Почему она осталась. Можем ли мы выбирать, кого любить?

6

Не заметив обратной дороги домой, он словно взлетел по лестничному проему и оказался рядом со своей дверью. Судорожно вставив ключ в замок, он повернул его несколько раз, но дверь не поддавалась. Он кое-как держал себя на ногах, ощущая резкую слабость, все пробуя и пробуя открыть эту несчастную дверь. Минуту спустя замок сдался, и он ввалился в квартиру, буквально дополз до кровати и упал навзничь. В это время свободно гулявший ветер, незваный гость этого вечера, тихонько проник в его спальню, сначала пробежался по всей квартире, подергал за занавески, скатерти и пустые кружки, вступил в сражение с неподъемной для него пуховой подушкой, одержал победу над вчерашними газетами, а потом вернулся к спящему мужчине. Слегка потрепав подол его пальто, оставшееся на его плечах, он поспешил вернуться на волю, в полет человеческой мысли о чем-то невозмутимом и неизбежном.

Он знал, что это такое, что значит полюбить, не себя, друзей, родных, или что-то неодушевленное, а женщину, полюбить творение небес, музу художников и поэтов, такую непонятную и никем не понятую. Лучшие умы человечества пытались осознать женщину, ее мысли и сущность, но к конкретным выводам, объясняющим ее и их проведение, на которое она влияет, так никто и не пришел. Он знал, что женщину можно лишь любить, однако старательно пытался этого избежать. Но сегодня, прекрасный теоретик, постигший истину любви на ремарковских страницах, проснулся с абсолютным пониманием того, что влияние противоположного пола коснулось и его, в нем вдруг зародились чувства искреннего тепла и света, от которых он так долго и кропотливо скрывался, прятался и избегал. Но в этот раз он был невнимателен и позволил этим чувствам заполнить все внутри, взращивая в себе единственное желание – вновь увидеть рыжеволосую чужеземку, так выпадавшую из привычного мира его маленького города.

Но он ничего не знал о ней. А ту информацию, которую можно было бы ухватить из разговора с его мамой, он пропустил мимо ушей, совершенно ничего не запомнив. Судорожно перебирая способы ее увидеть, он не придумал ничего более оригинального, чем начать с аккуратного ни на что не намекающего опроса матери формата «как бы между делом». Подготовившись уже бежать к пока еще главной женщине в своей жизни, он вдруг вспомнил, что его ждут в институте достопочтенные его коллеги по вопросу плана работы со студентами в будущем семестре. С мыслью о том, что на время придется отложить все свои думы о возможном личном счастье, он направился в ванную, чтобы хоть как-то привести себя в порядок. День ожидался долгим.

Забросив бумаги в портфель, он надел свое пальто, предварительно обмотав шею полосатым шарфом, одним из тех, с полосками шоколадного оттенка, так явно говорящих о своем хозяине, что тот является представителем образовательной стези. На это недвусмысленно намекал и его кожаный коричневый портфель с жесткой ручкой и карманами по бокам. С легкостью он запер входную дверь, которая накануне сводила его с ума своим упрямством, и поспешил вниз по лестнице навстречу утренней морозной свежести.

Лифтом он не пользовался. Во-первых, ему не нравились вещи, которые он не мог контролировать сам, а лифт как раз попадал в этот список. Те минуты, которые по воле случая ему приходилось проводить в закрытой металлической кабине, не приносили ему никакого удовольствия, наоборот, он начинал нервничать, торопиться, покрывался тонкой испариной. Он не доверял механизму и ощущал постоянную вероятность падения, внезапной остановки и еще кучу всяких жутких вещей. Зато выскакивал он из лифта очень быстро, жадно хватая воздух и радуясь долгожданному освобождению. Кто-то бы мог сказать, что на лицо все признаки клаустрофобии, зарожденной паникой, но он бы с этим не согласился, резко подчеркнул бы, что чувство дискомфорта у него возникает именно в лифтах, а не в каких-либо замкнутых пространствах. А во-вторых, ему нравились пешие прогулки, лестницы, дороги, тропинки, тротуары. Он получал искреннее удовольствие быть частью, хоть и небольшого, но путешествия от дома до работы, с работы до дома, до матери, кафе, парков, до всего, что ему было интересно и вызывало любопытство. А интересно ему было все, вся жизнь, каждый ее кусочек. Поэтому, боясь потерять время внутри чего-то, он старался постоянно находиться во вне, наслаждаясь текущим настоящим.

Сегодня он не торопился. Медленно передвигая ноги, он словно полз по земле, не имея сил поднять глаза. Внутренние думы его настолько сильно взяли в оборот, что окружающий его мир перестал будоражить воображение красками, случайные прохожие оставались лишь случайными прохожими, а звуки шумной детворы заглушала тревожная тишина внутреннего мира.

«Что же делать» – его не покидала одна единственная мысль, внезапно настигшая его и сменившая сладостные предвкушения новой любви. В смятении он пытался понять, что именно он чувствует сейчас, но чем больше он пробовал разобраться в калейдоскопе собственных чувств, тем больше запутывался и не понимал, что ему делать дальше. Одно он осознавал точно – пленившую его молодую женщину нужно вновь увидеть и немедленно. Почему? Потому что тут было два варианта развития событий – либо все, что он чувствует – это мираж, навеянный усталостью, легкой меланхолией и постоянным одиночеством, готовый вот-вот раствориться в пустынях человеческих грез, либо все это серьезно и болезнь лечению не подлежит. Лишь встретившись вновь, и снова поймав взгляд ее нежно зеленых глаз можно было это все понять.

Перебирая в голове мысль за мыслью, он не заметил, как приблизился к проезжей части улицы. Резкие гудки и быстрое торможение поворачивавшего автомобиля с синими потертыми дверьми и красной облупленной крышей, вернуло его в сознание, слегка задев края его пальто. Постаравшись не принимать близко к сердцу понятные ругательства водителя, он поспешил извиниться, вернуться к началу пешеходного перехода. И, лишь дождавшись нужного огня светофора, снова ступил на проезжую часть.

До его университета оставалось всего несколько кварталов. Собравшись с силами, он отогнал от себя все мысли о незнакомке и постарался сосредоточиться на предстоящем диалоге. Речь предстояло вести об учебном плане на последующий семестр, который ему хотелось разбавить несколькими вылазками в соседние более крупные города, где успешно работали экспозиции, посвященные авторам «потерянного поколения» и их взглядам на мировые войны ушедшего столетия. Он размышлял о предстоящем разговоре, что-то помечал, додумывал и планировал завершить диалог, поставив жирную точку истиной Льва Толстого «знание смиряет великого».

Первый этаж университета тянулся далеко вперед широким светлым коридором, вдоль которого параллельно друг другу располагались двери, ведущие в просторные кабинеты. Коридор, разделенный на несколько частей зелеными залами, заканчивался пыльной каморкой со старыми швабрами и грязными тряпками. Именно здесь, в забытой комнатке, где, кажется, можно все еще найти доисторические чистящие средства, часто встретишь юных влюбленных, украдкой поглядывающих друг на друга, талантливых музыкантов, мечтающих о большой сцене или молодых физиков, работающих над новым экспериментом. Преподавательский состав давно знал о якобы тайном месте, но не вмешивался и не вешал на дверь замки – несмотря на наличие разнообразных кружков, сообществ и организаций, оставались единицы, которым было комфортно находиться в своем собственном мире, лелея свою неизвестную пока еще никому тайну. Но она моментально выплескивалась наружу, стоило только творцам достичь своего идеала.

Всех посетителей встречал добродушный охранник лет пятидесяти в темно-синей отглаженной форме и бейджем с именем «Карл». За все 20 с лишним лет безупречной работы никто так ни разу и не поинтересовался, его ли имя написано на кусочке слегка пожелтевшей бумаги, предпочитая верить всему, что видят глаза. Да и начальство, наверное, уже позабыло, что Карл – это вовсе не Карл, а его старший брат, когда-то сменивший на посту своего внезапно ушедшего родственника. Трагедия их семьи тогда потрясла весь город, резонансной волной прокатившись по соседним населенным пунктам. Семнадцатилетний подросток с большими амбициями и мечтами просто исчез в один из заснеженных дней рано утром. Он вышел из дома в сторону института, где его ждал пост охраны учебного заведения – парень мечтал учиться в этом университете, но в силу ограниченного семейного положение не мог себе этого позволить, а знаний и времени подготовиться к поступлению ему не хватило. Вот он и выбрал такой вариант пребывания в стенах ученого дома в качестве охранника, естественно, временно. В будущем, возможно, его ожидал ошеломительный успех и известность в качестве литературного критика или великого физика, однако тот день перечеркнул ему все дороги.

Гордо смотря вперед, он решил срезать путь до института через зимний парк с озером, покрытым тонкой нитью льда. Его нашли лишь по весне, когда заледенелая корка растаяла, и его молодое, распухшее от воды тело прибило почти неслышной волной безымянного водоема. Виновников так и не нашли, списав все на несчастный случай. Город, который, как и многие провинциальные тихие городки, совершенно не готовый к подобной шумихе, погоготал пару месяцев и забыл. Забыли все, предпочитая не вспоминать это историю, словно нежеланный кошмарный сон. И друзья, и родители, каждый решил для себя, что всего этого не было, оставив отголоски печального события на растерзания городским байкам. Лишь его старший брат, бескорыстно всем сердцем и душой любивший его, так и не смог забыть потухшего взгляда и бледного лица подростка. Смерть младшего брата оставила неизгладимый отпечаток на его жизни, невольно забрав все желание жить и радоваться новому дню.

Спустя пару лет, бредя по знакомым улочкам, он случайно дошел до университета, из-за огромных дубовых дверей которого ему улыбался молодой охранник. Истерзанный страданиями и упреками к самому себе он вдруг решил вернуться туда, где его брат был счастлив, по крайней мере, так ему казалось. И вот он устроился работать охранником в этот большой и светлый университет. Когда он выбирал себе форму, он случайно наткнулся на потрепанный бейдж с именем «Карл». Это его тронуло. Украдкой смахнув предательскую мужскую слезу, он понял, что не в силах выбросить это имя, и с тех пор оно гордо украшает его куртку вот уже более 20 лет. С годами слегка набравший доброты и седины, он в каждом студенте продолжал видеть своего младшего брата и возможности, а в каждом преподавателе – так и не наступившее для подростка будущее.

Охранный пост сменялся коридором и двумя спиральными лестницами, ведущими на второй этаж. Со времени своего появления знание несколько раз претерпевало вынужденные изменения. В годы Первой мировой здесь находился госпиталь, а во Вторую мировую силами упавших снарядов навсегда не стало левой части строения, лишь винтовая, покрытая бронзой лестница напоминала о пристройках и бывших светлых этажах, выполненных несколько столетий назад в романском стиле. Спустя пару десятилетий здание было восстановлено, появилось еще несколько ярусов, а с годами постоянная модернизация создала современное просторное для ума и тела учебное заведение в несколько корпусов, с большой зеленой территорией, богатой библиотекой и собственным научным центром.

Студенты, фантазируя себя на лужайках Кембриджа, в теплое время года любили коротать свободные минуты под тенью многовековых дубов, читая стихи и ведя философские разговоры. Преподаватели, словно властители миров, молча наблюдали за происходящим вокруг, слегка корректируя действия своих подопечных, но всегда оставляя выбор за ними – падать или подняться.

В этот день зал ученого совета гудел – перед долгожданными выходными каждый торопился сдать свой рабочий план и быстрее скрыться за входной дверью. Он постучал и вошел, плотно закрыв за собой дверь в самый разгар спора двух преподавателей об уместности использования трудовой практики в качестве наказания и поощрения молодого поколения. В силу бурных эмоций и негодования от внезапного несогласия двух сторон его никто даже не заметил. Он тихо сел и молча наблюдал за происходящим. Баталии разворачивались серьезные, один из преподавателей, седовласый мужчина с короткой бородкой и в твидовом пиджаке явно настаивал на том, что только труд может сделать человека человеком. Второй, который был чуть ниже, изрядно плотнее и моложе в узкой клетчатой рубашке, заправленной в коричневые брюки, говорил о свободе выбора на труд и самозанятость. По взгляду наблюдателя, у каждой из сторон были разумные доводы, требующие внимания, однако единого мнения достичь просто было невозможно – процесс доказательства и убеждения был настолько захватывающим, что сами затейники всей заварухи, в итоге забыли, зачем они все это начали.

Зал привел в тишину громкое «достаточно» старшего профессора кафедры мировой литературы. Воспользовавшись внезапным затишьем, он направился к ректору, которому и вручил свой план работы на новый семестр с предложениями экскурсионных выездов. В ответ он услышал задумчивое молчание и недоверие в глазах, которые спустя секунду растворились в натянутой улыбке морщинистого лица.

– Мой любезный друг, не считаю нужным даже выносить на обсуждение ваше предложение. Оно, признаюсь, правильное и полезное, однако все финансовые возможности в этом году уже исчерпаны, и данный проект нам поддержать просто нечем. Давайте договоримся с вами, что мы оставим этот вопрос открытым и вернемся к разговору после зимних каникул, возможно, в следующем году нам будет, чем удивить вас.

Улыбка снова растянула лицо уже немолодого ректора, и, добавив, что, безусловно, с другими пунктами предложенного плана он согласен, обратился уже к другому преподавателю.

Попытавшись вставить свою пару слов, он вдруг понял, что занят совершенно не тем, чем бы ему хотелось. Все это его уже не интересовало. На будущий год? Отлично, мы решим этот вопрос в будущем году, но не сегодня, и не сейчас. Согласившись и быстрее откланявшись, он поспешил прочь из этого зала, наполненного профессорской суетой, высокопарными речами и заунывными темами для беседы о бюджете, хозяйстве, учебном процессе, которые всего пару дней назад его волновали и беспокоили, а сегодня не трогают ни глубиной проблем, ни интригой разрешения.

Все дальше от института по колкому морозу он почти бежал по направлению к материнскому дому, наивно надеясь увидеть в нем огненную чужеземку, робко пьющую горячий кофе. В голове у него уже вертелись вопросы, а как, а что, зачем, а почему, впервые за долгое время он сильно волновался, возбужденный предвкушением встречи он задыхался от нехватки воздуха и сильного жара, охватившего его тело. Возле самого дома он остановился. Двор, прятавший в снегу погибшие с первыми морозами последние намеки на лето, семейку страшных гномов из серии а-ля идеальный садовод, остатки ржавого инвентаря, таил в себе громкое молчание ушедших дней, безвозвратно канувших в прошлое. Широкое окно, которое выходило во двор, явно скрывало все происходящее под тяжелыми шторами грязно-бордового цвета. Он растерялся, не осмелившись постучать в дверь, он перебирал свои мысли, отбрасывая все «а вдруг», пока не осталось единственное твердое «ее здесь нет и быть не может». Он взглянул на время – часы близились к полудню. В столь ранний час, конечно же, ее здесь быть не могло. На что он надеялся? Ему показалось, что прошли не секунды внутреннего сражения, а протяженная англо-французская война длиною в целое столетие. От ощущения своих ошибочных суждений ему стало грустно и бесконечно одиноко. Будто все силы разом его покинули, оставив пустую оболочку, укутанную в теплое пальто. Он почти повернул обратно, как дверь открылась, и удивленные возгласы матери слегка растормошили его.

На вопросы, почему так рано и почему не предупредил, что придет в час палящего зимнего солнца, он растерянно улыбнулся и невнятно напомнил о приближающихся выходных. Не найдя подходящих отговорок, он согласился сопроводить ее в прогулке по парку, надеясь на то, что время будет потрачено не зря и он сможет узнать какие-нибудь подробности о далекой гостье с пронзительным взглядом изумрудного цвета.

Часы тикали, минуты таяли, женщина все говорила. Ее слова исчезали в холодном безмолвии замерзших деревьев, он пытался в них вслушиваться, но очередные повороты про необходимости и магазины вызывали в нем только механическое «да, мама». Его внутренние переживания давно унесли его за пределы этого парка и маленького города, возвращаться ему не хотелось, безнадежность переполняла, перспектива изменений медленно растворялась в холодном воздухе декабрьского дня.

– Эта девушка ни на кого здесь не похожа, не правда ли?

– Простите, вы что-то сказали, мама? – снова не расслышал он.

– Девушка, ты ее вчера видел. Милое создание, кажется, совсем не тронутое пороками нашей искаженной реальности.

– Мама, вам не кажется, что вы слегка перегибаете? – он нахмурил брови, пытаясь отогнать от себя какие-либо мысли о всевозможных пороках, которые могли бы коснуться нарисованного идеала в его голове.

– Я ничего плохого не имела в виду. Просто говорю, что она совершенно не вписывается в наш маленький мир. Ее речи, взгляды, внешний вид, все выпадающее…

– Неотразимое и прекрасное, – он не сдержался и смущенно вздохнул, пытаясь перевести разговор на другую тему. – В это время года природа особенно хороша, не правда ли? Посмотрите, какими необычными и причудливыми образами искрится снег на полуденном солнце.

Ей не нужно было задавать вопросы, искать ответы и быть навязчивой и любопытной. Лишь на мгновение задержав свой взгляд на потерянном взгляде сына, она поняла весь его трепет, волнение и рассеянность. Она всегда старалась не быть одной из тех мамочек, которые стремились занять все пространство вокруг своего единственного ребенка, но, почему-то, вместо радости о счастье сына ее наполняло беспокойство и легкая грусть. Она понимала, юная особа, задевшая душевные струны ее сына, может упорхнуть завтра, послезавтра, в любой день, в который ей захочется, и ничто не удержит ее, а разбитое сердце его останется, останутся пустые надежды и разочарования. Но что она могла сделать? Прятать взрослого мужчину от бурлений настоящей живой жизни? Конечно же, нет, она понимала, выбор сына ей не изменить, все, что в ее силах – это поддержать, просто молча поддержать, а когда придет время падать – подставить плечо, чтобы не было так больно.

– Она должна завтра подойти. Мы договорились встретиться – ей нужны какие-то уточнения. Часов в семь мы будем пить послезакатный кофе, – мягко сказала она, наблюдая за изменениями в своем сыне, который словно согнутое бурями дерево выпрямлялся с лучами вновь взошедшего солнца. – Буду рада, если ты присоединишься к нам.

– Не уверен, что получится, – буркнул он, пожалев о своих словах мгновенно, но продолжив наигранно раздражительный и равнодушный тон. «Будто ребенок», – промелькнуло у него в голове. – Завтра вечером я буду занят, думаю, очень занят.

– Как скажешь, в любом случае, мы будем рады твоему обществу.

Он ничего не ответил, отвернулся и очень быстро погрузился в себя, в свои грезы и предвкушение новой встречи. Поспешно попрощавшись с матерью, он быстро зашагал домой.

7

Завтра, завтра, уже завтра, – крутилось у него в голове, разгоняя в стороны все косвенные мысли, медленно проплывающие в попытке удержаться во внимании хотя бы долю секунды. Все валилось у него из рук, сосредоточиться никак не получалось, он попробовал лечь спать, но память не давала ему покоя, механизмы в голове работали, как часы, четко отбивая в голове каждую мысль, тело переставало его слушать, паника охватывала и начинала сводить с ума. Резко вскочив с помятой и несвежей постели, он решил, что ему нужен кофе. Черный, как смоль, горький, как утрата, напиток не принес ему никакого удовольствия, лишь привкус разочарования и досады.

Не найдя ничего лучше, он решил вернуться в зимний городской парк, на заснеженные белые улицы с надеждой на успокоение его взволнованной души. Недочитанные письма Ремарка о любви к Марлен Дитрих он прихватил с собой.

Тихий сверкающий на полуденном солнце парк к вечеру приобрел краски стремящейся к свободе шумной молодежи с оттенками беспокойных мам с маленькими орущими детьми и бессвязно блуждающими случайными прохожими. Определенно, в этом хаосе он места себе найти не мог. Быстро проскочив нежеланную толпу, он оказался на широкой центральной улице, освещенной огнями ночных фонарей. Недавние рассуждения о пламени почти вернулись к нему, но, как и другие мысли сегодня, мгновенно растаяли, будто в тумане тусклый свет карманного фонарика. Сквозь влюбленные парочки, шумную детвору и одиноких старцев он прошел стойким фрегатом, стремящимся к родной гавани.

В реальность его вернул знакомый аромат карамельной выпечки, которую он в самые радужные свои дни уплетал с детским восторгом под лирическую музыку со сладким пряным горячим шоколадом.

Маленькая кофейня, напоминающая французскую булочную, встречала гостей широкой лестницей в шагов десять, выполненной из тонкого темного металла, аккуратно сужающейся к входной ажурной двери из тяжелого дерева шоколадного цвета. Внутри помещение казалось не большим, но уютным – несколько круглых столиков с накрахмаленной скатертью, деревянная стойка, выполненная в таком же изящном стиле, как и парадная дверь, приятная хозяйка, быстро бегающая среди посетителей с радушной улыбкой и приветливым голосом. Все возвращало к приятным воспоминаниям и так недостающей сегодня гармонии. Он вытащил аккуратную папочку со слегка потрепанными письмами – сокровище, которое ему досталось совсем случайно от одного столичного друга, и направился к самому дальнему столику рядом с просторным окном. Он заказал горячий шоколад, карамельный круассан, и, надев очки в тонкой оправе, погрузился в чтение в этот раз трудно поддающихся ему страниц. Шурша помятыми листами слегка выцветшей бумаги, он медленно переносился в мир, полный любви, непонимания, одержимости и расставания. На очередном письме Ремарка он на мгновение поднял взгляд, отреагировав так на громко хлопнувшую дверь. В секунду сердце забилось так сильно, что он почти схватился за грудь, пытаясь хоть как-то удержать его внутри. В горле пересохло, а кислорода резко стало мало. Пытаясь вырваться из оков, он изо всех сил набрал воздуха и начал медленно дышать, отсчитывая до десяти. Такой способ, помнилось ему, должен был помочь справиться с внезапно возникшим приступом паники и чрезмерным неврозом. Спустя пару минут ясность вернулась к нему – реальность начала принимать привычные очертания, все становилось на свои места, и он, стараясь больше не поднимать головы, попытался вернуться к чтению, которое больше никак не могло его поглотить. Увы, но наслаждаться письмами сегодня, ему уже было не суждено. Страницы его больше не цепляли, внимание рассеялось, а одна и та же строчка, прочитанная уже в 15-й раз, стала его раздражать.

8

– Привет, – произнесла она несколько неуверенно, попросив разрешения присесть за его столик. – Вид из этого окна очень завораживает.

– Ага, – буркнул он, стараясь не поднимать взгляда, и жестом разрешил ей сесть. Он подумал, что его волнение уже рассеялось призраком заснеженной ночи, но, увидев ее рядом, его сердце застучало еще сильней.

Она сидела почти неподвижно, ее глубокие зеленые глаза спокойно смотрели в мир через стекло высокого окна. Казалось, ее взгляд направлен не на зимний двор с незнакомыми ей прохожими, а куда-то далеко, в таинственную известную только ей вселенную, немножко грустную, но родную и любимую. Свет горящей лампады, дополняющей убранство столика, в борьбе с основным освещением аккуратно подчеркивал ее изящные черты лица, линию чуть-чуть обветрившихся губ алого цвета, легкий румянец, изгиб шеи, слегка покатые хрупкие плечи, спрятанные под синим свитером. Она была как будто безучастной, тихонько пила свой латте, и никак не решалась посмотреть на своего молчаливого собеседника.

– Здесь очень вкусный кофе, – он начал первый в попытке завязать разговор.

– Да, – согласилась она, прижавшись губами к картонному стаканчику.

И вновь тишина. В другом углу помещения послышался громкий хохот совсем молодых ребят. Трое друзей искренне смеялись над своим четвертым товарищем, рыжеволосым мальчишкой лет 15ти с таким же рыжим от веснушек лицом. От волнения быть рядом с такой крутой для него компанией он с жадностью набросился на взбитый молочный коктейль, не заметив на своем лице оставшиеся очаровательные усы бледно белого цвета. Глядя, как его друзья смеются, несколько секунд он искренне не понимал, что вызвало столь горячую реакцию. Но, почувствовав плавно стекающую пенку к губам, он все понял и покраснел от смущения, из-за чего его лицо стало особенно красным.

Улыбнувшись слегка курьезной ситуации, они вновь отвели взгляд в разные стороны, жадно дергая свои мысли с надеждой завязать разговор. Молчание прервала хозяйка заведения, невысокая женщина средних лет с плотной шишкой темных волос на голове, светло-розовом платье с белыми рюшами. Пышные формы ее фигуры подчеркивал белоснежный фартук с парой карманов, плотно прилегающий к талии. С добродушной улыбкой и ясным голубым взглядом она предложила еще один шоколад, отметив необычную для их городка красоту его спутницы. Согласившись, он смущенно, как подросток, посмотрел ей в глаза и произнес: «Да, очарование моей спутницы можно приравнять лишь к истинной красоте чистого неба». В ответ хозяйка улыбнулась и быстро зашелестела подолом пышной юбки в сторону кухни.