Почему она осталась. Можем ли мы выбирать, кого любить?

4

Его история началась 32 года назад в забытой всеми богами маленькой деревушке, занесенной снегами. Отца он никогда не знал, а мать, будучи из тех, кто любит слепо жизнь, несмотря на все невзгоды, несчастья и разочарования, всегда старалась заполнить его внутренние пустоты чрезмерной опекой и безмерной материнской любовью. Но даже несмотря на ее беспрерывные вмешательства в его частную жизнь, мальчик рос спокойным и уравновешенным ребенком, увлекался чтением и мировой историей. В возрасте 14 лет вместе с матерью он покинул свою деревушку, навсегда оставив пошатнувшийся старенький домик, грустно склонившийся к горизонту потухших огней.

В новом городе они устроились достаточно быстро. Женщина открыла небольшой магазинчик женских и мужских шляпок, мальчик отправился в местную школу, где, пережив первые треволнения, стал ярким примером популярного подростка. Школьные достижения отразились на дальнейших успехах университетской стези, которые плавно перетекли в его научную деятельность. Сейчас он читал лекции по мировой литературе на филологическом факультете местного университета.

Среди научной общественности его знали как преподавателя с прогрессивным взглядом на литературу, отличающего преданностью авторам «потерянного поколения», о которых он написал несколько научных трудов, убежденностью в своих принципах и обостренным чувством справедливости. Его мнение было уважаемым и ценным даже для элиты преподавательского совета, несмотря на его молодой возраст. Его лекции пользовались большой популярностью – иной раз, собирая зрителей из близлежащих городов и сел. Ему пророчили большое и светлое будущее в университетах мирового уровня, однако он предпочитал корпеть над знаниями своих студентов в своем маленьком городке.

Студенты чтили его за соучастие и открытость, резкость, с которой он порой высказывал свое мнение, и настойчивость, с которой он шел в наступление в борьбе за достижение своих целей.

За свои тридцать с небольшим семьей он так и не обзавелся, посвятив практически все свое время работе и образованию. Его романы были быстротечны, словно ледяные ручьи на склоне гор проносились вниз, разрывая бушующую гладь реки. К любви он относился как к вещи, придуманной писателями для создания особой атмосферы между героями их произведений. То, что сердце может стучать быстро, речь теряться, а тело нервничать, он считал не более, чем преувеличением, нисколько не схожим с действительностью. Девушки уходили от него с послевкусием его черствости, холода и непроницаемого безразличия. Все их попытки выиграть войну заканчивались в самом начале. Чувствуя свое уязвленное женское самолюбие, которое гнало их прочь от него, они соглашались с проигрышем, абсолютно осознавая, что они так и не сумели даже пошатнуть его твердый уклад жизни и привычек.

В юности, поддавшись трагическому романтизму Ремарка, он позволил себе ощутить, как ему казалось в годы подросткового максимализма, самые искренние и чистые чувства, на которые был способен в свои 16 лет. Но, как и бывает в столь незрелом возрасте, его история оказалась коротка, а шрамы слишком глубоки. Испытав разочарования слишком рано, его тонкая чувствительная натура обзавелась довольно толстым панцирем, который если и способствовал успехам педагогической карьеры, то никак не влиял на его семейное благополучие.

Но, как это бывает очень часто, среди девушек его сухость воспринималась как разборчивость, черствость как благородство, а безразличие как галантность. Представительницы прекрасной половины человечества, особенно юные леди, велись на его отрешенность словно пчелы на сладкий весенний мед, пока, как и многих до них, действительность не окатывала с головы до ног холодным потоком истинного положения вещей. И, гордо задрав носики, они уходили в тень тихо зализывать раны, оставленные острым лезвием нелюбви.

Он жил в небольшой квартирке на 7 этаже, сдержанной, слегка пустоватой, но подчеркнутой педантизмом своего хозяина. Иногда он рисовал пейзажи или иллюстрации к прочитанным книгам, иногда готовил, и все чаще засыпал за полночь. Каждое утро он начинал с чашки горячего черного кофе с молоком и пустого бутерброда с ломтиком колбасы и сыра. Уплетая привычную еду, не вызывавшую у него и капли наслаждения, иногда он поглядывал в окно, наблюдая затем, как проносится жизнь.

Из его большого окна примерно в полтора метра длиной и почти столько же шириной, открывался прекрасный вид на внутренний двор его дома. Он видел, как вечные мамочки, отстаивающие свою независимость и, при этом, не упускающие шанса напомнить всем вокруг о своем героизме и жертвенности, постепенно сменяли ворчливых старушек, обиженных на жизнь за то, что та все-таки отняла у них молодость, а вместе с ней, по-видимому, и всю доброту, дарованную при рождении. Хор громкоголосых мальчишек, медленно ступающих в нелюбимую школу, разбивали визжащую толпу молодых девиц, аккуратно удерживающих разноцветные пачки юбок. Каждый день, из года в год, картина оставалась неизменной, лишь задний фон – то снег, то дождь, то туман, то палящее солнце, подчеркивал спираль повторяющихся событий, вихрем закручивающихся на повороте.

В этот день утро казалось серым из-за тумана, за которым тихо притаились залежи снега, готовые в любую минуту укрыть в своем белом бархате маленький городок с его маленькими жителями. Посреди этой серости, расползавшейся по каждому кирпичику каждого дома на его улице, резонансным пятном ярко желтого цвета привлек внимание воздушный змей, гордо парящий над голыми деревьями. Одинокой птицей он взмахивал ввысь, рвясь на волю, но неизбежно возвращался преданным псом, прикованным цепью к своему единственному хозяину. Маленький мальчик лет шести крепко сжимал в руках рукоятку, удерживающую жаждущего свободы воздушного змея. Рано утром, когда его родители еще не успели открыть глаза, ребенок, укутавшись в шерстяной шарф, согревающий теплом любимой бабушки, сбежал вниз по лестнице во двор, в совсем небольшой кусочек пока еще совсем ему незнакомого мира, где на каждом углу его уже поджидали хитрые неприятности. Но он об этом еще не знал. Сейчас его глаза светились искренним счастьем – чувством, на которое способен лишь ребенок, не успевший ощутить горечи разочарований. Он еле дождался восхода солнца, чтобы выпустить на волю своего нового друга – воздушного змея с нескромным именем Царь. С детским восторгом и совсем взрослой сдержанностью он разматывал нить, медленно двигаясь вспять, тем самым раскрывая пространство для первого полета. Ветер, словно угадав его мысли, ловко подхватил воздушного змея, унося его дальше к высоким облакам. Трепет рвущейся души в унисон беспечному ветру звонко отдавался тревогой в утренней тишине пустого двора. Дрожь от волнения и борьбы пробегалась мурашками по холодным деревьям, безмолвным скамьям и домам. Ветер усиливался, туман разлетался в клочья, нить, сдерживающая две жизни, струнно напряглась в ожидании рывка, способного завершить гонения. Мгновение, нить сильно напрягается, змей резким взлетом вверх отчаянно падает вниз, в деревья, путаясь в безжизненных сухих ветках, каждым движением оставляя все меньше шансов на повторный полет.

Мальчик, робко смотря на своего воздушного змея, подаренного отцом накануне вечером, тихо опустил руки и медленно перевел взгляд на деревья. В своей безмолвной покорности он не знал, что делать, кого звать и как поступить. Глаза предательски заполнялись слезами, обида начинала медленно разрывать неокрепшую душу, разочарованием сквозило настоящее. На мгновение весь мир рухнул в тишине, которая прервалась криками только проснувшейся женщины. Она в панике сбежала под звуки глухо упавшей рукояти из рук ее ребенка, затерявшейся во вчерашнем снеге. Затем слезы, крики – двор погрузился в непроглядную серость, подчеркнутую страданиями маленького человечка. «Малыш!», – послышалось вблизи. Ребенок обернулся, вытер слезы левым локтем и помчался к своей матери, к человеку, роднее которого он не знал. Мама крепко прижала мальчика к себе, нежно утирая слезы с его разгоряченных щек, стараясь найти подходящие слова утешения. В подмогу к ней уже спешил отец мальчика, сначала грозно настроенный в отношении ушедшего без спросу ребенка. Однако, увидев своего малыша, он мгновенно растаял и готов был сделать все, чтобы избавить ребенка от страданий. Но его несколько попыток спасти воздушного змея не увенчались успехом – в какой-то миг нить, еще сдерживающая бумажного друга, лопнула, и в его взрослых мужских руках осталась только рукоятка. Он прижал сына к себе и пообещал купить нового змея. Чуть позже, нежно обнявшись, все трое медленно пошли обратно в дом, а желтый воздушный змей, истязаемый ветром и сухостью веток, остался один, смиренно наблюдая за закатом своей так и не начавшейся жизни.

Наблюдая за происходящим, за гордым змеем, покинутым всеми, он задумался о ценности одиночества, с которым рано или поздно сталкивается человек. Одиночество – такое длинное слово, наполненное холодом и пустотой. Оно не вызывает удовольствий или наслаждений, оно пугает, притягивает страх, готовый сковать все тело в предчувствии неизбежного молчания окружающего мира. В это время пустота – вечный спутник одиночества, старается заполнить все живое, беспощадно разбивая твои мечты и надежды. И в итоге ты остаешься один на один, вокруг больше никого нет, за кем можно было бы спрятаться, или укрыть свои мысли, переживания, страхи. Даже если тебя окружают тысячи людей, ты их больше не видишь, слепым кротом закапываясь все глубже, сантиметр за сантиметром, в свои переживания. Потом ты отказываешься от своего права на выбор, прячешься, стараясь как можно дольше оставаться незамеченным. И так до тех пор, пока не остается ничего и никого, только ты и твое я. Ты трусишь, начинаешь паниковать и перескакивать с одной идеи на другую, судорожно перебирая варианты вырваться из своего кокона, но ничего не происходит. Уже ничего не произойдет – ты проиграл, горькое чувство ненужности уже поглотило тебя целиком. И именно тогда ты принимаешь окончательное решение – подняться и начать извлекать пользу от своего состояния и окружения, или поддаться волне безнадежности, которая унесет тебя во мрак кажущегося тебе вечным затворничества.

Перебирая мысли, он принял решение воспринимать свое одиночество, как свободу, абсолютное владение своим временем и мыслями, неподвластными больше никому другому. Свобода для него стала проводником в долгой и однообразной жизни, заполненной лишь черствым прагматизмом и редкими всплесками фантазии. Продолжая смотреть на желтого воздушного змея, он невольно сравнил его с собой, со своей молодой душой, истосковавшейся по искреннему чувству любви. На долю секунды он вернулся в один из самых грустных дождливых вечеров в своей жизни, пустую улицу, колкому холоду и резкому равнодушному «нет», произнесенному в раскате жестокого девичьего смеха. Судорожно передернув плечи, он встряхнул голову, освободив ее от случайных воспоминаний, перевел взгляд на заляпанный кофейник, затем на чашку с недопитым кофе, которая после некоторых колебаний была опустошена, а после – на замок и запертую дверь, отчаянно манящую выбежать наружу.

«Мне пора», – за несколько минут он завершил свои утренние сборы и отправился в университет, где его ожидала группа студентов, которые собрались услышать очередную лекцию о писателях «потерянного поколения».

Сегодня он рассказывал об Эрнесте Хемингуэе и его романе «По ком звонит колокол» [1]. Он говорил об отпечатке, оставляемом книгой после прочтения, жестокости войны, тысячах погибших, бессмысленности кровопролития. Три дня американского подрывника в Испании, в разгар гражданской войны, когда-то сильно повлияли и на него. Того же он желал своим слушателям – поддаться впечатлению, ощутить вкус жизни, осознать ее ценность, увидеть, что за несколько неполных дней можно успеть искренне любить, жадно жить и бесстрашно умереть. На самые сильные чувства и самые смелые решения не всегда нужны годы и десятилетия, достаточно порой и нескольких часов, чтобы испытать все оттенки калейдоскопа чувств и понять смысл своего существования. Многие существуют просто так, бесцельно проводя свои дни, не замечая их быстрое течение, уходящую молодость, приближающуюся старость, а затем – неизбежную смерть. Ничего – это слово, характеризующее их состояние, подчеркивает своей бессмысленностью каждый прожитый их день. «А, ведь, и я сейчас живу именно так, под грозным штампом «ничего», – он замер в своей мысли и прервался.

Группа любопытных внимательно слушающих студентов совсем притихла. Он посмотрел на них, стряхнул с себя все лишнее в голове и продолжил. Смысл жизни не заключается в том, чтобы ее растянуть как можно дольше, оттягивая приближение смерти. Нет, смысл в том, чтобы не откладывать жизнь на потом. Жить нужно сейчас, сегодня, сию минуту, секунду. Не стоит беспокоиться о несуществующем «потом», этого «потом» может и не быть. Настоящее – все, что есть у человека, над чем он властен, чем может управлять. У каждого есть возможность встать и попробовать начать жить уже сейчас, не дожидаясь завтра, начать испытывать эмоции, как счастливые, так и грустные, чувствовать каждую вибрацию постоянно меняющегося мира, шепот осеннего ветра, шорох летней листвы, тепло весеннего солнца, свежеть утреннего мороза. Несколько дней, иногда на всю жизнь человеку дается всего несколько дней. Этого мало, скажут многие, но немногие промолчат, они просто не станут тратить время на доказательства, им этого просто не нужно, потому что они заняты более важной вещью – они успевают жить. «Быть может, и мне пора уже начать жить?» – он ухмыльнулся сам себе.

Лекция длилась несколько часов. Пока наивные первокурсники и уже старшие их товарищи внемли словам преподавателя, стараясь не пропустить ни единого слова. Молодые мужчины задумывались о подвигах, которые смогли бы придать их жизни красок, юные дамы в перерывах между охами и ахами чувственно хлопали закрученными ресницами, прокручивая в воображении свой вечер рядом с темноволосым лектором, университетские коллеги вели нечеткую стенограмму, выделяя целыми предложениями места, где хотелось бы поспорить. Громкая тишина, разделявшая пространство с твердым голосом преподавателя, царила в актовом зале университета. Интонационная пауза, вывод, логическое завершение и тема для домашних размышлений – лекция подошла к концу. Ответив на вопросы и внимательно выслушав жаждущих сказать, он собрал свой потертый кожаный портфель и направился в сторону выхода.

[1] «По ком звонит колокол» – роман американского писателя Эрнеста Хемингуэя, вышедший в 1940 году.

5

Ранняя зима маленького города освещалась холодной луной, столь рано забежавшей на вечернее небо. Хрупкие снежинки легким веером спускались на землю, неся с собой эстетическое наслаждение и успокоение уставшим глазам и измотанной душе. Он ступал не спеша по любимым улочкам, внимательно рассматривая каждый искрящийся надеждой свет ночных фонарей. Его мысли были заняты красотой. Как может крошечный кусочек света, вступая в неравный бой с кромешной темнотой настолько преображать мир вокруг себя? Вот-вот все казалось мрачным и печальным, погрязшим в зимних сновидениях, но стоит только включиться фонарю, все, опять, приобретало краски. И ты снова начинал чувствовать, как тепло и жизнь разгорающегося фитилька согревают собой все вокруг, до чего только могут дотронуться. Красота – мера, придуманная человеком для измерения привлекательности. Каждое поколение определяло свои критерии красоты, одни из них исчезали со смертью человека, другие появлялись при рождении новой жизни. Но если на мир посмотреть чуточку шире – красота не только то, что видит красивым человек – существо, подвластное любому даже крошечному колебанию, красота есть отражение мира, его сущность, каждая его деталь, нужная и бесполезная (кстати, полезность, опять-таки, определяет сам человек), великая и ничтожная, яркая и незаметная. Все, что создано в мире, все, что существует с момента его сотворения – все является красотой, лаконичностью многогранной мысли, отражающейся фантазией в воображении человека. Свет фонаря – столь обычное событие, не имеющее ничего особенного, может вызвать искренний восторг удовольствия от возможности наслаждаться явью красоты. Созерцание борьбы света и тьмы наполнены истинной красотой, не подвластной влиянию извне. И ты понимаешь, что изящество монстра, его плавные изгибы, невежество формы соизмеримо элегантности и тонкости юной девы, робко ступающей босиком по утренней росе. В мире ничего безобразного не существует, лишь человек определяет грани чужой и собственной красоты.

Погрузившись далеко в свои мысли, он не заметил, как привычная дорога привела его прямо к порогу родного дома его матери, где он проводил частые вечера. Это была женщина, которая в свои 51 отличалась тонкой красотой счастливого человека, о чьих трудностях, пережитых страданиях, выдавал лишь глубокий взгляд, оттененный печатью усталости и одиночества. Она безмерно любила своего сына, и каждый раз встречала его теплым ароматом домашней выпечки.

В этот день свет горел в нескольких окнах на первом этаже дома – кухня и гостиная согревались теплом вечернего камина, слышался треск сухих дров и легкий смех нескольких женщин. Прислушавшись, он решил, что к матери зашла соседка, однако в одном из окон промелькнула огненно красная копна волос – обладательниц столь ярких причесок в городе он не знал. Позволив себе минуту сомнений, он твердо шагнул к крыльцу и постучал в тяжелую дубовую дверь. Никто не открыл, смех продолжал разноситься по всему дому, приглушая робкие удары по двери. Он еще раз, теперь с большей силой постучался – смех тут же прекратился, послышались легкие шлепки по гладкому полу – материнский шаг он узнает всегда. Женщина встретила своего сына искренней, хоть и слегка небрежной улыбкой – уж столь интересным ей казался разговор с юной собеседницей, что даже ожидаемый визит любимого сына показался ей неким сюрпризом.

Увидев неприкрытое удивление, которое, пробежавшись по лицу, быстро скрылось в морщинках женских глаз, он растерялся. Такая реакция матери на его визит казалась немыслимой. Как же так, как эта женщина, которая души в нем не чаяла, вечно надоедавшая чрезмерностью своей опеки, каждое его появление подчеркивавшая значимость его существования, постоянно выплескивавшая на него океан любви и самых нежных чувств, которых с лихвой хватило бы не на одного сиротского ребенка, тут вдруг замешкалась и совсем скромно по ее меркам встретила его. Он не понимал этого, чувство растерянности в нем уже перерастало в некое возмущение, готовое вот-вот вырваться наружу, осыпать мать необоснованными обвинениями. Но тут он увидел свои любимые теплые бездонные глаза, которые обладали невероятным обескураживающим свойством, в одно мгновение под материнским взглядом он был обезоружен и смягчен. Неловко улыбнувшись в ответ, он обнял свою матушку и шагнул в дом.

В то время, когда женщина закрывала дверь, его мысли были уже заняты балоновым пуховиком нежно-голубого цвета и кремовыми валенками. В голове маленькие моторчики уже запустили механизм, заставивший его прокрутить в памяти последние события, чтобы воссоздать всю картинку происходящего целиком. Ярко красные волосы, женский смех в два голоса, незнакомая верхняя одежда, наверное, какая-нибудь старая подруга, подумалось ему, однако он так и не смог припомнить столь смелых женщин в материнском окружении, которые были готовы на такие яркие эксперименты во внешности. Но ему не пришлось долго терпеть, предаваясь размышлениям – его бурную мозговую деятельность быстро прервала сама обладательница огненной прически.

Перед его взором предстала невысокая девушка с запоминающимися чертами лица, бросающимися зелеными глазами, которые удачно подчеркивал синий цвет ее растянутого свитера, красной короткой стрижкой и милой улыбкой, одной из тех, на которую невозможно было не ответить. Их неловкое рукопожатие и краткое знакомство умилило его матушку, поспешившую проводить молодых людей в гостиную.

После нескольких вымолвленных фраз, он понял, что девушка приехала из одного провинциального журнала в их маленький городок специально за историей его матери. Сегодня – первая встреча двух женщин, одна из которых еще только учится жить, а другая – прожила, ни разу не учившись этому. Слушая их беседу, он поймал себя на мысли, что голос молодой гостьи действует на него успокоительно, окрыляя и волнуя некие, казалось скрытые для него самого нотки души.

– Сынок, не правда ли довольно милая девушка, наша гостья? – лукаво спросила своего сына женщина, заставив ее слегка смутиться. – Сынок? Ты все еще с нами?

– Что, простите? – словно ото сна пробудился он. – Мам, вы что-то сказали?

– Спрашиваю, не правда ли, наша гостья довольно милая и симпатичная молодая дама?

– Да, да, конечно, мама, вы как всегда правы, – поспешил он с ответом, забыв вникнуть в произнесенные слова. Дело в том, что в это время он просто был уже не здесь. Звонкий голос незнакомки проник до самой глубины его души, заставив ее трепетать от каждого слова, и унося далеко в мысли, казавшиеся ему усладой. Он не замечал, как шли часы, он не слушал разговоров, ни единого слова он не мог разобрать и понять, лишь звук голоса, такого нежного для его слуха, он воспринимал и впитывал в себя, не замечая своей неприкрытой блаженной улыбки, появившейся на усталом лице. Матушкин вопрос лишь слегка пробудил его от легкого дурмана, но, медленно сознавая ее лукавство, он полностью проснулся, встрепенулся, отвел взгляд, подчеркнув его хмуростью бровей, в сторону и буркнул в продолжение своего ответа, что-то неразборчивое, но дающее понять, что ему нет дела до чего-либо здесь происходящего, и вообще, ему пора домой.

Но его внезапный порыв покинуть материнский дом был остановлен необходимостью сделать несколько снимков для статьи. Было решено, что вопрос с фотографиями лучше закрыть сразу – фаталистическая натура матери взяла верх, настояв на фотографии немедленно. Фотографироваться он не любил и не умел, но матери перечить не осмелился. С сыновьей покорностью он встал рядом с женщиной, которая уже успела натянуть на голову огромную розовую шляпу и коралловые бусинки на шею, и робко приобнял ее. Демонстрация чувств и нежности ему давалась с трудом. Натянув небрежную улыбку, он постарался расслабиться, но ничего у него не вышло – напряженный, скованный в руках и ногах, он с облегчением вздохнул, когда щелчок фотоаппарата вздрогнул, и съемки закончились.

Когда он уходил, девушка, притянувшая его взгляды, еще осталась – она продолжила, по настоянию его матери свою беседу, которая в какой-то момент переросла в легкую болтовню двух подружек за чашечкой вечернего кофе. Нежданная гостья не позволила ему ни на минуту расслабиться в родительском доме, даже не дав ему, как следует, насладиться материнской стряпней, которая согревала его все эти годы долгими зимними вечерами наряду с обожанием его матери.

Напряженный и обиженный он выскочил в прохладу заснеженной ночи, и, погрузившись в свое серое пальто, побрел по дороге по направлению к своей холостяцкой квартире. Возвращаясь, он уже не думал ни о красоте, ни о силе жизни, ни о смыслах всего его окружающего. Возбужденное слегка нервное его состояние не позволяло ему видеть мир в привычных для него красках, случайное помутнение не давало ему сосредоточиться на привычных вещах. Его воспаленному сознанию не хватало воздуха, фонари ему стали казаться тусклыми, мрачными тенями когда-то яркого света, огоньки внутри них уже не разгорались от одной мысли, наоборот, потухали при каждом обращенном в их сторону взоре. Что-то изменилось, что именно, он решил выяснить как можно быстрей.