Какого цвета любовь?

Весна воспета, как пора любви. Пригретая ласковыми золотыми лучами, душа роскошно расцветает и застывает в ожидании. Но сердечные переживания застают врасплох не только в эту прекрасную пору. Бывает, что и суровой зимой происходит невероятное, неожиданное, всегда новое смятение чувств. Оно всегда застает врасплох. И даже поездка на загородную базу отдыха уставших после нелегкой зимней сессии девчонок подсознательно была нужна им именно для этого. Они хотели разрядки – она будет у них сполна, никто не сомневался. Но, кроме того, им предстояло повзрослеть, получить очередной жизненный урок, разобраться в себе.

И решение поехать было спонтанным, и путевки были горящими, и особого желания ехать не было ни у одной из подруг. Но хотелось сменить обстановку, освободиться на время от родительской опеки, и перспектива разлучаться на время каникул им не улыбалась. Это было несвойственно для них – Дашки, Маринки, Симки. Они не представляли, что смогут хорошо провести время каникул порознь. Что за радость в этом? Любая, самая короткая разлука представлялась им тяжелым испытанием.

Учились они на втором курсе биофизического факультета ***торского университета. С первых дней знакомства, а состоялось оно еще во время сдачи вступительных экзаменов, их тянуло друг к другу. Оказалось, что их объединяет очень интересное совпадение: у всех троих день рождения приходился на двадцать пятое число. Сима Бреславская родилась в январе, Марина Столярова – в марте, а Даша Черкасова – в июле. В этом году они собирались отмечать свои двадцатилетия – дата, которую трудно назвать круглой или юбилейной, но важной – несомненно. Совершенно разные и внешне, и по характеру, вместе они были одним целым. На курсе их в шутку прозвали «три мушкетера». Пожалуй, им очень шло это прозвище, оно тешило их самолюбивые натуры и придавало некоторую романтичность всему, что происходило. Держались они несколько обособленно от однокурсников, за что считались высокомерными, по мнению девчонок, и загадочными – с точки зрения немногочисленных представителей сильного пола. Подруг мало интересовало мнение о них, потому что они находили интересной и самодостаточной свою тесную компанию. Вливаться в коллектив, чтобы раствориться в нем, было не в их правилах, а вот для того, чтобы сверкнуть озаренным солнцем потоком, – пожалуйста! Максимализм и наивность, мягкость и упрямство, хвастовство и скромность – противоречия их характеров сплелись в крепкую, натянутую нить, которую им не хотелось ослаблять.

Сима в неразлучной троице играла роль мозгового центра. Она училась лучше всех, получая заслуженную повышенную стипендию после окончания каждой сессии. Все указывало на то, что такое положение вещей сохранится до самого окончания университета. Логическое продолжение: круглая отличница в школе, активная комсомолка, в настоящее время еще и член профкома университета, не могла опуститься до более низкого уровня. Это было ниже ее достоинства, и к тому же в семье Бреславских учиться плохо считалось проявлением крайнего неуважения не только к собственной личности, но и к славным достижениям предков, а их в династии врачей Бреславских было немало. Симочка с детства знала, что она «кисонька», «лапочка», «умница» и вообще – «золотая голова». Иногда ей казалось, что все дается ей невероятно легко именно благодаря тому, что она всегда помнила о самой высшей пробе в этом «золоте».

Искать недостатки в себе было не в ее правилах. Зная об их существовании, она даже наедине с собой изредка вменяла им в вину совершенные ошибки, а чтобы позволить кому-то осуждать содеянное – никогда. Сима умела подобрать слова, охлаждающие порыв разоблачителей. Не делала она исключения и для близких подруг. Они очень любили заниматься анализом совершенных промахов, а потом с облегчением списывали их на свои недостатки. Симе такое самокопание казалось несерьезным и бесполезным. Она не понимала, для чего это делает Дашка, и в меньшей степени – Марина. Растрачивать время на подобные пустяки Бреславская не желала. Она считала свою жизнь достаточно удачной и ждала от нее в будущем только уверенного продвижения вперед, вверх. Пока же своей главной задачей она поставила учебу, отодвинув на дальний план сердечные переживания, которые, по ее мнению, никуда не денутся. Маленького роста, с коротко стриженными густыми черными волосами, восхитительными, озорными карими глазами, Сима неутомимо пропадала в библиотеке после занятий, посещала кружок студенческого научного общества и всячески агитировала подруг последовать ее примеру. Марина держалась стойко, переводя в шутку призывы Серафимы. В планы Марины никак не входило проводить за учебниками свободное время.

– Симка, не всем же быть такими умными, как ты. Гранит знаний поддается мне с трудом, но я не отказываюсь грызть его. Только без твоего самозабвенного рвения, – сказала она, когда девчонки зашли после сдачи последнего экзамена в пиццерию неподалеку от университета. Результаты сессии позволяли прогнозировать получение повышенной стипендии отличницей Симкой, обычной – что касалось Даши и полное отсутствие таковой у Марины. Последний экзамен по истории КПСС она безнадежно «завалила», едва ответив на «удовлетворительно». Однако настроение у нее от этого не испортилось. Марина исповедовала собственную теорию: выше себя не прыгнешь и нечего страдать по тому, что нельзя исправить. Такое довольно легкое отношение к всякого рода неприятностям помогало ей всегда находиться в приподнятом настроении и оптимистично смотреть в будущее. Учебу в университете она считала неизбежным этапом взросления, своеобразной путевкой в жизнь. К тому же – практически полная свобода и отсутствие контроля со стороны родителей, живущих в другом городе, была Марине по душе. Жизнь в общежитии кипела и преподносила неожиданности каждый день. Здесь бурлили страсти, молва о которых молниеносно распространялась. Что-либо утаить было крайне проблематично. Поэтому последнее увлечение Марины – пятикурсник Сергей Незванов, стал считаться ее официальным ухажером, кажется, задолго до того, как с этим согласилась сама Марина. Их отношения долго переходили из дружеских в более романтические. Со стороны Сергея все было серьезно, а Марина откровенно лишь принимала его любовь. За время учебы в университете она уже успела обжечься. Не то чтобы она решила стать монахиней, просто более равнодушно взирала на мужской контингент, претендующий на ее внимание. Ухаживания Сергея она приняла не сразу. За полгода встреч, свиданий, ссор и примирений она так и не определилась с верой в искренность его чувств. Но в последнее время именно они в какой-то степени стали причиной того, что время на подготовку к экзаменам она сократила до минимума. Столярова считала более полезным для здоровья эмоционально насыщенное общение с Сергеем, нежели многочасовое сидение за учебниками. Результат любвеобильной политики оказался закономерным.

– Ты лентяйка, Маришка, – с оттенком грусти в голосе сказала Сима. – И дело только в том, какую цель преследует человек.

– Я хочу удачно выйти замуж, нарожать троих-четверых детей и наплевать на всю вашу науку, – чистосердечно призналась Марина. О ее желании выскочить замуж первой, оставив далеко позади Дашу и Симу, было сказано давно и не раз, а детали с детьми прозвучали впервые.

– Ну, ты даешь, Столярова! – присвистнула Даша. – Откуда такое рвение закопаться в пеленках?

– Я хочу иметь много детей и одинаково любить и заботиться о них. Надеюсь, что у меня это получиться лучше, чем у мамы. Она вычеркнула меня из жизни. Для нее всегда существовали только мои братья. Я люблю этих сорванцов, и они не виноваты в том, как относится ко мне родная мать. Я хочу убедиться, что способна быть справедливой и щедрой на чувства, понимаете? – улыбаясь, ответила Марина. – Мой природный материнский инстинкт побеждает слабую тягу к знаниям.

– Ладно вам, – недовольно пробурчала Сима. – Лучше помечтаем о том, как мы здорово отдохнем на базе. Неделя блаженства: лыжи, санки, коньки!

– Дискотеки, вечеринки, знакомства! – подхватила Марина.

– Всего лишь семь дней удовольствий и снова в бой, – поставила точку Даша и лукаво прищурилась, обращаясь к Симе: – учеба превыше всего, да?

– Ну, вот. Все испортила, – недовольно поморщилась Столярова, накалывая на вилку последний кусочек пиццы. – Лучше посмотрите по сторонам – кто нас окружает. Скукота, глаз положить не на кого.

– А тебе обязательно надо куда-то свой глаз пристроить? – развела руками Даша.

– Ага, объятия Незванова не слишком разжигают мои безудержные фантазии. Вам, последним девственницам факультета, этого не понять, – подруги пропустили реплику Марину мимо ушей. – Надеюсь, что на базу приедут студенты не только из нашего универа. Зануды историки и витающие в научных поисках физтеховцы – я этого не перенесу.

– Не переживай, – успокоила подругу Сима. – Я, как член профкома, имела счастье видеть списки тех, кто составит нам общество.

– Не тяни, – Марина подалась вперед, поставив локти на стол.

– Там будут еще и медики! – торжественно объявила Бреславская, оглядывая подруг взглядом, выражающим нескрываемое торжество.

– Наверное, у нас не то выражение лица, которого ты хотела увидеть, – заметила Даша.

– Да уж. Сразу видно, вы не понимаете, что нас ожидает, – разочарованно сказала Сима. – Хотя некоторых сексуально озабоченных это касается в большей мере.

– Подготовь, ты ведь у нас потомственный медик, которого судьба чудом занесла на биофизический факультет, – отозвалась Марина, стараясь придать своему лицу самое сосредоточенное выражение, на которое только была способна.

– Это самые незакомплексованные люди на Земле! Остальное – на месте, – Сима оставила подруг в недоумении своим загадочным видом. Допивая остывший кофе, они поглядывали на ее хитрющую физиономию. А она, не замечая их удивленных взглядов, осматривалась по сторонам.

Это место считалось территорией отдыха и непринужденных бесед университетского студенчества. Порой небольшой зал пиццерии не выдерживал наплыва молодежи. Она нуждалась в пристанище, где можно часами обсуждать свои проблемы под звуки негромкой музыки. Столиков всегда безнадежно не хватало, и даже отсутствие еды на тарелках не служило поводом для того, чтобы покинуть уютное местечко. С прошлой осени заведение расширилось, оборудовав летнюю площадку, рассчитанную еще на несколько неугомонных, энергичных компаний. Однако воспользоваться этой милой экзотикой под развесистыми ивами пока не было возможности: за окном шел снег и крепчал январский мороз. В помещении не было свободных столиков, а и без того неяркое освещение ослаблялось серым облаком сигаретного дыма. Как ни странно, но курили в основном девушки. С некоторых пор это перестали считать необходимым скрывать. Пожалуй, погоня за эмансипацией привела к тому, что у мужской половины стал вызывать удивление тот факт, что девушка оказывалась некурящей. Как бы там ни было, за столиком, где сидели «три мушкетера» в пепельнице тлели три сигареты.

– Почему у меня такое ощущение, что я совершаю непоправимую ошибку, отправляясь послезавтра на базу? – ни с того ни с сего спросила Даша, выпуская тонкую струю дыма вверх. Она выглядела усталой, потому что последний экзамен дался ей с большим трудом. В больших голубых глазах девушки безнадежно хозяйничала грусть. Полученное «хорошо» поставило крест на повышенной стипендии, и это огорчало ее. Преподаватель откровенно заваливал дополнительными вопросами, а в конце и вовсе задал такой, на который потом сам не пожелал дать верный ответ. Даша знала, что он придирается из-за того, что пару раз на семинарских занятиях она имела неосторожность прокомментировать изложенный материал. Комментарий был не в пользу казенного подхода к вопросу со стороны Ивана Григорьевича Стрельцова. Наверняка он не забыл об этих неприятных минутах и с иезуитской улыбкой задавал бесконечные вопросы зарвавшейся выскочке. Было очевидно, что его выводит из себя спокойная и не растерявшаяся студентка, но с поставленной целью историк в конце концов справился.

Даша смотрела, как он своим красивым, круглым почерком выводит «хорошо» в ее зачетке, и кусала губы. Каждая буква делала все более реальной перспективу получения обычной стипендии. По большому счету, и это было неплохо. Однако Даша частенько ставила себе задачи повышенной сложности и стремилась решить их. В этом они были очень похожи с Симкой.

– Думаю, что в следующем семестре у нас будет «отлично», а пока… – продолжая улыбаться, произнес Стрельцов и отдал заветную синюю книжечку. Даша едва справилась с желанием ответить ему то, что просилось на язык. Она знала, что война с ветряными мельницами ни к чему не приводит, а потому молча вышла из аудитории. Говоря студенческим языком, ее завалили. Конечно, со временем горечь уйдет, но осадок точно останется. Тем более, что речь о Даше, обидеть которую не составляло большого труда. Она остро переживала любую несправедливость и не только по отношению к себе, несправедливость вообще, как таковую. В ней жила постоянная готовность принять чужую боль и полная беспомощность, когда что-то нехорошее касалось ее лично.

– Да, Дашка, совсем Стрельцов тебя из колеи выбил, – прикуривая новую сигарету, заметила Марина. – Неужели для тебя так важна эта дополнительная двадцатка к стипендии?

– Дело уже не в деньгах, а в том, что противно чувствовать себя кроликом перед удавом. Он сам не мог ответить на вопрос, который задал мне. Змея узкогубая, спрашивает, а глазки так и бегают, противно!

– Главное, что ты уверена в своих знаниях, – сжав руку подруги, сказала Сима.

– На вас без слез не посмотришь, – иронично заметила Марина. – Забудьте об учебе, пожалуйста. С сегодняшнего вечера мы на каникулах, понятно?

Сима с Дашей, не сговариваясь, приставили ладонь к виску, выражая готовность дисциплинированного военного выполнить приказ командира.

– Давайте договоримся о времени завтрашней встречи, – продолжила Марина, улыбнувшись. – Двадцать восьмой автобус «***торск – Солнечная» отправляется на базу с Нагорного рынка в девять утра.

– Тогда без четверти девять на остановке. Идет? – спросила Даша.

– И без опозданий, – лукаво посмотрев на Марину, добавила Сима. Та в ответ только утвердительно кивнула, стараясь сдержать готовые растянуться в улыбке губы. О том, как Столяровой всегда и везде удается опаздывать, стало в их узком кругу настоящей притчей. Еще не было случая, чтобы на какое-то запланированное мероприятие Марина пришла вовремя. Она объясняла это просто: в прошлой жизни она была очень пунктуальной, поэтому в этой – отыгрывается, и просила на нее не обижаться.

Подруги провели в кафе еще около получаса, прежде чем разъехаться по домам. Завтрашний день обсуждался в деталях. Девчонки предвкушали веселое, беззаботное времяпрепровождение, которое подарит им незабываемые минуты. Каждая при этом подразумевала свое, хотя, безусловно, всем троим хотелось новых встреч, знакомств, впечатлений.

Морозное солнечное утро следующего дня поднимало настроение уже тем, что было таким ярким, сияющим. Даже снег казался сказочным, словно огромное сверкающее покрывало, сотканное из бесконечного числа драгоценных камешков, играющих под солнечными лучами. Автобус быстро уносил своих пассажиров из города, оставляя позади давно проснувшийся Нагорный рынок, высотные дома, суету снующих прохожих.

Марина сидела у окна, глядя на бегущую под колесами ленту загородного шоссе. Взгляд бездумно наблюдал за поворотами и ухабами дороги. Мысли девушки витали там, в тридцати километрах от ***торска, где она надеялась интересно провести время и обязательно ощутить волнение от прилива неожиданно нагрянувшего чувства. Долго молчать было не в правилах Марины, захотелось переброситься парой-тройкой ироничных фраз с подругами. Бросив взгляд на Симку, дремлющую в кресле рядом, Марина оглянулась на Дашу. Та казалась еще более расстроенной, чем вчера.

– Ты что такая кислая? – спросила Марина, внимательно глядя на подругу.

– Ерунда, – вяло отозвалась та, продолжая смотреть в окно влажными от подступивших слез глазами.

– Дашуня, я не могу тебя такой видеть. Ты что, до сих пор переживаешь о завале последнего экзамена?

– Нет.

– Ладно тебе, колись, легче станет.

– Не станет. Хоть всему свету расскажу, все равно ничего не изменится, – грустно ответила Даша. – Вчера получила очередное промывание мозгов от матушки. Она может позволять все только себе. Мне, вероятно, нужно было родиться слепой, глухой и немой, чтобы не видеть и не слышать этого. Есть еще вариант – монастырь. Туда меня вчера послали, это – во-первых.

– За что на этот раз? – Марина знала о непростом отношении Даши к попыткам матери наладить личную жизнь, поэтому сообщение не удивило ее.

– Она почему-то очень не хотела меня отпускать. Ни с того ни с сего начала орать, что туда едут те, кому нужен блуд, а порядочным девушкам там нечего делать, – Даша удивленно подняла брови. – Ты не знаешь, откуда у нее такие сведения?

– Насчет блуда или нашей непорочности? – складывая губы бантиком, спросила Марина.

– Мне не до шуток, – вздохнула Даша и снова уставилась в окно. – Ты-то можешь войти в мое положение?

– Не понимаю я тетю Иру, чего она от тебя хочет? Такой дочкой только гордиться и гордиться, а она пилит, пилит. Это она от неустроенности своей личной жизни такая. Точно тебе говорю. Женщины, которым под сорок, становятся невменяемыми, если у них нет постоянного сексуального партнера или проблемы какие-то в этом плане.

– Мариша, у тебя все дороги ведут к сексу! – отмахнулась Даша. – Ты себе не изменяешь.

– И докажи мне обратное! – лукаво улыбнувшись, Марина переждала очередной рев двигателя автобуса, поднимающегося по подъему. – Миром правит любовь и постель. Это самый легкий и приятный путь решения всех проблем.

– Да?

– Иногда, конечно, одни проблемы решаются, а другие возникают, но это – философский вопрос. Голова в любом случае не помешает.

– Хорошо, уже теплее. Значит, все-таки нужны еще мозги?

– Обязательно, но как дополнение, – вздохнула Марина. – Однако первоочередным является получение сексуального удовлетворения!

– Ну и как же применить твою теорию к моим разногласиям с мамой?

– У нее будет целая неделя на плотские удовольствия, не лимитированные твоим возвращением домой в самый неподходящий момент. Посмотришь, когда мы вернемся, она будет совсем другой – спокойной, улыбчивой и умиротворенной. На тебя будет смотреть, как на самую прекрасную в мире дочь.

– Спорить с тобой мне не хочется.

– И не нужно. Поверь моему опыту – все женщины злятся и совершают ошибки только в состоянии хронической сексуальной неудовлетворенности. У меня на этот счет есть очень емкое определение, но, боюсь, для тебя оно слишком вульгарно.

– Пожалей мои уши! – Даша засмеялась в ответ и закрыла уши руками – она физически не могла больше слушать рассуждения подруги.

– Ладно, умолкаю, – Марина укоризненно покачала головой и снова исчезла за высокой спинкой кресла. В пылу развиваемой темы она упустила из виду, что ссору с матерью Даша назвала одной из причин своего не самого сияющего вида.

Снова получив возможность спокойно размышлять, Даша погрузилась в воспоминания вчерашнего вечера. Он оказался переполненным невеселыми событиями. Мама начала, а Стас продолжил. Ведь именно неприятный разговор с ним стал второй, не менее важной причиной, испортившей девушке настроение. Пожалуй, ссора с ним огорчала больше, чем унизительные намеки матери. Даша вздохнула, откинулась на спинку кресла, чуть опустив его для удобства, и решила вздремнуть. Ведь этой ночью она практически не спала: горечь разговора с мужчиной, которого знала с детства и боготворила, лишала покоя и не позволяла расслабиться. Даша вспоминала, как ворочалась в своей кровати, стараясь найти положение, в котором все-таки сможет уснуть, но это удалось лишь под утро. Разбитая, с опухшими веками, она едва поднялась, услышав резкий звук будильника. Стараясь передвигаться потише, чтобы не разбудить мать, быстро собралась и осторожно закрыла за собой входную дверь. В последний момент Даша пожалела, что не подошла и не поцеловала спящую маму – обида на нее хоть и была свежей, но не настолько, чтобы относиться к ней, как к чужому человеку. Даша уже вставила ключ в дверь, чтобы вернуться и чмокнуть ее в теплую щеку, почувствовать легкий запах «Фиджи» – ее любимых духов. Однако все-таки решила не противоречить приметам – достаточно неудач было у нее в последнее время.

Закрыв глаза, Даша прислушалась к звуку автобусного двигателя – его обороты становились то мощными, уверенными, то захлебывались. Неприятное рычание не давало сосредоточиться. Даша подумала, что Стас домчал бы ее до базы минут за двадцать – он предложил это вчера, но она отказалась. Он хотел получить еще немного времени, чтобы побыть с нею наедине, а Даше было неудобно перед девчонками, которые будут трястись в пропахшем бензином автобусе. Стас сделал свои выводы из Дашиного отказа. Он обидчиво поджал губы, заявив, что понимает истинную причину ее поведения. Он насмешливо спросил: с каких пор ее стали интересовать сверстники? С каких пор она так стремится в их общество? К чему эта нелепая поездка зимой на базу, куда нормальные люди съезжаются исключительно в жаркое время года? Ему была невыносима мысль о предстоящей разлуке и то, как легко относилась к ней Даша. Поэтому он злился и говорил колкости. Он сам не знал, чего хочет в данный момент и от их отношений вообще. Пожалуй, роль наставника, ангела-хранителя давно ему надоела. Даша была слишком умна, чтобы не понимать этого. Однако, несмотря на большую разницу в возрасте, она смогла поставить себя так, что он, взрослый мужчина, ни на чем не настаивал.

Даша не понимала, зачем была нужна ему. Между ними была какая-то романтическая, болезненная привязанность, разорвать которую становилось все труднее. Это уже словно и не зависело от их желаний: они должны время от времени встречаться, разговаривать, целоваться до онемения скул и опухших губ. Стас хотел, чтобы их связь перешла в другое качество. Ему, взрослому мужчине, было трудно держать себя в руках, но он боялся спугнуть ее, полную наивных рассуждений о том, как должны развиваться отношения между влюбленными. Все было слишком запутанно и сложно для обоих. Стас не давал обещаний, Даша ничего не просила. Она вообще удивлялась тому, с каким упорством он искал встреч, с каким упоением целовал ее каждый раз, словно после долгой-долгой разлуки. Всматриваясь в его красивое лицо, Даша понимала, что это – сон, который снится против ее воли, но очень приятный. Пусть он сопровождает ее до тех пор, пока судьбе не будет угодно подарить ей настоящее, реальное, всепоглощающее чувство.

Никаких планов в отношении их совместного будущего Даша не строила – Стас Дубровин давно был женат, растил сыновей-близнецов, которые в этом году заканчивали выпускной класс. Девушке не хотелось строить собственное счастье на том, что должно было отобрать отца у детей. Она сама едва пережила страшное время, когда однажды мама сказала, что отец больше не будет жить с ними. Семилетняя девочка долго не могла понять, что такое возможно. Как получилось, что после работы папа будет возвращаться не домой, а к другой тете? Неужели она настолько плохо вела себя, что, не выдержав, он ушел? Мама не хотела ничего объяснять, не пытаясь снять груз вины с маленьких плеч. Женщина получила удар, оправиться после которого стоило ей нечеловеческих усилий. Она теперь только плакала, запершись в ванной, а Даша сидела под дверью и слушала ее всхлипывания, едва заглушаемые шелестом воды. Эти воспоминания навсегда врезались в память Даши.

Из случайно подслушанного телефонного разговора матери с подругой она узнала, где теперь живет отец, и в один солнечный летний день решила отправиться к нему, чтобы все выяснить. Девочке хватило смелости найти нужный дом, а он оказался совсем рядом. Только осуществить свое желание Даша не смогла. Она стояла неподалеку от нужного подъезда, когда двери распахнулись, и на крыльце появился отец, держащий на руках маленькую девочку. Она обхватила ручонками его шею и, запрокинув голову, звонко смеялась. Отец целовал ее и улыбался в ответ. Даша остолбенела. Она не могла поверить, что столько нескрываемой любви и обожания отец дарит какой-то белокурой девчушке. Это не могло быть правдой. Даша зажмурилась, посчитала до десяти и открыла глаза – не заметив ее, отец прошел, увлеченно что-то рассказывая этой девочке. Отступая в тень раскидистой ивы, Даша проводила глазами того, кого она поклялась забыть, вычеркнуть из своей жизни раз и навсегда. Маленькое сердечко сжалось, кольнуло, ладошка прижалась к груди, пытаясь усмирить его. Опустив голову, она вернулась во двор своего дома. Мама давно безуспешно звала ее, обегая в который раз детскую площадку, а когда увидела – подбежала, присела рядом, сильно впилась пальцами в плечи и расплакалась. Она не могла говорить, только повторяла один вопрос, переводя дыхание: «Где же ты была? Где же ты была?» Даша смотрела, как по маминому лицу бегут бесконечные ручейки, и непроизвольно сдвигала густые черные брови. Чувство боли и несправедливости, оставшиеся после ухода отца, сменились желанием отомстить за эти слезы.