- -
- 100%
- +
– Тот самый? – выдохнула она, поворачиваясь к Дэвиду. – Ты купил «Тот, что выше всех»? Я читала статью. Писали, что это безумие даже для миллиардеров.
– Мне требовался горизонт, не заслоненный чужими амбициями, – равнодушно бросил он. – И тишина. Здесь она… абсолютная.
Двери сомкнулись, отрезая их от земного притяжения, и кабина устремилась вверх. Кэти прислонилась спиной к стене, чувствуя, как закладывает уши. Она смотрела на цифры табло, сменяющиеся с головокружительной скоростью – 20… 30… 50… – и пыталась унять панику. Они поднимались туда, где воздух становится разреженным, а люди внизу превращаются даже не в муравьев, а в абстрактную статистику. И человек, стоящий рядом с ней, владел этой вершиной. Миллер мысленно начала считать, чтобы отогнать иррациональное желание раздвинуть двери.
– Нервничаете, Кэтрин?
– С чего бы мне нервничать? – она резко подняла голову. – Я просто… ценю тишину. И дорогие лифты.
Уголок губ Дэвида дрогнул, а в глазах полыхнуло тепло пожара.
– Боюсь, мне придется вас разочаровать. Тишины сегодня… я гарантировать не могу.
– Да? – поддела она. – Заставите меня кричать, мистер Эшфорд?
– Кричать, Кэти? – его баритон упал до вибрирующего полушепота, оседая внизу живота. – О, я уверен, что смогу извлечь из вас… целый спектр звуков. И смею заверить, далеко не все из них будут криками ужаса. Скорее, наоборот.
Миллер судорожно сглотнула, пытаясь протолкнуть вязкий ком страха, смешанный с возбуждением. Сердце лупило по ребрам с такой яростью, что его стук должен был отражаться от зеркальных стен лифта. Она хотела отвести взгляд, спрятаться от давящей откровенности. Но глаза Дэвида – потемневшие, жадно сканирующие реакцию – не позволяли даже моргнуть. Он наблюдал, как бешено колотится жилка на ее шее, и коротко выдохнул через нос, едва заметно прикусив губу.
Мягкий звон разорвал пленительный контакт. Двери бесшумно разъехались в стороны, и пара вышла из лифта в камерный холл, залитый музейным светом. Внимание Кэти приковалось к полотну Ансельма Кифера. Поверхность холста напоминала потрескавшуюся землю, из которой прорывались гигантские, обугленные подсолнухи, траурно склонившиеся над одинокой фигурой человека.
– «Приказы ночи», – прошептала она, замедляя шаг.
Дэвид, уже тянувшийся к массивной ручке двери, повернул голову. В глазах, подернутых дымкой желания, вспыхнул оценивающий интерес.
– Вы разбираетесь в немецком неоэкспрессионизме, Кэти? Кифер – не самый очевидный выбор для… любителя.
– Немного интересуюсь, – уклончиво ответила Миллер. – Читала пару статей. Сложно забыть художника, который использует свинец и пепел вместо красок.
– Свинец и пепел – эстетика распада, – задумчиво заметил Дэвид. – У вас весьма нетривиальный вкус.
Он накрыл ладонью массивную ручку двери.
– Готовы войти в мою… обитель? Или инстинкт самосохранения все-таки подал голос?
– Сомнения, Дэвид? – Миллер подошла ближе и нервно усмехнулась. – Не мой стиль. Особенно когда на кону… такой интересный приз.
– Приз… – повторил он. – В таком случае…
Эшфорд толкнул тяжелую створку, открывая проход в темноту пентхауса. Кэти, сделав глубокий вдох, переступила порог. Пространство дышало тотальным перфекционизмом. Никакого кричащего золота или вульгарных брендов, которыми любили кичиться нувориши. Каждый метр транслировал уверенную в себе власть. Огромный зал, залитый мягким светом, раздвигал границы идеальными пропорциями и чистыми линиями. Стены укрывали панели из редкого дерева, пол устилал отполированный камень. Лаконичная дизайнерская мебель пугала кожей такого качества, что к ней страшно было прикасаться.
Но главное место отводилось не интерьеру. Балом правило искусство. Стены украшали полотна, от которых у Кэти перехватило дух. Музейные подлинники. Ротко. Бэкон. Рихтер… Картины висели как элементы декора, но каждый мазок кричал о состоянии, потраченном на интерьер.
На глаза не попалось ни брошенного журнала, ни забытой чашки. Для каждого предмета нашлось место, рассчитанное чуть ли не по правилу золотого сечения. А просторная гостиная, без сомнения, являлась алтарем эго. Огромный экран домашнего кинотеатра в выключенном состоянии выглядел как черный монолит из «Космической одиссеи», недвусмысленно намекая на страсть к визуальным искусствам.
Но что поразило Кэти гораздо больше – стена напротив. Внушительная конструкция из темного дерева, от пола до потолка занятая идеально ровными рядами виниловых пластинок. Тысячи. Классика, джаз, редкие издания альтернативного рока, какой-то совершенно неизвестный ей, но, судя по обложкам, эстетский электронный андеграунд. Коллекция была эклектичной, но явно собранной с маниакальной педантичностью и безупречным вкусом.
«Значит, не только вино и картины, мистер Эшфорд», – подумала она, испытав невольное уважение.
Кэти сбросила плащ и прошла к панорамному окну. За ним как на ладони лежал Нью-Йорк: мириады огней, небоскребы, ленты дорог…
– Неплохая композиция, – обронил Дэвид.
– Пугающая… – выдохнула Миллер, выходя из-под гипноза открывшейся панорамы. – …словно ты… на вершине мира.
– Декорация. Не более.
Эшфорд сделал приглашающий кивок в сторону, и Кэти двинулась за ним вглубь пентхауса.
И если гостиная с винилом хранила отпечаток души, то кухня представляла собой истинно хай-тековый храм холода: нержавеющая сталь, черный мрамор, стерильная чистота. Ни крошки, ни пятнышка, ни запаха еды.
– Впечатляет, – протянула Миллер, проводя пальцем по поверхности столешницы. – Похоже, вы здесь не слишком частый гость… у холодильника, я имею в виду. Предпочитаете заказывать еду из ресторанов, чтобы не нарушать музейную красоту неосторожно пролитым соусом? Или питаетесь исключительно солнечной энергией и амбициями?
– Скажем так, Кэти, я ценю свое время, – Дэвид оперся бедром о стойку. – Серьезная кулинария, как вы понимаете, требует… полной самоотдачи. Я же предпочитаю погружаться… – он прошелся взглядом по ее фигуре, – в несколько иные сферы.
– И какие же это «иные сферы»? – Миллер скрестила руки. – Коллекционирование человеческих душ? Или, быть может, разработка планов по захвату мира с помощью концептуального искусства? Боюсь, для злодея из бондианы у вас слишком… хороший вкус.
– Почти угадали, – Эшфорд небрежно поправил манжету. – Хотя, признаться, я предпочитаю не захватывать миры, а курировать их. И иногда… – он сделал шаг к ней, – играть с обитателями. Человеческие души бывают невероятно любопытными экспонатами.
– Вы считаете мою душу экспонатом, мистер Эшфорд? – выдохнула Кэти, не отводя взгляда. – Боюсь, я могу оказаться крайне… непослушным экземпляром. И до неприличия дорогим. Даже для вас.
– Я и не ждал меньшего, Кэтрин, – прошептал он, наклоняясь. – Именно поэтому вы меня так… заинтриговали. Я всегда ценил экспонаты с характером.
Его рука легла на талию. Плавное движение пальцев спутало мысли.
– Вы всегда так агрессивно проводите оценку своих… потенциальных приобретений? – прошептала Кэти.
– Только с теми, кто этого хочет.
И, прежде чем Миллер успела ответить, Дэвид впился в ее губы напористым поцелуем. Руки сами взлетели к его шее, притягивая ближе. Остался только он. Вкус губ – властный, с терпким послевкусием Château Margaux. Запах кожи – сандал и опасность. И темное безумие, которое сметало все на своем пути.
Дэвид целовал ее как захватчик. Собственнически, исследуя рот, пока руки хозяйничали на теле, прожигая ткань платья, заставляя дрожать от передозировки адреналина и желания. Он разорвал поцелуй в таком же рваном, как и ее, дыхании. В глазах, потемневших до цвета грозового неба, горел неукротимый огонь.
Одним движением Эшфорд подхватил Кэти на руки, отрывая от пола. Она вскрикнула, сжав его плечи, но звук тут же потонул в поцелуе. Дэвид вышел из кухни в полумрак коридора. Быстро. Целеустремленно.
Пытаясь вернуть хоть каплю самообладания, Миллер отстранилась.
– Эй! – голос прозвучал резче, чем она планировала. – Полегче на поворотах, ковбой! Ты… ты куда меня тащишь, черт возьми? Я, вообще-то… еще не разучилась ходить!
Дэвид замедлил шаг и скосил на нее глаза.
– В нашу спальню, моя очаровательная, но такая болтливая Кэти. Куда же еще?
– В нашу? – переспросила она, цепляясь за иронию. – Серьезно, Дэвид? Мы уже успели съехаться? Или я не заметила, как подписала брачный контракт, пока ты… проводил инспекцию моих гланд на кухне?
Голос дрогнул на последней фразе, превращая язвительную шутку в крик о помощи. Эшфорд издал низкий смешок, продолжая нести ее вглубь пентхауса.
– Считай это форсированной интеграцией, – ответил он с высокомерной легкостью.
Дэвид крепче прижал ее к себе и толкнул массивную дверь плечом.
– Формальности могут подождать. А желания… желания, Кэти, ждать не любят. Особенно такие ненасытные, как наши.
Панорамное окно в спальне не скрывало ничего – ночной Манхэттен лежал перед ними, как рассыпанные драгоценности на черном бархате. Комната казалась продолжением Дэвида Эшфорда: темное дерево, холодный полированный камень и абсолютная тишина. В центре возвышалась огромная кровать, застеленная шелком цвета графита, манящая прохладой и пугающая своей неизбежностью.
«И снова ни пылинки или лишней детали», – пронеслось в голове Миллер, пока она цеплялась за его плечи.
Эшфорд не спешил входить. Он давал ей время увидеть декорации и понять: выхода нет. У Кэти не нашлось ни яда, ни шутки. Она смотрела на этот алтарь, и в расширенных зрачках смешалось все: благоговейный трепет перед масштабом чужой одержимости, животный страх перед его властью и желание, которое уже невозможно было отрицать.
На лице Дэвида проступила удовлетворенная улыбка хищника, который наконец-то загнал зайку в угол, из которого та не хочет бежать. Он шагнул внутрь. Прошел в центр и, позволяя Кэти прочувствовать каждое мгновение, опустил на пол. Она слегка пошатнулась на шпильках, но Дэвид удержал ее, обхватив сзади. Миллер ощутила жар, услышала гулкие удары сердца у самого затылка. Минута. Две.
– А теперь, Кэти, – прошептал он. – Представление начинается.
Его губы коснулись мочки уха.
– И ты в нем – главная героиня.
Он настойчиво развернул ее, заставляя посмотреть в глаза. Кэти повернулась, но отступила назад. Эшфорд сделал шаг к ней. Еще шаг. И еще. Они двигались в странном гипнотическом танце: он вел – не касаясь, а она пятилась – в бездну, не смея отвести взгляд.
Ноги уперлись в кровать, и Кэти с тихим выдохом опустилась, утопая бедрами в прохладном шелке. Руки сжали ткань. Она замерла, сидя перед ним, а затем медленно подняла голову.
Дэвид Эшфорд возвышался над ней – темным силуэтом на фоне сияющего города, заслоняя собой весь мир. И в его глазах она увидела холодное знание того, что будет дальше. Ловушка захлопнулась. И Кэти Миллер с ужасом поняла, что не хочет из нее выбираться.
Глава 14. Анатомия «Да», или Почему фраза «Удиви меня» – худшее, что можносказать мужчине, который умеет расстегивать молнии взглядом
Воздух спальни искрил от напряжения. Дэвид не двинулся, оставляя Кэти последний шанс отступить. Но когда та не шелохнулась, он сделал полшага вперед и, не разрывая зрительного контакта, плавно скользнул вниз.
Мужчина, который только что заслонял собой весь Нью-Йорк, стоял перед ней на одном колене. Миллер растерялась и попыталась поджать ноги, но его ладонь накрыла щиколотку. Он неторопливо стянул одну туфлю, затем вторую. Пальцы задержались на лодыжке, плавно очерчивая косточку.
– Не знала, что в вашем арсенале есть такие… старомодные приемы, мистер Эшфорд, – выдохнула Кэти, утопая в тепле его рук.
Дэвид поднял голову, и она поймала себя на мысли, что даже так он остается выше.
– Для особенных случаев, Кэтрин, я готов вспомнить все. И даже изобрести что-то новое.
Эшфорд позволил напряжению нарасти до предела. А затем его ладонь поползла вверх по голени, создавая поле статического электричества.
– Чего ты ждешь? – прошептал он, глядя в расширенные зрачки.
– Удиви меня, – процедила она, проклиная эту садистскую медлительность.
– Удивить тебя?
Дэвид подался вперед, находя нить жемчуга, и провел подушечкой пальца по прохладной бусине, а потом натянул нить, заставляя Кэти ощутить давление ожерелья.
– Раз уж ты так настойчиво просишь.
Пальцы соскользнули с перламутра на пульсирующую кожу. Дэвид с точностью очертил контур ключицы, изучая каждый миллиметр. По позвоночнику, от макушки до копчика, пробежала волна озноба, а дыхание стало рваным и поверхностным.
– Вот оно… – удовлетворенно прошептал Эшфорд, ведя рукой по линии плеча, – …микротремор. Можешь лгать словами, Кэти. Но твоя биология… она предельно честна.
– Может быть, мне холодно? – выдавила она. – Здесь… кондиционер.
– О нет, моя дорогая, – прошептал Дэвид. – Ты горишь.
– А ты… – ее голос сорвался, – ты всегда так… самоуверен в диагнозах? Или это профессиональная деформация коллекционера?
Эшфорд нашел молнию на спине, и платье неохотно поползло вниз, обнажая кожу, которая мгновенно покрылась мурашками. Кэти окаменела, разрываясь между страхом и ожиданием. Она сильнее вцепилась пальцами в шелк, когда его ладонь легла на обнаженную спину. Он медленно повел вдоль позвоночника, очерчивая каждый позвонок.
– Такая… отзывчивая.
Дэвид наклонился и почти коснулся губами плеча, дразня дыханием.
– Готова перейти к следующему акту… импровизации?
Властная рука замерла на лопатках. Кэти повернула голову, встречаясь с ним взглядом. На губах, искусанных и горящих, расцвела вызывающая улыбка сообщницы.
– А ты думаешь, я способна остановиться на полпути, Дэвид? Разве я похожа на ту, кто боится… финала?
Миллер подалась назад, принимая прикосновение.
– Вопрос в другом, мой дорогой коллекционер. Сможешь ли ты удивлять меня дальше? Или весь твой арсенал – это молнии на платьях и… многозначительные паузы?
– О, Кэти… – выдохнул он с легкой угрозой. – Ты даже не представляешь, насколько далеко могут зайти мои сюрпризы. И как сильно я люблю… эффектные финалы.
Эшфорд выпрямился и сделал два шага назад.
– Встань.
Чуть помедлив, Кэти поднялась с кровати.
– Сними это.
Пальцы дрогнули, но движение было плавным. Она потянула ткань вниз. Платье с шорохом скользнуло по бедрам и опало к ногам, оставив ее в кружевном белье. Миллер перешагнула через ворох ткани и вскинула подбородок, с вызовом глядя на мужчину.
Дэвид окинул ее взором собственника, оценивая каждую деталь: обнаженную кожу, пропорции. Он видел контраст, который сводил с ума: упрямо вздернутый подбородок и дрожащие плечи, вызывающий взгляд и сжатые кулаки. Она была одновременно и воином, и жертвой, которая сама пришла в капкан.
– Идеальна.
Эшфорд указал на подушки.
– Ложись.
Голос разума закричал: «Хватит! Не подчиняйся!» Но тело не слушалось. С грацией обреченной королевы Кэти откинулась на подушки. Дэвид подошел и опустился рядом.
– Я хочу видеть тебя.
Он коснулся запястья, находя пульс.
– И хочу чувствовать, как бьется твое сердце, когда я тебя касаюсь.
Под слоем адреналиновой паники и возбуждения, проснулась другая Кэти Миллер. Та, что не терпит поражений и лучше сгорит, чем позволит кому-то диктовать условия.
– Хочешь видеть, Дэвид? – прошептала она голосом, полным яда. – Тогда смотри.
Миллер выгнулась, не отводя взгляда. Руки агрессивно скользнули за спину. Щелк. Звук расстегнувшейся застежки, оборвал «научное исследование». Тонкие кружевные лямки ослабли, и она отбросила белье в сторону. Прохладный воздух спальни коснулся кожи. Но то, что она увидела в его глазах, заставило сердце споткнуться: оценивающий интерес куратора, только что получившего полный доступ. Дэвид смотрел на форму, линии, текстуру кожи, на то, как на грудь ложится свет ночного города.
И этот взгляд – отстраненный, лишенный человеческого тепла – превращал ее в бездушный объект для созерцания. Вся дерзость испарилась, уступив место желанию спрятаться. Руки взлетели вверх и скрестились на груди.
– Нет, – отрезал он, разжимая сведенные запястья. – Не прячь от меня совершенство, Кэти.
Дэвид прошелся глазами по телу и вернулся к лицу.
– Особенно когда оно так… напугано.
Миллер напряглась, ненавидя его проницательность, но не попыталась снова закрыться. Он отпустил запястья и повел ладонью по груди, оставляя за собой шлейф из мурашек. Дэвид читал ее кожу, как слепой читает шрифт Брайля, безошибочно находя каждую слабость.
– Видишь? – выдохнул он в шею. – Совершенство. Не в линии, а в том, как она дрожит.
Кэти ощутила его дыхание, легкую щетину, а потом… Он томительно провел языком по пульсирующей артерии, и с ее губ сорвался сдавленный стон.
– Музыка… слаще любого шедевра, что я слышал, – Дэвид отстранился, ловя ее взгляд. – Пой, Кэти. Не умолкай. Сегодня… ты – моя личная партитура.
Его ладонь легла на живот, и мышцы Миллер свело судорогой.
– А вот и оно, – промурлыкал он. – Поле битвы. Под безупречным бархатом кожи… бушует настоящая война.
Дэвид лениво очертил пальцами контуры ребер, а затем опустился к линии бедер. Кэти впилась ногтями в шелк простыней, сжимая зубы. Уловив, что она на грани, Эшфорд с мучительной медлительностью нашел край кружевных трусиков. Указательный палец зацепил эластичную ленту и слегка оттянул.
– Чувствуешь? – хрипло спросил он. – Тонкую грань. Между «нет» и «пожалуйста». Между страхом и… безоговорочным «да».
Кэти не ответила. Она лишь рвано выдохнула, когда он скользнул пальцами под кружево. Дэвид припал к ее губам – жадно, властно, отсекая саму мысль о нежности. Миллер вцепилась в его плечи, отвечая на поцелуи с той же яростью, пытаясь то ли поглотить Дэвида, то ли бесследно в нем раствориться. А он ловил каждое проявление ее страсти: напряжение тела, сбитое дыхание, срывающееся в судорожные всхлипы. Смотрел на полузакрытые глаза, и в его собственных вспыхивал триумфальный огонь.
– Да, Кэти… – шепот вибрировал от сдерживаемого голода. – Вот так… сейчас…
Но она мертвой хваткой вцепилась в его запястье.
– Нет, Дэвид, не так, – выдохнула Миллер сорванным голосом. – Я хочу тебя… всего.
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая рваным дыханием. Дэвид отстранился, поднялся с кровати и, не сводя с нее потемневшего взгляда, резким движением сорвал с себя пиджак.
– Всего?
Кэти закатила глаза, сгорая от нетерпения.
Эшфорд расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Следом поддались вторая, третья. Тончайший белый хлопок разошелся, обнажая рельефные мышцы – сухие, жилистые, опасные. Тело фехтовальщика, который привык держать себя в безжалостной дисциплине.
Дэвид снял запонки, освободил манжеты, и рубашка полетела на пол. Свет ночного города ложился на его кожу, вырисовывая линии пресса и плеч. Он обладал холодной красотой античной статуи, которая вдруг ожила и захотела крови.
Щелкнула пряжка ремня.
– Ты сама аннулировала правила, Кэтрин.
Одним движением он избавился от остатков одежды. Брюки и белье упали на пол. Кэти с жадностью впилась в него глазами. В полумраке спальни он казался ей стихией, которую она и боялась, и жаждала. А его возбуждение недвусмысленно доказывало: ледяное спокойствие… было декорацией.
Дэвид вернулся на кровать, избавляя ее от клочков кружева с безапелляционной решимостью. Барьеров больше не было. Только горячая кожа, сбитое дыхание и электричество, от которого, казалось, вот-вот выбьет пробки во всем Манхэттене.
– Разведи ноги!
Кэти, моргнув, без колебаний подчинилась.
«Идиотка, Миллер, – мелькнуло в голове. – Ты же хотела его еще с порога. Господи, какой позор… и какой кайф».
Дэвид навис над ней, заключая в клетку. Он подался бедрами вперед и властно вошел. Кэти вскрикнула от ошеломляющей полноты. В глазах потемнело, и она зажмурилась.
– Не прячься, – прорычал Эшфорд сквозь стиснутые зубы. – Я хочу видеть, как ты принимаешь меня.
Кэти распахнула глаза, полные синего шторма.
– Двигайся… – выдохнула она, вжимаясь в его плечи. – Дэвид, пожалуйста…
Он скользнул ладонью по ее бедру и закинул ногу себе на плечо.
– Куда спешишь?
Эшфорд двинулся, выбивая остатки рассудка. Под ладонями перекатывались мышцы – твердые и напряженные, горячие и влажные. Поймав ее частоту, Дэвид резко изменил темп на более жесткий. Массивное изголовье ритмично билось о стену, но звук тонул в их сбитом дыхании. С губ, как молитва и проклятие, срывалось только одно слово:
– Дэвид… Дэвид.
– Не зови меня, – выдохнул он, перекрывая кислород поцелуем в шею. – Я здесь. Я в тебе. Не трать дыхание на имя… Чувствуй его.
Он вошел глубже, и у Кэти перед глазами поплыли круги. Мир сузился до точки соприкосновения их тел. До запаха сандала, до соленого вкуса кожи на губах. Дэвид вбивался в нее с пугающей, восхитительной силой, словно хотел оставить на ней отпечаток изнутри, выжечь себя на подкорке. А Миллер принимала, растворяясь в нем, теряя границы своего «я», становясь продолжением его желания.
Дэвид перехватил ее руки, впечатывая запястья в постель.
– Чья ты? – рявкнул он, не сбавляя убийственного темпа. – Говори!
– Твоя… – простонала она. – Только твоя…
Эшфорд зарычал, теряя остатки контроля, и ускорился, загоняя их обоих на пик. Ослепительная белая вспышка выжгла все мысли, оставив только пульсирующую эйфорию. Кэти вскрикнула, выгибаясь в его руках, а Дэвид с рваным выдохом прижался к ней. Они замерли, сплетенные в узел. Мокрые, тяжело дышащие. И в оглушительной тишине пентхауса, звучал только ломаный ритм двух сердец, пытающихся вспомнить, как биться по отдельности.
Глава 15. Запах крафтового пива и разочарования, или Как диагностироватьсмерть отношений, пока спит твой капитан
В апартаментах на Риверсайд-драйв ноты лайма и базилика висели в воздухе, создавая ощущение медицинской чистоты. Стянув с себя одежду, Софи встала под горячие струи душа, позволяя воде массировать напряженные плечи. Но вода смывала только физическую усталость. Мысли оставались кристально ясными и безжалостными к самой себе.
Выйдя из ванной, Вандербильт накинула шелковый халат, достала из винного шкафа бутылку выдержанного каберне-совиньон – и налила жидкость в хрустальный бокал. Прихватила с дивана кашемировый плед и, плотно закутавшись в него, подошла к книжному шкафу, занимавшему целую стену гостиной.
Взгляд пробежался по отсортированным по алфавиту корешкам. Эрик Берн, Фрейд, Карен Хорни, Юнг, Лакан. Тяжелые тома когнитивно-поведенческой терапии, психоанализа и нейробиологии. Софи знала их почти наизусть и использовала каждый день, чтобы раскладывать людей на паттерны и защиты, травмы и комплексы.
«Я рационализировала Йена, – подумала она, делая глоток вина. – Превратила его эгоцентризм в клинический случай, а нашу связь – в функциональное партнерство».
Вандербильт прислонилась лбом к книжной полке.
«Я использую логику как буфер между собой и реальностью».
Уставший взор скользнул на полку с художественной литературой и остановился на потертом корешке. Герман Гессе «Степной волк». Она протянула руку и достала томик с пожелтевшими страницами. История Гарри Галлера. Человека, который презирал мещанский вылизанный мир, но отчаянно нуждался в его комфорте: чистых лестничных клетках, запахе араукарии[19], тишине библиотек. Человека, внутри которого жил одинокий волк, воющий от тоски и фальши окружающей реальности.
«Я – Гарри Галлер в юбке и с трастовым фондом», – усмехнулась Софи.
Она ведь тоже жила в мире «чистых лестничных клеток». Идеальная дочь. Идеальная студентка. Идеальная девушка для перспективного спортсмена. Но где-то глубоко внутри, под слоями этикета и психологических защит, задыхался ее собственный Степной волк. Он восхищался Кэти, которая не боялась гореть и совершать ошибки. Он улыбался Джессике, которая выбирала верить в сказки. А сам сидел на цепи, посаженный туда страхом разочаровать родителей и потерять статус «эталона».
Софи отстранилась от шкафа и забралась в глубокое кресло у окна, поджав под себя ноги. Поставила бокал на столик, плотнее укуталась в плед и открыла книгу на первой попавшейся странице.
«То-то и оно, что грудь, тело всегда единственны, а душ в них заключено не две, не пять, а несметное число; человек – луковица, состоящая из сотни кожиц, ткань, состоящая из множества нитей…» – прочитала она знакомые строки.
Трель телефона разорвала тишину гостиной, заставив Вандербильт вздрогнуть и схватить смартфон.
– Миллер?
Из динамика раздался радостный писк, а на экране появилось окно видеосвязи. Джессика.
– Привет, Джесс, – Софи вернула лицу привычное спокойствие. – Ты как?
– Ох, Софи, я просто без ног! – выдохнула Пак, смахивая прядь со лба. – Весь день бегала по бутикам! Пятая авеню, Сохо… Обновляла гардероб к семестру. Платья, туфли, аксессуары… Я купила такую потрясающую сумку от Bottega, ты просто умрешь!