Когда молчат мужчины. Что Писание говорит о мужском руководстве

Сын Человеческий и женщины

Когда Иисус входит в историю, Он входит не в пустое место. За Ним стоит долгий ряд отцов и матерей, царей и пророков, священников и вдов, праведников и людей, о которых лучше было бы молчать, если бы Бог писал человеческие родословия по нашим правилам приличия. Но Евангелие от Матфея начинает с имён. И среди мужских имён там вдруг появляются женщины. Фамарь, Раав, Руфь, жена Урии, Мария. Это не украшение списка. Это напоминание, что Бог ведёт Свою линию не через чистую витрину человеческой добродетели, а через милость, которая не боится стыда.

Уже в родословии видно то, что потом станет яснее в земной жизни Господа. Женщина не исключена из истории спасения. Она не стоит за дверью, пока мужчины разговаривают о завете. Она в самой ткани этой истории. Иногда как праведная чужестранка. Иногда как женщина с тяжёлым прошлым. Иногда как та, через чью боль проходит грех царя. Наконец, как Дева, от которой родится Мессия.

Но родословие остаётся родословием Сына Давидова, Сына Авраамова. Христос приходит как Мужчина. Не как бесполый посланник и не как знак того, что пол теперь не имеет значения. Он родится от женщины, но будет Сыном. Будет назван Иисусом. Будет обрезан. Войдёт в народ Израиля как мальчик, потом как муж. Это обстоятельство нельзя считать внешней случайностью. Если Бог открывал Себя как Отец, если Царь грядущего царства обещан как сын Давида, если Пастырь должен положить жизнь за овец, воплощение в мужском теле имеет богословский вес.

Здесь надо говорить аккуратно. Мужское тело Христа не означает, что мужчина ближе к Богу, чем женщина. Если кто-то делает такой вывод, он превращает воплощение в повод для гордости, а не для поклонения. Но и обратная осторожность не должна заставить нас говорить, будто Христос мог бы с тем же смыслом прийти женщиной. Евангелие так не говорит. Апостолы так не говорят. Церковь молится Отцу через Сына, а не через неопределённый символ человеческой религиозности.

И всё же первая человеческая близость к воплощённому Сыну дана женщине. Мария слышит благовестие. Она задаёт вопрос, принимает слово и говорит: да будет мне по слову твоему. В этом ответе нет пассивной пустоты. Это вера, послушание и мужество, если позволено так сказать о женщине. Она принимает на себя опасность, непонимание, возможный позор, боль будущего. В её утробе Слово становится плотью.

Протестантская осторожность часто сделала Марию почти невидимой. Католическое благочестие часто подняло её выше того места, которое даёт Писание. Между этими ошибками есть трезвая благодарность. Мария не является искупительницей. Она сама нуждается в Спасителе и радуется о Боге, Спасителе своём. Но она не случайная женщина при великом событии. Она первая говорит человеческое да тайне воплощения.

Иосиф тоже не лишний. Ангел обращается к нему. Ему поручено принять Марию, дать имя младенцу, защитить семью, уйти в Египет, вернуться, поселиться в Назарете. Его отцовство приёмное, но его ответственность реальна. Даже там, где зачатие происходит без мужчины, Бог не строит дом без мужского попечения. Это очень тонкая и важная деталь. Христос рождается от Девы, но растёт в доме, где есть праведный мужчина, умеющий слушать Бога и действовать без лишних речей.

В детстве Иисуса мы видим ещё одну сцену. Двенадцатилетний Отрок остаётся в храме. Мария говорит с материнской болью: мы с отцом Твоим искали Тебя. Ответ Иисуса звучит не грубо, но очень ясно: Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему. С этого момента начинается постепенное отделение Сына от земной материнской власти. Не презрение к матери. Не холодность. Но высшая верность Отцу.

Это отделение будет повторяться. В Кане Мария замечает нехватку вина. Иисус отвечает ей словами, которые трудно сделать мягкими до полной беззубости. Он не позволяет матери направлять Его мессианский час. Она понимает больше, чем кажется, и говорит слугам: что скажет Он вам, то сделайте. Мария не спорит, не давит, не требует. Она отступает туда, где вера женщины становится примером для всех слуг: слушайте Его.

Позже, когда мать и братья стоят вне дома и хотят говорить с Ним, Иисус не выходит немедленно как сын, подчинённый семейному требованию. Он говорит о тех, кто исполняет волю Отца: вот мать Моя и братья Мои. Это не отмена почитания родителей. Это расстановка царства выше кровной связи. Даже материнство Марии не даёт ей права управлять служением Сына.

Но на кресте Иисус заботится о ней. Он поручает Марию ученику. В час, когда Он несёт грех мира, Он не забывает земную обязанность сына. Здесь нет ни материнского владычества над служением, ни холодного отказа от матери. Есть порядок любви. Пока служение требует послушания Отцу, даже мать не может диктовать. Когда мать остаётся без защиты, Сын обеспечивает ей дом.

Так уже в отношении Иисуса к Марии видна та ясность, которую нам трудно удержать. Женщина может быть избранной, благословенной, верной, пророчески понимающей, ближайшей к тайне. Но её близость не превращается в руководство над Сыном. Мужчина может быть поставлен защищать, как Иосиф, и служить, как Иоанн у креста, не превращая защиту в господство. Христос очищает обе стороны.

Теперь посмотрим шире. Никто в Евангелиях не обращается с женщинами так, как Иисус. Он не говорит о них как о низшем разряде слушателей. Он не боится их присутствия. Он не строит святость на дистанции от женской боли. Он видит женщину, когда другие видят помеху, опасность или повод для подозрения.

Женщина с кровотечением касается края Его одежды. По закону её состояние делало её нечистой. Толпа теснит Иисуса, но Он останавливается ради тайного прикосновения. Он не даёт ей исчезнуть с исцелением в кармане и стыдом на лице. Он выводит её из скрытости, но не для позора. Дочь, вера твоя спасла тебя. Он называет её дочерью. Сколько лет она была для людей проблемой, телом с болезнью, женщиной, которую лучше не трогать? Христос возвращает ей не только здоровье, но и лицо.

В доме Симона фарисея женщина, известная грешница, плачет у ног Иисуса. Симон видит её прошлое и сомневается в пророческом достоинстве Учителя. Иисус видит её любовь и обличает хозяина. Он не делает вид, что греха не было. Он говорит о прощении. И снова женщина становится зеркалом, в котором мужчина религиозный, уверенный, приличный видит свою холодность. Христос не стыдится принимать женское покаяние перед мужским презрением.

С самарянкой у колодца Он разговаривает так, что удивляются даже ученики. Там сразу несколько границ: женщина, самарянка, запутанная брачная история, полдень, колодец, отсутствие свидетелей. Любой осторожный религиозный учитель обошёл бы эту сцену. Иисус входит в неё. Он просит пить, говорит о живой воде, раскрывает её жизнь, открывает вопрос поклонения и прямо говорит о Себе как о Мессии.

Эта женщина потом бежит в город и говорит людям. Многие приходят к Иисусу через её слово. Разве это не великое служение? Конечно. Разве Христос запретил ей свидетельствовать, потому что она женщина? Нет. Но разве эта сцена делает её апостолом, старейшиной или учителем церкви? Текст этого не говорит. Она свидетельствует о встрече с Мессией. Её слово зовёт людей к Нему. Это надо чтить, не превращая в то, чего там нет.

Марфа и Мария в Вифании показывают ещё одну сторону. Мария сидит у ног Иисуса и слушает Его слово. Это поза ученика. В культуре, где женщина легко могла быть оставлена в кухонной части жизни, Иисус защищает её право учиться. Марфа занята служением и раздражена. Её забота понятна. Дом, гости, еда, усталость. Но Иисус говорит, что Мария избрала благую часть. Женщина не создана только для кастрюли, даже если кастрюля нужна. Она создана слушать слово Господа.

Эту сцену нельзя использовать против домашнего труда. Иисус ел приготовленную пищу. Он принимал служение. Проблема Марфы не в том, что она работала, а в том, что работа стала для неё мерой правоты и поводом командовать Христом. Она говорит: скажи ей, чтобы помогла мне. Иисус мягко, но твёрдо не даёт ей управлять ни Им, ни сестрой. Опять та же ясность: женское ученичество защищено, женское командование Господом отвергнуто.

Позже Марфа произнесёт исповедание, близкое к исповеданию Петра: Ты Христос, Сын Божий, грядущий в мир. Это не второсортная вера. Женщина понимает, Кто перед ней. Её слова входят в Евангелие как свидетельство. Но Христос не ставит её в число Двенадцати. Он принимает её веру, исправляет её тревогу, слышит её боль, открывает ей воскресение. Достоинство женщины не нуждается в апостольской должности, чтобы быть настоящим.

Женщины сопровождали Иисуса и служили Ему своим имением. Это тоже надо произнести без стеснения. Господь принимал практическую помощь женщин. Они не были просто слушательницами на краю толпы. Они участвовали в движении Его служения. Их средства, труд, присутствие, забота имели значение. Некоторые были исцелены от тяжёлых состояний. Благодарность стала служением.

Но Евангелия не говорят, что Иисус посылал женщин на проповеднические миссии так же, как Двенадцать или семьдесят. Не говорят, что Он поставил их судить Израиль. Не говорят, что Он включил их в круг тех, кому обещал сидеть на престолах и судить двенадцать колен. Мы должны видеть и то, что сказано, и то, что не сказано, особенно когда молчание согласуется со всей прежней историей.

Главный факт стоит перед нами просто: Иисус выбрал двенадцать мужчин. Не десять мужчин по синагогальному правилу. Не шесть мужчин и шесть женщин как знак новой эры. Не группу самых способных людей без различия пола. Двенадцать мужчин. Они стали основанием апостольского свидетельства. Их имена будут связаны с основанием Нового Иерусалима. Один из них предаст, один отречётся, остальные разбегутся. Выбор не был наградой за превосходство. Это было назначение.

Можно сказать, что Иисус уступил культуре. Но этот довод плохо подходит к Иисусу. Он нарушал человеческие религиозные ожидания слишком часто, чтобы объяснять Его выбор осторожностью. Он исцелял в субботу, касался прокажённых, ел с грешниками, говорил с самарянкой, обличал элиту, позволял женщине с плохой репутацией касаться Его ног. Если бы воля Отца состояла в том, чтобы положить женское и мужское апостольство в основание Церкви одинаково, трудно поверить, что страх перед обычаями остановил бы Его.

Можно сказать, что женщины не годились как свидетели по тогдашнему праву. Но Иисус первым явился после воскресения женщине и доверил ей весть для учеников. Значит, Он не считал женское свидетельство непригодным просто потому, что оно женское. Он мог использовать его там, где хотел. И именно поэтому выбор Двенадцати остаётся ещё более значимым. Женщина может первой услышать и передать весть о воскресении, но основание апостольского руководства остаётся мужским.

Мария Магдалина у пустого гроба стоит в особом свете. Её горе живое, почти беспомощное. Она думает, что тело унесли. Потом слышит своё имя. Раввуни. Она хочет удержать Господа, но Он посылает её к братьям. В этой сцене много чести. Женщина, из которой были изгнаны демоны, становится первой вестницей воскресения. Церковь должна помнить это всякий раз, когда ей хочется говорить о женщинах снисходительно.

Но и здесь надо быть точным. Иисус посылает её сообщить ученикам, а не заменить их. Она не становится главой апостолов. Её весть велика именно как весть. Христос жив. Он восходит к Отцу. Она несёт это слово тем, кто потом будет послан проповедовать миру. Если из этой сцены делают доказательство женского апостольского управления, текст опять перегружают чужим спором.

В Евангелиях женщины часто оказываются вернее мужчин. Они стоят у креста, когда многие ученики скрылись. Они приходят ко гробу, когда мужская надежда почти мертва. Они служат, слушают, плачут, верят, иногда быстрее мужчин. Это не мелочь. Мужчинам надо читать эти страницы с красным лицом, а не с победной улыбкой. Двенадцать мужчин были выбраны, но это не значит, что они всегда выглядели лучше женщин. Часто наоборот.

И вот тут открывается важный принцип. Божье назначение не всегда совпадает с текущей степенью верности. Женщины у креста вернее. Но апостольское основание мужское. Это должно смирить обе стороны. Мужчина не может сказать: я поставлен, потому что я лучше. Нет, иногда ты хуже, трусливее, медленнее. Женщина не может сказать: я вернее, значит, порядок назначения должен измениться. Верность будет вознаграждена Богом, но она не всегда меняет установленную форму руководства.

Современному человеку это трудно принять, потому что он привык соединять право вести с личной компетентностью. Кто лучше справляется, тот и руководит. В бизнесе это часто разумно. В школе, больнице, мастерской тоже. Но церковь не является только организацией по выполнению задач. Она является домом Божьим, телом Христовым, народом, живущим от откровения. Здесь способность важна, но не она одна решает.

Христос не унижал женщин, когда не включил их в число Двенадцати. Он показал им больше уважения, чем религиозная культура вокруг. Он учил их. Исцелял. Принимал их служение. Защищал от мужской жестокости и высокомерия. Открывал им тайны. Доверял им вести. Но Он не разрушил мужской порядок основания. В Нём милость к женщинам и мужское руководство не спорят друг с другом.

Это особенно видно в том, как Иисус обращается с греховными мужчинами и женщинами. Женщину, взятую в прелюбодеянии, приводят к Нему как ловушку. Её грех становится инструментом мужской богословской игры. Где мужчина, с которым её взяли? Закон требовал ответственности обоих. Но перед Иисусом стоит только она. Это очень знакомая картина: женский грех выставлен, мужской грех исчез.

Иисус не оправдывает прелюбодеяние. Он говорит: иди и впредь не греши. Но перед этим Он разрушает лицемерный суд. Кто без греха, пусть первым бросит камень. Мужчины уходят один за другим. Женщина остаётся перед Единственным, Кто действительно без греха и имеет право судить. И Он не бросает камень. Здесь нет сентиментальности. Здесь праведность, которая не нуждается в чужой жестокости, чтобы оставаться праведностью.

Эта сцена должна была бы навсегда отучить церковь от избирательного негодования. Мужчины любят судить женщин за грехи, в которых сами участвуют. Община может сурово говорить о женской скромности и молчать о мужской похоти. Может требовать женского подчинения и не требовать мужской чистоты. Христос этого не терпит. Он ставит грешницу перед милостью, а обвинителей перед собственной совестью.

Но милость не отменяет слова: не греши. Вот где Христос отличается и от жестоких законников, и от мягких современных утешителей. Законники готовы убить человека ради нормы. Утешители готовы убить норму ради человека. Христос спасает человека и сохраняет истину. Поэтому Его отношение к женщинам нельзя присвоить ни грубому консерватизму, ни модному освобождению. Он выше обоих.

В другой сцене к Иисусу приходит хананеянка, язычница, мать больной дочери. Его ответ сначала кажется суровым. Он говорит о хлебе детей и псах. Сегодня многие попытались бы немедленно извинить Его или объяснить так, чтобы убрать всякую резкость. Но женщина не уходит. Она принимает место, которое ей названо, и всё равно просит милости. Иисус хвалит её веру. О женщина, велика вера твоя.

Что здесь видно? Во-первых, женская вера может быть удивительно настойчивой. Во-вторых, Христос не боится разговора, в котором женщина отвечает Ему. Но, в-третьих, она не командует Им. Она просит. Её настойчивость не является бунтом. Она стоит в смирении, но смирение не делает её слабой. Нам часто кажется, что смирение и сила несовместимы. Эта женщина показывает обратное.

Матери приводят детей к Иисусу. Ученики мешают. Иисус негодует и принимает детей. Можно не заметить, что за детской сценой стоят женщины, которые понимают благословение лучше учеников-мужчин. В Евангелиях мужчины нередко охраняют доступ к Иисусу от тех, кого Он как раз хочет принять. Женщины, дети, слепые, больные, грешники. Мужская охрана святости часто оказывается препятствием для милости. Христос снова и снова ломает такую охрану.

Это важное предупреждение для мужского руководства. Мужчины, поставленные вести, могут начать закрывать двери, которые Господь открывает. Они могут принять свою осторожность за верность, свою брезгливость за святость, своё удобство за порядок. Если руководство не узнаёт сердца Христа, оно становится похожим на учеников, запрещающих детям подходить. Формально они рядом с Иисусом, фактически мешают людям прийти к Нему.

И всё же Христос не заменяет этих учеников женщинами, которые часто выглядят чутче. Он исправляет учеников. Это надо заметить. Плохое мужское руководство Он обличает, но не отменяет мужское апостольство. Он не говорит: раз вы так медленны, теперь Моими посланниками будут только женщины. Он учит мужчин быть другими. Это долгий путь, но именно он станет путём Церкви.

Тайная опасность современного церковного прагматизма в том, что он слишком быстро сдаётся. Мужчины не молятся? Пусть женщины ведут. Мужчины не учатся? Пусть женщины учат. Мужчины не берут ответственность? Назовём ответственными тех, кто уже всё делает. Это выглядит практично. Но Христос с Петром поступает иначе. Пётр хвастается, спит, отрекается. После воскресения Господь не говорит ему: ты окончательно испортил идею мужского пастырства. Он говорит: паси овец Моих.

Эта милость к падшему мужчине не унижает верных женщин у гроба. Она показывает, что призвание Петра держится не на его безупречности, а на слове Христа. Женщины были свидетелями воскресения. Пётр будет публичным пастырем и проповедником. Оба факта стоят рядом. Мы не должны сталкивать их лбами.

Иисус называл Бога Отцом. Это было не случайное удобство языка. Его молитва, учение, послушание, всё обращено к Отцу. Он учит учеников молиться: Отче наш. Не Мать наша, не Родитель наш, не Источник наш в безличном смысле. Конечно, Бог не мужчина в телесном человеческом виде. Бог есть Дух. Но открывается Он в отцовском имени, и Сын приходит как Сын. Если мы перепишем это ради удобства века, мы изменим не только грамматику, но и саму форму христианской веры.

Некоторые скажут: в Библии есть материнские образы Бога. Да, есть. Бог может сравнить Свою заботу с материнской. Иисус может говорить о желании собрать Иерусалим, как птица собирает птенцов под крылья. Но сравнение не равно имени заветного откровения. Мужчина тоже может сказать, что вынашивал мысль, родил дело, кормил его заботой, и никто не решит, что он стал матерью. Образы показывают теплоту и заботу, но не отменяют отцовского имени.

Это связано с нашей темой напрямую. Если Бог открывается как Отец, если Христос приходит как Сын, если Церковь является невестой, если апостолы основания мужчины, то мужское и женское в Писании несут смысл, а не только биологию. Современная религиозность хочет сохранить переживание Бога и убрать неудобные формы откровения. Но Бог не дал нам чистое переживание без формы. Он дал Сына, слова, имена, отношения, хлеб, чашу, крещение, тело, кровь, Отца и Духа.

Отношение Иисуса к женщинам разрушает женоненавистничество. Его выбор мужчин разрушает феминистскую взаимозаменяемость. Он не помещается в наши лагеря. Поэтому обе стороны пытаются взять у Него только удобное. Одни говорят: Он выбрал мужчин, значит, женщины пусть знают место. Другие говорят: Он говорил с женщинами, значит, все роли открыты одинаково. Обе фразы слишком бедны для Евангелия.

Христос говорит с женщинами так, как мужчинам надо учиться говорить: без похоти, без страха, без снисходительной улыбки, без грубости, без игры во власть. Он видит личность. Он называет грех грехом. Он даёт учиться. Он принимает служение. Он защищает от несправедливого суда. Он хвалит веру. Он доверяет весть. Вот мера для всякого мужского руководства в Церкви. Если оно не умеет так видеть женщин, оно не имеет права прикрываться именем Христа.

Христос выбирает мужчин так, что мужчинам тоже надо учиться дрожать. Он не выбирает сильных по мирской мерке. Рыбаки, мытарь, горячие головы, медленные ученики. Он живёт с ними, терпит их непонимание, обличает, посылает, восстанавливает. Мужское руководство рождается не из природного превосходства, а из ученичества у Мужчины, Который Сам полностью послушен Отцу. Мужчина, не находящийся под властью Христа, не должен удивляться, что его власть становится тяжёлой для других.

Здесь можно сделать практический вывод, хотя глава ещё не о практике. Церковь, желающая быть верной Иисусу, не должна выбирать между уважением к женщинам и мужским руководством. Если она выбирает только мужское руководство без уважения, она уходит от Иисуса к раввинской жесткости или простой мужской культуре. Если выбирает только уважение к женщинам через отмену мужского основания, она тоже уходит от Иисуса, только в другую сторону. Надо держать оба свидетельства.

Это труднее, чем присоединиться к лагерю. Лагерь даёт готовые слова, быстрых друзей и понятных врагов. Евангелие заставляет смотреть на Христа, Который постоянно поправляет наши удобные выводы. Он слишком свободен для консервативной трусости и слишком послушен Отцу для революционной самодеятельности. Он не боится женщин и не переделывает апостольское основание по требованию будущих споров.

Возможно, кому-то всё равно кажется, что выбор Двенадцати можно объяснить только историческим моментом. Но тогда надо спросить: почему после воскресения, когда новая эра уже началась, Иисус не меняет эту структуру? Почему Пётр говорит о замене Иуды именно мужчиной из тех, кто сопровождал Господа? Почему апостольское свидетельство продолжает идти через мужской круг, хотя женщины уже доказали свою верность у креста и гроба? Ответ нельзя получить из одного стиха, но направление ясно.

Надо признать, что Евангелия не дают нам церковного устава. Они не перечисляют должности и не отвечают на все вопросы общинной жизни. Но они показывают образ Господа. И этот образ не совпадает ни с женским молчанием за стеной, ни с полной отменой различий. Иисус возвращает женщине голос, лицо и ученичество. Иисус оставляет мужское основание руководства. Если мы честны, нам придётся жить с обеими истинами.

Эта двойственность видна даже в Пасхе. На Тайной вечере, где учреждается хлеб и чаша Нового Завета, присутствуют мужчины из числа Двенадцати. Женщины, которые служили Иисусу, в Иерусалиме были рядом, но Евангелия не помещают их за этот стол. Впоследствии хлеб и чаша будут для всей Церкви, мужчин и женщин. Но первый вечер Нового Завета проходит в мужском апостольском круге. Это не случайность, которую можно не заметить.

В Гефсимании Иисус берёт мужчин. Они засыпают. Женщины, может быть, не спали бы. Мы не знаем. Но знаем, что те, кто должен был бодрствовать, не бодрствовали. Иисус всё равно идёт к кресту. Мужская слабость не ломает Божьего плана, но и не снимает мужской ответственности. Пётр достаёт меч не там, где надо, и отрекается там, где надо было стоять. Так выглядит человек без креста: то слишком резкий, то слишком трусливый.

У креста женщины стоят. Это не романтическая деталь. Это верность в месте ужаса. Они не могли остановить казнь. Не могли победить Рим. Не могли объяснить ученикам богословие искупления. Они могли быть там. Иногда это больше, чем все слова. Мужчины, спорившие о том, кто больше, исчезли. Женщины, которые просто любили Господа, остались. Пусть всякий мужчина, любящий говорить о руководстве, долго помолчит перед этой сценой.

Но после этого воскресший Христос всё равно восстанавливает Петра. Не потому, что Пётр заслужил больше, чем женщины. Потому что Христос верен Своему назначению. Любишь ли ты Меня? Паси овец Моих. Три вопроса против трёх отречений. Пастырство начинается не с заявления о праве, а с раны покаяния. Если мужское руководство не прошло через собственное любишь ли ты Меня, оно будет пасти себя, а не овец.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.