Цеховик. Книга 8. Запах денег

2. Плохая работа

Я нахожу выключатель и зажигаю свет. Проскакиваю через маленькую прихожую и оказываюсь в комнате. Здесь тоже включаю свет и вижу перед собой тушу Печёнкина. Со спины. Ах, ты, сука!

Он стоит на карачках на кровати, без пиджака, в помятой и задравшейся белой рубашке. Из-под неё вываливаются жирные бока. И белая прыщавая жопа. Штаны спущены, а сам он, как упырь склоняется над своей жертвой.

Я вижу только её руки и ноги, торчащие из-под туши этой жабы.

– Не надо, пожалуйста! – раздаётся жалобный стон и меня переклинивает.

Планка или флажок, я не знаю, что именно там у меня падает, но я чувствую страшный беспощадный и разрушительный гнев, рвущийся из груди. Сердце тоже рвётся – в клочья, в хлам, в ремки.

Я хватаю стул, стоящий у стены и, подлетев к Печёнкину, обрушиваю на его хребтину. На голову надо было.

Печёнкин падает вперёд, сильнее прижимая Наташку, а я наношу удар за ударом – по спине, по голове, по рёбрам. Я бью остатками стула, я бью кулаками и ногами.

Он хрипит и сипит, не в силах произнести ни одного слова, а я продолжаю обрушивать на него свою ярость. Он ухитряется вывернуться и посмотреть, кто же это решил его прикончить. Посмотрел? Теперь получай, гнида. Колено приходится ему в нос. Он всхлипывает, разбрызгивая кровь и хватаясь за нос. Кровища заливает постель, пол и всё, что оказывается рядом.

Я стаскиваю его с кровати и молочу, выбиваясь из сил, заставляя выть и захлёбываться в собственной крови. Вот тебе, урод! Сластолюбец. Получай козлина.

– Брагин… – хрипит он. – Перестань… Прекрати… Тебе конец… По… по… жалуйста…

Немного придя в себя, он пытается обороняться. Масса-то у него будь-будь, но ничего, пусть попробует меня достать. Я подпрыгиваю и в прыжке бью носком ботинка ему в голову. Получай фашист гранату от советского солдата.

Я ведь мирный человек. Я даже не возмущался, когда ты послал Суходоева меня завалить, да? Сука! По роже его текут сопли, смешанные с кровью и слезами. Это тебе конец, а не мне! Кажется, перестарался. Да, точно… Печёнкин хлопает глазами, крутит головой и медленно сползает на пол. Я поворачиваюсь к воющей Наташке и… Капец! Это просто жесть…

– Ты кто такая?!

– Эля-я-я… – воет девчонка, размазывая по лицу слёзы, тушь и помаду.

Она пытается натянуть на себя простынь, залитую Печёнкинской кровью, но у неё не получается.

– Какая, нахрен, Эля?! – нависаю над ней я. – Где победительница конкурса?!

– Я… – заикаясь, трясёт она головой, – и… и есть по… бедитель… ница…

– Чё ты мне голову морочишь?! Наталья из Новосибирска победила! Где она?!

– Она, – хнычет Эля, – отказалась… и поэтому я стала побе… дительницей…

– От чего она отказалась? От выигрыша? От титула королевы красоты?

– Да-а-а…

– И где она?

Я смотрю на это горемычное существо и мне так жалко её становится, вот честное слово. Да, мне и Печёнкина уже жалко, уделал я его на волне гнева. Ну, и какой из меня мент и теневой воротила? Тьфу, название одно.

Зелёное платье изодрано в лоскуты. Слава Зайцев счёт космический выставит, тут и к бабке не ходи.

– Откуда ты, Эля? – вздыхаю я и присаживаюсь на край кровати, держась за живот. – Ты проститутка что ли?

– Ты дурак?! – вспыхивает она и тут же заливается горючими слезами.

Желудок схватило. Бляха-муха, больно как, будто ножом вживую вспарывают. Это от нервов, у меня такое бывает. Ещё и не жрал ничего сегодня. Ну и денёк…

– А зачем тогда с этим боровом припёрлась сюда? – устало спрашиваю я.

Я сижу к ней спиной и смотрю в пол. Сейчас, когда дикий гнев и страх за Наташку отступили, я немного плыву, как гипертоник, резко сбивший высокое давление. У меня с бабушкой такое бывало…

– Он меня напои-и-л…

– А ты что, не знаешь, что молоденьким королевам красоты нельзя с толстопузыми козлами напиваться? Мама не учила? Тебе лет-то сколько?

– Семнадцать… Через месяц…

Я только головой качаю.

– Ты москвичка или приезжая?

Ясное дело, не местная она.

– Из Твери, я. На конкурс приехала.

– Понятно. А где остановилась? В какой гостинице?

– У меня билет был на поезд. На ночной. Я думала сразу и уеду.

– Опоздала? – я поворачиваюсь и пристально вглядываюсь в её испуганное лицо.

Она кивает.

– Ну ничего, поезда часто ходят, уедешь на следующем. Тебе призовые выплатили?

Она снова кивает.

– Ну и всё, не переживай. Всё нормально будет. Этот хер тебя изнасиловал?

– Что? – распахивает она глаза.

– Что-что, акт у вас был половой?

Она краснеет так, что даже помада на её лице кажется недостаточно красной.

– Нет, – мотает она головой. – Он не успел.

– Ну, и хорошо, что не успел. Всё, Эля, иди, вот он тебя проводит. Сюда провожал и обратно проводит.

Я бросаю взгляд на молодого охранника, всё это время находившегося здесь. Выглядит он совершенно ошалевшим. Толку от него ноль, конечно, кто только такого на работу принял. Мог бы и помочь в неравной схватке с врагом. Стоит тут.

– Ты живой, как тебя?

– Костя…

– Костя, давай, бери девушку и тащи её к Лиде. Скажешь, что я велел позаботиться.

Раздаётся резкий стук в дверь. Печёнкин стонет, лёжа на полу. Кого там ещё принесло? Номер перевёрнут вверх дном и принимать посетителей сейчас не время. Стук повторяется, на этот раз более настойчиво.

– Откройте немедленно, это дежурная! – раздаётся рассерженный голос.

Этого только не хватало, почему все неприятности вечно прилетают одновременно! Я делаю знак Косте, чтобы открыл, а сам хлопаю себя по карманам, готовясь коррумпировать охранительницу порядка и нравственности.

– Это что тут… – охает дежурная, увидев пока лишь малую часть вселенской катастрофы, разразившейся здесь.

Я подхожу к двери, закрывая собой панораму сражения.

– Вас сколько здесь после одиннадцати?!

Всё-таки, удача иногда поворачивает ко мне своё капризное лицо. В дежурной я узнаю уже однажды подкупленную мной лжесвидетельницу Лену Петрук.

– Елена, я вам всё сейчас объясню, – тихо и дружелюбно начинаю я. – Давайте только выйдем из номера.

Я грудью выдавливаю её в коридор.

– Это форменное безобразие, – качает она головой, давая понять, что дёшево от неё не отделаться.

– Согласен, – с ласковой и смиренной улыбкой киваю я. – Мы сейчас всё с вами уладим. «Всё» значит всё, до малейшего замечания.

Она хмыкает. Зачем этот скепсис, если ты хочешь заработать, милая?

– Елена, я хочу подарить вам всё самое дорогое, что имею, – продолжаю улыбаться я и вкладываю в её моментально захлопывающуюся руку соточку. – Портрет Ильича, вождя международного пролетариата, между прочим.

– Соседи жаловались, девица распутная, драка, – отрицательно мотает головой дежурная. – Боюсь, одного портрета будет недостаточно, чтобы покрыть все расходы.

Я вздыхаю:

– Знакомство с вами мне обходится слишком дорого.

Запускаю руку в карман и выуживаю ещё одного Ильича.

– Что? – хмурится она. – Ну, знаешь, я не…

– К счастью, – не даю я ей договорить, – у него оказался брат близнец.

– Лучше бы у них была тройня, – качает головой дежурная.

– Елена, побойтесь Бога! – говорю я тоном, не терпящим возражений. – Я и так переплатил! Вся ситуация яйца выеденного не стоит.

Она поджимает губы и взяв вторую купюру милостиво разрешает остаться в номере.

– Только, чтобы больше ни одного замечания, иначе я не смогу ничем помочь и буду вызывать милицию. И руки вымой, в крови все. Артист.

Не нужно милицию. Достаточно уже сегодня милиции было. На этом мы расстаёмся. Она идёт на пост, Костя с Элей поднимаются в казино, а я остаюсь с Печёнкиным. Кто-то же должен привести его в чувства и проследить, чтобы он кони не двинул.

Сбрасываю куртку, а потом приподнимаю его за грудки. Ну и туша! Приваливаю спиной к кровати. Он начинает что-то бессвязно мычать. Изо рта вытекает струйка слюны. Присаживаюсь на стул, их тут два было, и жду.

Он шевелит головой и издаёт что-то среднее между стоном и кличем индейцев. Потом открывает глаза и долго тупо и тяжело смотрит на меня. Я тоже на него смотрю. Но думаю сейчас не о нём, а о Рыбкиной.

Куда она делась? Почему отказалась от титула? Поняла, что этот путь приводит вот сюда, в постель Печёнкина или кого-нибудь такого же мудака, как он? Или что? Может быть, она хотела бросить победу к моим ногам, но я не оценил, даже не подошёл? Возможно, она подумала, что так я выразил своё презрение, поэтому психанула и умотала?

И где её искать? И надо ли искать? И вообще, хрен знает, что у неё на уме. А мне надо сожрать «Альмагель», целый флакон и сесть в горячую ванну. Хотя нет, хрен с ней, с ванной, сразу в постель. Очень долгий день сегодня. Долгий и утомительный.

– Брагин, – хрипит Печёнкин, – дай воды…

Я встаю, подхожу к тумбочке и наливаю из графина полный стакан. Возвращаюсь и подношу стакан к пересохшим, покрытым запёкшейся кровью, губам Печёнкина.

Он жадно пьёт, потом морщится и отворачивает голову.

– Там на тумбочке «Анальгин» лежит, – выдыхает он. – Дай две… нет, три таблетки и воды ещё.

Я помогаю ему принять обезболивающие.

– Брагин, – снова начинает говорить он. – Ты е**нулся что ли? Ты чё устроил?

Сказав несколько слов, он останавливается, переводит дух и только тогда продолжает:

– Ты понимаешь, бл*дь, что теперь тебе пи**ец? Тебе надо было меня убить, а сейчас всё. Всё, бл*дь. Сядешь ты, да так, что я тебе не завидую… Но ты мне объясни, правда. Что на тебя нашло?

– Да никуда я не сяду, – устало отвечаю я и поднимаюсь со стула. – Пошёл я, дальше ты уж сам, как-нибудь. В зеркало только смотреть не советую.

– Нет, погоди. Неужели так и не скажешь ничего?

– Сказать тебе?

Я запихиваю руки в карманы и качаю головой.

– Что тебе сказать, Глеб Антонович? Я ведь тебе много раз уже объяснял, неудачную ты ставку сделал. Херовый ты игрок, чуйки нет. Тебе надо было за меня держаться, как за дар небесный, а ты против меня попёр. И что имеешь? Побои? И в ближайшей перспективе обвинение в изнасиловании несовершеннолетней.

– Чего?! – расширяется он.

– Её, кстати, на освидетельствование увезли. Побои снимут, травмы опишут.

– Не было ничего! А если бы и было, то это лучшее, что с ней могло бы случиться в этой жизни. Так ты из-за этой мокрощелки что ли?

– Скорее, из-за того, что ты мудак по жизни. Держался бы ты меня, был бы в шоколаде, в золоте и жемчугах, мы бы с тобой такие дела делали, закачаешься. Но я рад, что ты не дотумкал, тугодум, и не примкнул ко мне. Рад, потому что ты ведь чмо по жизни и мудила. Девчонка шестнадцатилетняя для тебя мокрощелка, понимаешь? Мерзкий ты тип, Печёнкин. Аморальный и отвратительный.

– Ты на себя посмотри! – злится он. – Я все твои делишки знаю, они у меня вот где, все записаны. И ЛВЗ и коньяк твой палёный и джинса. Конец тебе, Брагин, всей шайке вашей.

– Да что ты, серьёзно? – усмехаюсь я. – Прямо всей шайке? Поэтому ты Суходоеву велел меня завалить?

– Что?!

– Как он согласился-то? Да похер, вообще-то, тоже мудила тот ещё был, я даже нисколько не удивлён, что вы спелись. Пусть земля ему будет пухом. Видать всю шайку-то нельзя устранить, не разрешают, да? Расскажи в час роковой, кто тебе команду-то дал? Караваев? Не для записи, просто для понимания. Кому я так насолил? Это из-за катранов московских? Из-за Ашотика? Ты слыхал, кстати, что он Абрама грохнул сегодня?

Печёнкин хмыкает. Знает, конечно. Ну, ещё бы.

– А то, что Ашотика самого уже в живых нет не слышал ещё?

– Чего?! – сдвигает брови Печёнкин.

– А что всей вашей банде кирдык пришёл, тоже не знаешь? Ну да, откуда, у вас об этом никто ещё не знает. Но ничего, на Новый год будут вам подарочки – и тебе, и Караваеву твоему, и Рахметову. В лучшем случае пойдёте на заслуженный отдых, а в худшем – просто пинком под зад с потерей званий и наград. А может и под суд. Ты-то точно, педофил и насильник, своё получишь. Если я не передумаю.

Он не может понять вру я, блефую или действительно знаю то, что он не знает.

– Кто в меня стрелял второй раз? Кого ты подрядил на это дело? Говори, а то бока намну. Думаешь, если на таблетосах, боли не почувствуешь?

Он молчит, думая о своём.

– Эй, – задеваю я его кончиком ботинка. – Не слышишь? Кто стрелял, я тебя спрашиваю.

– Не знаю, – качает он головой. – Не знаю.

Видать, «Анальгин» начинает действовать, потому что он пытается подняться. В это время за дверью раздаются голоса. Я приоткрываю дверь и вижу дежурную по этажу Лену Петрук, пытающуюся задержать белобрысого Костю и… сбежавшую невесту Наташку Рыбкину.

– Лена, – тихонько окликаю я дежурную, – тише, Ильич не любит шума. Мы сейчас уйдём все. Костя беги давай.

Костя молча разворачивается и испаряется.

– Сейчас, Наташ, – киваю я, будто всё нормально, ничего не произошло и меня не выворачивает наизнанку от боли и пережитого за неё. – Куртку только возьму и пойдём.

Говорю так, будто мы расстались пять минут назад, и я просто забежал в комнату за курткой.

Я возвращаюсь в номер и бросаю взгляд на поднимающегося в раскоряку Печёнкина, растерзанного и окровавленного.

– Ладно, товарищ генерал, пошёл я. Жалко, что так разговора и не получилось. Плохой ты человек, неоткровенный. Надумаешь сознаться, звони, посмотрим, что по тебе решить можно будет. Видишь, я даже и в такой момент не отворачиваюсь от тебя. Только ты уж не зли меня больше, сам понимаешь, нервишки истрёпанные, могу и сорваться.

Он хрипит в ответ, и я поворачиваюсь чтобы выйти и… замираю. В дверях стоят Наташка и дежурная Лена. Обе бледные, с раскрытыми ртами, будто приведение увидели.

Ну да, Печёнкин выглядит не лучшим образом, тут не поспоришь. Вся рожа чёрная от крови, рубашка разодрана и в кровавых разводах, да ещё и штаны до сих пор спущены. Я осматриваюсь. Правда, ощущение такое, будто я нахожусь внутри одного из фильмов Тарантино. Обломки стула, смятая, залитая кровью постель, даже штору как-то зацепить умудрились.

Ну, ладно, стёкла не побили, телевизор в окно не выбросили, чего бледнеть-то? Я сую в руку онемевшей Лены Петрук ещё соточку. Дорого мне кураж обходится, с этими Печёнкиными и денег не напасёшься.

Мы молча идём по коридору, подходим к лифтам и ждём. Потом заходим в тускло освещённую кабину, и я нажимаю кнопку последнего этажа. Попадаю с первого раза. Встаю спиной к зеркалу, приваливаюсь к нему. Мой совет Печёнкину распространяется и на меня самого, смотреть не надо.

– Что это было? – тихо спрашивает Наташка. – Это ты его так?

– Ага, – киваю я.

– За что? – качает она головой и смотрит на меня так, будто никогда не видела или, например, не догадывалась, какие страсти кипят в моей душе.

– Он к себе победительницу затащил и пытался изнасиловать. А я подумал, что это ты.

– Ты… Ты из-за меня?

– Ага…

Я смотрю спокойно, с едва заметной улыбочкой. Устал, если честно, да и брюхо никак не отпускает. А вот в её глазах мелькает какое-то беспокойство. Не страх, а беспокойство.

– Ты же знаешь, за тебя я и убить могу, – подмигиваю ей я. – Иди сюда. Подойди.

Она делает ко мне шаг и обнимает за талию, прижимается ко мне и кладёт голову на грудь.

– У тебя что-то болит? – спрашивает она.

– Да, пустяки, – отвечаю я, утыкаясь в её волосы и вдыхая аромат. – Пустяки. Главное, ты цела.

– Я весь вечер… – тихонько начинает она и замолкает.

– Знаю, – говорю я. – Прости, что не смог насладиться твоим триумфом. Дурацкая работа. Ну, ты сама видела…

– Нет, у тебя что-то болит…

– У меня болело сердце, когда я не мог тебя найти. Где тебя носило? Я, между прочим, чуть генерала милиции на тот свет не отправил. Впрочем, он тот ещё засранец. Он первый начал, вообще-то.

Она хмыкает.

– Что? Уехать хотела? Да? Наказать меня?

Она молча кивает у меня на груди.

– Злая девочка.

– Ты тоже злой, – обиженно пыхтит она.

– Я три недели дозвониться не мог.

– Я там танцы разучивала, чтобы тебя поразить, а ты тут… Видела я сколько баб вокруг тебя вьётся… И молодые и старые…

– Зачем ты вообще это затеяла? Разве ты не знаешь, через что проходят королевы красоты?

– Откуда мне знать? Я ни через что не проходила. Принесла фото в Новосибирске в твоё казино и ждала, когда придёт письмо.

– Ладно. Просто больше так никогда не делай.

Лифт останавливается.

– Всё-таки, объясни, почему ты решила участвовать? Ты хотела больше внимания?

Двери открываются.

– Ты дурак?

Она сердито хлопает меня ладошкой по груди и я чуть сгибаюсь от боли – хлопок отдаёт в желудке.

– Что болит? – тревожно отстраняется она и внимательно меня оглядывает.

Двери закрываются.

– Не отвлекайся! – требую я. – Отвечай на вопрос.

– Просто… – она отворачивается. – Просто мне хотелось быть… нет, мне хотелось, чтобы ты мной гордился. Нет, не так… Чтобы… ну…

Лифт начинает медленно двигаться вниз.

– Чтобы ты радовался со мной не только… не только в постели… Чтобы… В общем, я не хочу просто сидеть дома, потому что ты меня стесняешься. Вокруг тебя всегда шикарные бабы, а я… ну, я никто. Просто какая-то смазливая дурочка. А зачем тебе такая? Я хочу быть… быть для тебя кем-то большим… Да что с тобой? Ты не ранен?

Лифт останавливается и в кабину заглядывает элегантный старичок.

– Простите, вы наверх?

– Нет, мы вниз, извините, – отвечаю я и нажимаю кнопку верхнего этажа. – Нет, не ранен, надо перекусить просто. Слушай, ты не смазливая дурочка. Да, во-первых, не смазливая, а красивая, а, во-вторых, не дурочка… Ну, вообще-то иногда бываешь… ну ладно, да, дурочка ты моя.

– Что?!

– Дурочка, – подтверждаю я. – Но в хорошем смысле. И знаешь, ты меня поражаешь. Я всегда жду, что ты выкинешь какой-то фортель. Ты прям загадка всех загадок, не даёшь мне расслабиться. Не надо было это говорить, да?

Она поднимается на цыпочки и тянется ко мне губами. Мы целуемся до самого верха, до момента очередного «дзинь» нашего лифта.

А потом я сижу за стойкой и ем «Геркулес», сваренный для меня Наташкой. Лида ни жива, ни мертва от усталости лежит на стульях и спит. А я заставляю свою королеву красоты рассказывать о подготовке к конкурсу и, собственно, о самом конкурсе.

– Очень жаль, – замечает она, – что ты не видел ни одного моего выступления.

– Мне тоже, – соглашаюсь я. – Но у меня были очень важные дела, поверь. И ты не предупреждала, что будешь выступать.

– Ты кого-то убил сегодня? – тихо спрашивает она.

– Что? – округляю я глаза. – Нет, конечно.

– У тебя плохая работа, – качает она головой, понимая, что поделать с этим ничего нельзя. – Она тебя изнутри съедает …

– Егор Андреевич, – прерывает нас охранник Костя. – Вас там к телефону.

Я с удивлением смотрю на часы. Времени-то ого сколько. Кто же там, Злобин?

– Кто? – спрашиваю я.

– Новицкая, сказала очень срочно.

Что глубокой ночью может быть срочного у Новицкой? В это время даже и любовью заниматься поздно и лениво. Качнув головой, я встаю и иду к телефону. На Наташку не смотрю, и так чувствую её прожигающий взгляд на затылке.

– Алло.

– Егор… – голос её звучит как-то странно, глухо и испуганно.

– Что-то случилось? – спрашиваю я.

– У меня тут Голубов…

– Кто это? Арсений что ли? Зачем ты его впустила?

В один миг усталость и расслабленность оказываются далеко, где-то в другой жизни. Сердце срывается в галоп, а по спине пробегает озноб.

– А я сам вошёл, – раздаётся развязный, злорадный голос. – И знаешь, что я собираюсь делать? Я собираюсь причинить кому-нибудь жуткую боль и страдания. Скорее всего, это будет Иришка. Хотя, ты можешь её от этого избавить. Приезжай сюда, и я её не трону, удовлетворюсь тобой. Только приезжай один, иначе ей будет очень и очень плохо.

– Егор, у него нож! – раздаётся вскрик Ирины, но резко обрывается и мне кажется, что я слышу сдавленный стон.

– Ничего не бойся, – шепчет он. – Приезжай, нам есть о чём поговорить…

3. Кино да и только

Не бойся, так не бойся. Не буду. Честно говоря, я уже настолько вымотан за эту ночь, что единственное, чего я боюсь, это то, что она никогда не закончится, замкнётся в петлю и будет болтать меня вечно, в этом дне сурка, в ночи, вернее.

Нажимаю на кнопку звонка. Динь-дон, дон-дигидон. Дверь приоткрывается, правда соседняя с квартирой Новицкой. Чуть-чуть, не больше, чем на ладонь. В щель, фиксируемую цепочкой, выглядывает встревоженная старушка.

– Ходють-ходють по ночам… – ворчит она.

Наверное из первых комсомольцев бабуся, а может тёща или бабушка какого-то цекашного функционера, Иркиного коллеги.

– Здравствуйте, – спокойно говорю я. – Извините за беспокойство.

– Ты с кем разговариваешь, хорёк? – раздаётся приглушённый голос Арсения из-за двери Ирины.

– С соседкой вашей. Спать ей мешаем.

Соседка торопливо хлопает дверью.

– Я тебе сказал, чтобы ты один пришёл?

– Так я один пришёл, – отвечаю я. – Посмотри в глазок-то.

Главное, не вру ведь. Пришёл я один, а остальные не пришли, а прибежали. Прибежали и затаились, ждут команды старшего. Нет, с этим дураком я бы и сам справился, но решил не превращать эту эпопею в бесконечную историю.

Ну, наваляю я ему, отметелю, не сдержусь опять, изуродую. А он на меня снова заяву напишет, опять молодая следовательша Шелюхова будет меня допрашивать, дела заводить и всё такое.

Нет, у меня, конечно, руки чешутся взгреть этого козлёнка по первое число, но я свой суточный лимит взбучек уже исчерпал, так что всё, хватит. Да и силы уже не те, утренней свежестью от меня и не пахнет… ну, то есть…

– У меня нож, ты понял? – распаляется майор Голубов. – Одно неверное движение и ей конец! Ну-ка, скажи ему.

– Егор, у него нож!

– А чего не парабеллум? – спрашиваю я.

– А? – раздаётся из-за двери.

– Я понял, у тебя нож! – говорю я чётко и громко. – У него нож!

– Ты с кем разговариваешь?! – зло спрашивает он.

– С тобой, дебил, – качаю я головой. – Говори, чего хотел!

«Дебила» он, кажется не слышит, потому что орать не начинает.

– Сейчас мы откроем дверь и ты медленно зайдёшь.

– А потом?

– А потом суп с котом! – жёстко срезает меня он.

– Тебе, я вижу, палец в рот не клади, да? По локоть отхватишь. Так что ли?