, так сказать.

Ну что же, момент благоприятный. Считаю до двадцати, подхожу к двери и, распахнув её, уверенно вхожу в кабинет.

– Вон! – моментально реагирует Печёнкин. – Тебя не приглашали!

– В приёмной не было никого, вот я и подумал, что могу зайти, – с улыбкой говорю я, ни на мгновенье не сбавляя ход.

– Ты хочешь, чтобы я дежурного вызвал?

Я подхожу и сажусь за приставной стол.

– Дружкина, вызывай! – включает он сигнал воздушной тревоги. – Давай, чего глазами хлопаешь?!

Она поворачивается, чтобы идти на своё место и смотрит с ужасом, словно прощается со мной навсегда.

– А я хочу показать вам что-то очень важное, – доверительно сообщаю я. – А если вы меня выгоните… Ну что тогда делать, буду кому-нибудь другому показывать.

Говоря это, я вытаскиваю из сумки папку с надписью “Дело. Печёнкин Г.А.”

– Будьте добры, передайте Глебу Антоновичу, пожалуйста.

Дружкина передаёт, и он, выхватив папку у неё из рук, кладёт перед собой и замирает, пока не открывая.

– Всё, иди – машет он ей рукой.

Она быстро выходит, а Печёнкин кладёт руки на папку и впивается в меня тяжёлым взглядом.

– Ну, – говорит он, помолчав, – подсуетился, засранец?

– Вы же даже ещё внутрь не заглянули, – искренне удивляюсь я.

– Загляну, успею, – морщится он. – В прокуратуру, значит, настучал? Незаконные методы? Вопиющий непрофессионализм местной милиции? Знакомствами своими козыряешь? А сам-то ты говнюк малолетний и больше ничего.

Ого, ничего себе! Это что получается, Брежнев что ли позвонил кому-то и за меня попросил? Охренеть, вот же чудеса!

– Я к вам и так, и этак, Глеб Виленович, – усмехаюсь я, – а вы только щеритесь да кусаться пытаетесь, как животное какое-то. Ну вот что с вами делать? Приходится приструнивать. Хоть намордник надевай.

– Ты щенок не на того рот раззявил! Я тебя по закону так раскатаю, в полном соответствии, что ты будешь лет пятнадцать кукарекать у меня на строгом режиме. Понимаешь намёк? Ох**вшее существо. Мне твой сынуля генсековский в х*й не упёрся! Будь у тебя хоть всё политбюро в родстве, я тебя на кутак по полной напялю, б*я буду, ты вкуриваешь, говна кусок?

– Ловлю на слове, – нагло улыбаюсь я.

Мне прямо удовольствие доставляет его позлить. Понимаю, дело неблаговидное над ущербными глумиться, но больно уж соблазн велик. К тому же он ведь сам меня провоцирует, сам виноват.

– Чего?! – ревёт он.

– Ну, вы же только что сказали, кем будете… На букву «б».

Он сначала пытается осознать, а потом краснеет как кумач.

– Пошёл вон!!! – орёт он так, что содрогаются стены.

– Вы гляньте, что я там принёс-то, – поддразниваю я его и киваю на папку. – А то, может, и орать не надо. Вдруг там чистосердечное и вы все свои висяки сейчас же пристроите ко мне, многогрешному?

Он нервным нетерпеливым движением раскрывает папку и замирает. Берёт первую фотографию и внимательно читает. Откладывает её в сторону и берётся за следующую. Вся его горячечная гневливость вмиг исчезает, и он делается похожим на Мюллера, обдумывающего козни Штирлица.

С шумом распахивается дверь его кабинета и в неё влетает старший лейтенант с сержантом, а сзади за ними маячит Лариса Дружкина.

– Что? – спрашивает Печёнкин, отрываясь от бумаг.

– Товарищ генерал-майор, старший лейтенант Кукушкин по вашему приказанию прибыл!

– Зачем? – рассеянно спрашивает тот. – Иди, лейтенант, не нужно ничего. Дружкина, кофе мне принеси.

– И мне, – говорю я ему.

– И Брагину, – подтверждает он и снова углубляется в изучение материалов.

Повисает пауза и разыгрывается практически гоголевская немая сцена. Лариса и лейтенант с сержантом стоят, не понимая, что им делать

Печёнкин поднимает голову и с рассеянным видом оглядывает застывшую массовку. Он делает нетерпеливое движение рукой, мол идите уже и возвращается к изучению фотографий, не зря Платоныч не спал всю ночь.

– А эти зачем? – спрашивает Печёнкин и показывает фотки с охоты.

– Там на мне куртка, изъятая при обыске, а в руке ружьё. Куртка вся в пороховых газах, я же стрелял. Не по кабану, конечно, а по мишени. Меня товарищ Брежнев стрелять учил.

– Угу, – кивает Печёнкин. – Понятно. Баранов, да? Вот же сука беспринципная.

Он говорит спокойно, просто констатируя факт.

– Надо бы ему повышение какое-то. Он ведь сотрудник грамотный, может возглавить всю борьбу с хищениями в области. Такого спеца поискать ещё.

– Серьёзно? – миролюбиво спрашивает он. – А по рогам ему не надо? Возглавить он должен….

– Да, это я совершенно серьёзно, Глеб Антонович. Никаких шуток! Пожалуйста, не откажите в любезности. И ещё мне надо два два телефона «Алтай». В машину.

– Это всё практически невыполнимо, Брагин.

– Выполнимо, Глеб Антонович, ещё как выполнимо. Но вы не переживайте, я вам за выполнение поручений буду премию выписывать и ещё бесплатные фишки в казино давать. Но только в определённом количестве. Ну, вот. А теперь мне, к сожалению, идти нужно. А вы оставайтесь, всего вам самого распрекрасного.

Я поднимаюсь из-за стола.

– И много у тебя ещё таких бумаг? – спрашивает он.

– Много – не то слово просто. Думаю, хватит на сопровождение всего вашего жизненного пути.

– А КГБ что знает?

– Официально они дело не возбуждали, насколько мне известно, но на основании этих бумаг возбудят, ещё как возбудят. Так что вы поаккуратнее, не доводите до греха. Кстати, оригиналы документов, как показали результаты вчерашнего обыска, хранятся в невероятно надёжном месте и чуть что, сразу полетят по известному вам адресу, прямиком в контору.

– Ну да, ну да, – кивает Печкин.

– И, как ни грустно, – делаю я печальное лицо, – в Москву теперь вы сможете отправиться только когда я сам туда отправлюсь, понимаете?

Он молча покусывает губы. Видно, что ему есть, что сказать, но сейчас лучше помолчать.

– Я ведь вам дружбу предлагал, а вы меня отвергли, так что во всём случившемся вина исключительно ваша. Но я-то человек немстительный, вполне могу с вами мирно сосуществовать, если и вы с добром, понимаете? А если вы будете и дальше козни строить, расстанусь с вами безо всякого сожаления. Будьте здоровы.

Я поворачиваюсь и иду на выход.

– Брагин, – окликает он меня.

Я оборачиваюсь.

– Ну и сукин же ты сын, – качает он головой.

– До свидания, Глеб Антонович, – говорю я и резко толкаю дверь.

Тут же раздаётся грохот, глухой вскрик и звук бьющейся посуды.

2. Уж полночь близится, а Германа всё нет

– Брагин! – стонет Лариса и смотрит безумными глазами. – Вот же ты гад!

Она растеряно стоит передо мной и по щекам её текут слёзы. По щекам – слёзы, а по груди – кофе. На блузке, бывшей ещё секунду назад белоснежной, растекаются два огромных коричневых пятна, по пятну на каждую грудь.

– Горячо-о-о! – тихонько воет она.

Ну что же мне с тобой делать, дуть что ли?

– Расстёгивай! – командую я.

Стать более потрясённой, чем сейчас, она уже не может, это точно. Я хватаю со спинки стула кухонное полотенце, оставленное ей очень кстати, и начинаю промокать влажные коричневые пятна.

– Брагин! – не то стонет, не то рыдает она. – Убери свои ручонки!

Не до приличий сейчас, кофе-то горячий… Дружкина вырывается и, хрустя рассыпанными по полу кубиками сахара, выбегает из приёмной.

Да-с, поручик, неловко вышло, очень неловко. Я бегу за ней к женскому туалету. Она скрывается за дверью, а мне-то что делать? Не стоять же здесь, как истукану. Я дёргаю ручку и заскакиваю вслед за ней.

– Это ещё что! – всклокоченной цесаркой выпархивает пожилая посетительница уборной. – Совсем с ума посходили!

Я закрываю за ней дверь на шпингалет.

– Брагин, ты ох*ел! – шипит Лариса. – Выйди отсюда.

Она расстёгивает мокрую прилипшую блузку.

– Ничего-ничего, я помогу, – торопливо бросаю я и захожу ей за спину.

Собственно, пуговки уже расстёгнуты, поэтому я одним ловким движением сдёргиваю мокрую блузу с плеч Дружкиной. А следующим, не менее ловким, молниеносным и точным – я расстёгиваю застёжки бюстгальтера и освобождаю из всё ещё горячего панциря её тяжёлую грудь.

На белой кафельной стене над умывальником висит небольшое эллиптическое зеркало. Я ловлю пылающий, гневный и отчаянный взгляд, отражающийся в нём. Он может пронзить и лишить жизни кого угодно, но, естественно, только не меня.

– Всё хорошо, не беспокойся, – говорю я уверенно. – Я просто скорая помощь. Ополосни грудь и застирывай спокойно блузку, а я сейчас что-нибудь принесу.

– Брагин, – читаю я по губам, потому что она, кажется, теряет голос от гнева и возмущения. – Пошёл вон отсюда!!!

Поистине потрясающее зрелище. Спущенная с плеч блузка, болтающийся на бретельках лифчик, довольно крупная и упругая грудь, слегка покрасневшая от горячего кофе, и взгляд, прожигающий материю почище гиперболоида инженера Гарина.

Впрочем, заканчивается всё благополучно. Я вылетаю из уборной и нахожу в шкафу в приёмной её серую форменную рубашку без погон. В ней Лариса выглядит даже интереснее, чем в блузке. Кофе на счастье оказывается не таким уж горячим, потому что Печёнкин не любит крутой кипяток. А отношения между нами переходят на качественно иной уровень.

– Ларчик, – говорю я через полчаса успокоившейся и приведшей себя в порядок девушке. – Теперь я знаю о тебе почти всё.

Она краснеет и притворно злится. Я вижу, что притворно.

– Но остались ещё кое-какие загадки, которые я намерен разгадать, прежде чем нам придётся жениться.

– Не смей здесь больше появляться, – поджав губы шепчет она.

– Боюсь, теперь после того, как мы выяснили, что кофе сближает людей гораздо больше, чем шампанское, наша новая встреча неминуема.

Она запускает в меня карандашом и я, наконец, ухожу.

Покончив с Печкиным и многострадальными персями его секретарши, я иду в «Солнечный» на обед и последующие проводы дорогих гостей.

Швейцарский пёс пытается снова проявить склонность к доминированию, но встретившись со мной взглядом, вдруг отступает, освобождая путь в зал. Ну, то-то. Получи, раз заслужил. Даю ему мелкую денежку и прохожу к столу.