- -
- 100%
- +
Ничего не предвещало
Таиланд 2013 год
– Добрый день. Господин Голицын? Я нотариус Орсини по делу о наследстве вашего дяди и вы…
– …л-я-я! Сволочи! И сюда уже добрались с этим долбаным наследством!
Я отшвырнул мобильный и застонал. От собственного вопля в голове взорвалась ядрёная бомба. Ну что такое, а? Спал, никого не трогал, так нет же!
Я перекатился на другой бок и обнаружил, что не один в постели. Старательно проморгался. Вытянул руку и неуверенно потыкал пальцем в холмик под простыней. Холмик недовольно забурчал, пошел тектоническими сдвигами, простыня сползла. Я увидел смуглое лицо в обрамлении тугих кудряшек и понял, что ничего не понял.
– Алле, гараж! Ты кто?
Нет ответа. Ну и черт с ней, пусть дрыхнет. Как же ее… Бунси-Фунси, как то так. Кажется, в баре вчера подцепил. Жениться вам надо, барин, и пить поменьше. А еще надо поднять задницу и сходить проверить “Корсара”, может какой-никакой клиент набежал, дайвинга жаждет, ждёт-пождёт. Хоть пару пиастров заработать. Пусть и не сезон нынче в тайских пенатах, но вдруг?
Я медленно сполз с кровати, дошлепал до ванной, старательно не глядя в зеркало. И так известно, что я там увижу: отёкшую рожу в декоре недельной щетины, старый шрам, рассекающий левую бровь. Кто ? Где я? Зачем я? Как в том анекдоте – и почему, я, сука, ёж? На самом деле, это самый главный вопрос последних пяти лет – кто я и зачем? Камо грядеши, Санчес? Для чего небо коптишь? Нет, слишком безнадежные вопросы для и без того сложного утра…
Слегка придя в равновесие с собой и миром после ледяного обливания, я выбрался с кофе из своего домика, “картон массив”, как называла его прежняя подруга дней моих, француженка Маню. Зато этот “картон массив” прямо на пляже, с видом на мой синий катер и пустоту рядом с ним. Что-то стало холодать, клиента нынче не видать…
Славная Маню. Так и не дождалась, пока я заработаю на нормальные “апартаменты” и укатила с более перспективным туристом-бритишем.
Я поперхнулся кофе. А тот тип в мобильном ведь по-французски говорил! А я, тормоз, спросонья и не… Хотя странно, наследство эфиопского дядюшки обычно втюхивается на английском. И притом – никогда по телефону, а вот в почте этот неубиваемый спам уже сколько лет процветает.
– Эу, Санчес!
Черт! Прятаться за пальму поздно… Абориген Кай, хозяин пляжного бара, приближался неумолимо, как цунами. Последний месяц он поил меня в кредит по старой памяти.
– Слышь, Кай, пиастров нету! Сам видишь, ноль желающих понырять.
Кай почесал одной босой ногой другую:
– Эу, Корсар, ты все клиенты пугать. Зачем вчера морду бить в баре? Русскому бить зачем, когда свой?
Я искоса глянул на сбитые костяшки своей правой. Вон оно что, а я-то с утра голову ломал.
– Он был невежлив с дамой. И это, Кай… катись со своими проповедями, а?
– Я катись, когда ты долг давай! – оживился абориген. – А то выпивка больше нет!
Я мысленно перебрал свое хилое имущество в поисках чего-нибудь ненужного. Про катер и речи быть не может. Моя прелесть. А что тогда? Костюм, ласты, баллоны? Это нужное, не сейчас, так хоть в перспективе. А вот камера… Вполне обойдусь.
– Кай, ты еще хочешь мой “Canon”?
– Хочешь, да! – Кай обрадованно почесал пузо и протянул руку: – Давать!
Я сходил за камерой, попутно обнаружив, что девица уже куда-то испарилась из моей постели. Ну и скатертью дорога… Кай в обнимку с вожделенной “зеркалкой” уковылял к себе, радушно пригласив забегать вечерком.
Скрестив ноги, я опустился на песок, проводил взглядом стройную девчонку в нано-шортах, бегущую вдоль шелестящего прибоя. Солнце жарило от души, кучевые облака сбивались в причудливые фигуры. Одно облако слева отбилось от стаи, растянулось, завилось кольцом и вдруг молниеносно превратилось в отчетливый кошачий силуэт с острыми ушами и задранным к небу хвостом. Я поморгал и потряс головой. Кошачий силуэт превратился в указующий за горизонт огромный перст.
Как же достала эта жара. В Россию бы сейчас, в утреннюю свежесть. Друзей повидать, родительские могилы навестить. Но в Россию путь мне заказан, такое не прощают… Сам выбрал, товарищ офицер. Вот и сиди теперь, пялься в небо, думай о смыслах и о том, где их искать…
В кармане шортов припадочно задергался телефон, зашелся чаячим рингтоном.
– А, чтоб тебя! Алле?
Тот же спамер быстро говорил теперь по-английски (ага! спохватился!) но все равно с отчетливым французским акцентом:
– Пожалуйста, не отключайтесь! Прежде выслушайте! Я нотариус Орсини, я писал вам несколько раз, проверьте почту, проверьте спам! Перезвоните мне сами, в конце концов, на номер нашей конторы в Бастии! Бастия – это Корсика… Алло? Вы меня слышите?
Я слышал. Да…что-то такое в почте я видел мельком и сразу удалял. Какие, к черу, в наше время дядюшки с наследством на Корсике? А также в Нигерии, Эфиопии, далее везде.
– У меня нет никого на Корсике, вы ошиблись.
– Мсье, вы Голицын Александр Александрович? Родились в 1982 году, отца звали Александр Андреевич, все верно? – настаивал Орсини, мучительно спотыкаясь на “ц” и “ч” и протяжно выводя гласные, фамилия в его исполнении звучала как “Га-а-алицын”.
– Верно, но дяди у меня нет и не было.
– Есть, то есть был! Все правильно, вы не знали о нем, но он знал о вас. – Орсини сделал паузу. – Его убили. Это долгая история и не по телефону. Приезжайте, пожалуйста, это довольно срочно.
Я молчал, просеивая песок меж пальцев. Человек на том конце линии подождал и добавил:
– Я заказал вам билет, вы сможете забрать его на стойке «Эйр Франс» в аэропорту. Вам нужна виза?
– Виза… Не нужна, у меня тайский паспорт, – я встрепенулся и стал слушать внимательнее. Кажется, все всерьез. – Подождите, а когда он умер? Как его хоть звали-то?
– Галицын Андрей Петрович, вчера его похоронили. В письме я указал все мои телефоны и адрес, вы легко можете проверить мою подлинность. В аэропорту вас встретят. Ну так что?
Я нерешительно почесал макушку. А пуркуа бы и не па? Денег не просят, наоборот, билет вон предлагают. Что я, собственно, теряю? Времени, свободного от настоящей жизни, у меня как тайского мелкого песка. Еще парочка таких тухлых лет и на моей могилке напишут “Прошел славный путь от сперматозоида до командира группы подводного минирования”… А вот хрен тебе, Саня! Это пять лет назад так написали бы. Теперь тебе светит сдохнуть разве что от цирроза печени, а на могилке выбьют в камне “Здесь лежит мутный тип, по дороге к несбывшемуся умудрившийся потерять самого себя”…
От холодка, взявшегося вдруг вдоль позвоночника, я передернул плечами и плотнее прижал замерший в ожидании телефон:
– Алло, вы еще тут? Где, говорите, билет забрать?
#
Падение
Акра, 1291 год
В утренней мгле я поспешно пробирался сквозь завалы мертвых тел, пригибаясь от падающих сверху камней. Полуоглохший от многодневной канонады, едва успевал уловить характерный свист и метнуться под стену. Большую чем камнепад с небес опасность представляли толпы обезумевших беженцев, прорывавшихся к порту сквозь осажденный город.
Вжавшись в тень храмовой стены, я переждал пробегающих мимо жителей ремесленного квартала: нагруженные тяжелыми узлами с пожитками отцы семейств, чумазые дети с открытыми ртами, вцепившиеся в драные подолы матерей. Неужто наступает конец последнему оплоту христиан? Конец Иерусалимскому королевству?
Я выровнял дыхание и снова бросился вперед, против людского течения, к внутреннему городу, сердцу Акры, куда звал меня долг. Чем ближе к Тамплю, тем чище и пустынней улочки и тем тяжелей на душе. Долг звал вперед, честь – назад. Там, позади, на десятиметровых стенах города сейчас сражались мои братья-крестоносцы плечом к плечу с добрыми горожанами, там должен быть и я!
Там взбираются по приставным лестница клокочущие орды проклятых сарацинов; вражеские камнеметы бьют с дьявольской точностью и калечат стены, которые не смог взять и сам Ричард Львиное сердце! Сотнями падают сарацины вниз, в огромный ров и тысячи новых занимают их место.
Стена перед Королевской башней разрушена неделю назад, но великой ценой мы сдерживали прорыв сарацинов через пролом. До сегодняшнего дня…
Господь, как допустил такое?!
Тампль глухо гудит внутри. Рыцари организованно выводят из крепости прислужников, отправляют под охраной прочь из агонизирующей Акры. Стоящие при воротах братья сообщают мне, что отец Раймунд спустился в томболу под Магистерской башней. Внутренний двор заполнен до отказа, от недавно белых, а теперь оскорбительно грязных плащей с красными крестами рябит в глазах. Прохожу мимо строящейся шеренги воинов, мимо взбудораженной стайки мальчишек-прислужников, нагруженных флягами и провиантом.
В главном зале храма все пространство занято увечными, крики несчастных отскакивают от высоких сводов и возвращаются стократ сильней. Лекари с застывшими лицами ходят меж ними, иным помогая, а иным покрывая головы полами их же плащей.
Магистерская башня тиха и пуста, неприметная деревянная дверца впускает меня на длинную лестницу вниз, танцующие тени факелов оживляют круглый свод. Душно, рубашка под кольчугой прилипла к телу. Еще одна дверь, на этот раз – мощная, тяжелая – негромко скрипит, открываясь в круглый подземный зал.
– Мальчик мой!
С детства любимое лицо моего названного отца озаряется редкой улыбкой, я бросаюсь к нему и сжимаю в объятиях.
– Мальчик! Жан! Наконец ты здесь!
Отче отстраняется, жадно разглядывает меня. У него прибавилось белизны в бороде, воспаленные глаза слезятся, но в них – все та же любовь, которую я привык видеть всегда.
– Отец! Вы позвали меня…
Вопросительно гляжу на единственного дорогого мне человека. Настоящего отца я не помню, они с матерью погибли в битве при Яффе, а меня, младенца, вынес под рясой и воспитал он, отец Раймунд.
– Я позвал тебя… – медленно, раздумчиво говорит он и за руку тянет к каменной скамье. – Я боялся, что ты не успеешь… Милостью Господа, ты успел, но еще более надо спешить теперь, Акра падет сегодня.
Я опускаю голову и тяжело сглатываю. Отче мудр и ошибается редко.
– Тогда, – говорю, сжав кулаки, – зачем вы позвали меня сейчас, отец мой? Каждый рыцарь на счету там, на стенах!
Старик укоризненно качает головой. С трудом приподнявшись, вынимает чадящий факел из кольца на стене и подносит ближе к угловатому предмету, который я только теперь замечаю на скамье.
– Мальчик мой, отрывать разве стал бы я от воинских трудов понапрасну? Нет. Другая стезя важнее и ждет… Слушай меня со всем вниманием.
Отец Раймунд тяжело опускается на скамью и вздыхает, вытянув ноги. Я смотрю на таинственный сверток, покрытый отрезом черного венецианского бархата.
– Слушай же, Жан. У стены приготовлена ряса и исподнее, переоблачись сию же минуту. Там же кошель с золотом, возьми его… Вопросы задашь потом, если останется время! – предостерегающе поднимает он развернутую ко мне ладонь. – Меняй одежды и слушай. С этого мгновения ты не рыцарь ордена бедных воинов Христа…
От убийственной фатальности этих слов кольчуга выскальзывает из моих рук и падает, рождая зловещее эхо.
– … ты останешься рыцарем до конца дней, не вскидывайся… – усмехается отче, не глядя на меня. – … но только в сердце своем. А из Тампля выйдет смиренный монах, принявший обет паломничества в заморские земли, в Вечный город, где ты восжелаешь поклониться христианским святыням. Ты смышленый мальчик и найдешь возможность испросить аудиенции у Папы, не привлекая досужего внимания…
Я затянул пояс грубых штанов веревкой, стискивая зубы и заталкивая назад в глотку рвущиеся вопросы.
– … ему ты передашь этот ларец. – Отче сдернул бархат: открылся тускло блеснувший металлом резной короб. Вытянув из-под рясы цепочку, отче снял с нее ключ и отомкнул крышку ларца. – Подойди, Жан, взгляни.
Я упрятал тяжелый кошель в потайной карман рясы, шагнул к скамье и глянув, застыл каменной горгульей.
– Это же… Господи Боже!
– Т-с-с… – старик прижал мне палец к губам. – И у стен Магистерской башни могут быть вражьи уши. Мало кто из живущих воочию видел то, что дозволено сейчас лицезреть тебе.
Отче закрыл крышку и дважды повернул ключ. Бережно обернул ларец бархатом и упрятал сокровище в мешковину.
– Возьми, береги… – протянул мне, задержав дрогнувшие пальцы на ткани последним ласкающим движением. – Перепоручаю тебе мою долю хранителя сей драгоценности.
Он снял цепочку с ключом и повесил мне на шею, старательно запрятав под грубую ткань.
– Отче!…
– Единственно тебе могу довериться и… Прости, что свалил на тебя это бремя, сын… – старик отвернулся, прокашлялся и окрепшим голосом продолжал: – Отсюда направишь путь свой в гавань, там разыщешь корабль франкского торговца Гийома. Он ждет уже несколько дней, предупрежден и отвезет тебя, куда укажешь. Торговец ничего не знает о тебе и миссии. И не должен узнать. Никто не должен… Если же по воле Господа не достигнешь ты цели… Помолись и Он укажет тебе путь. Помни: полная тайна о том, что везешь и… отдай жизнь, если потребуется, но сохрани доверенное тебе.
Я встал и осторожно пристроил за спину мешок. И даже если ценой окажется жизнь… Что ж. Отче поманил меня пальцем и шаркая, поковылял не ко входу, а к стене напротив. Я подсветил факелом: в полу, едва заметно выделяясь более светлым камнем, оказалась крышка, которую я подцепил кинжалом и поднял.
– Схрон? – меня шатнуло от волны спертого воздуха снизу. – Зачем?
– Тайный лаз под землей до гавани, хранимый в секрете даже от братьев… Спустишься и быстро пойдешь – побежишь! – все прямо да прямо по главному проходу, не спутаешь. Дверцу лаза закроешь с той стороны на засов. Тебе пора… С Богом.
С той стороны… Увидимся ли вновь? Я шагнул к нему обнять и отец поцеловал меня в лоб.
– Но прежде… – отец снял с пояса кинжал в ножнах и протянул мне. – Прошу тебя! Спаси мою душу от греха самоубийства… Молчи! Так надо. Никто не должен узнать, где ты и твоя ноша, я стар и слаб, а враги близко. Окажи мне эту милость, мальчик мой…
Я со свистом втянул воздух сквозь зубы и посмотрел в его глаза. Взгляд отче был спокоен, как у человека, давно и твердо решившего свой самый главный вопрос. Он ободряюще мне улыбнулся и я почувствовал, что время для слов истекло.
Порой “принять крест” означает нечто иное, чем просто пойти в крестовый поход.
Я вытянул узкое лезвие из ножен, прошептал:
– И повиновение…
Я ударил.
#
Корсиканский дядюшка
Корсика 2013 год
Нотариусом Орсини оказался самым настоящим, я проверил по официальному реестру. “Orsini et fils”, контора существует с 1930 года, адрес, регистрационный номер, все как полагается.
– Через десять минут сядем, – миленькая стюардесса ловко забрала с откидного столика мой опустевший стакан.
При слове «Корсика» на ум приходили только Наполеон, вендетта и мафия. А, и еще пираты. И вообще, всю дорогу с момента, когда сел на самолет в Таиланде, мне казалось, что все это происходит не со мной, и я просто смотрю очередной авантюрный фильмец, валяясь на кровати в своей халупе. Где только не приходилось бывать за жизнь, но слово “Корсика” всегда оставалось слишком книжным, слишком нереальным, чтобы вот так просто взять и представить себя здесь.
Самолет снижался над морем, натужно гудя. Рядом, у окошка, восторженно визжали чьи-то дети – им казалось, что самолет садится прямо на воду. Справа уже отчетливо виднелись пустые пляжи, высокие колокольни, порт с лесом яхтенных мачт.
А слева, совсем близко, кажется, рукой подать, а на самом деле, почти посередине Тирренского моря, между Корсикой и берегом Тосканы, из воды торчал небольшой скалистый остров, похожий сверху на буро-зеленую кляксу.
– Что это? – спросил я улыбчивую стюардессу, тыкая пальцем в окно.
– О, это остров Монте-Кристо, очень известный. О нем писал Александр Дюма, знаете?
Монте-Кристо! С ума сойти. Еще бы я не знал. Так вот он где, и такой совсем обычный с виду. И Дюма, да… Маленький Саня, “отличник-ботаник”, книжки читал запоем: Жюль Верн, Экзюпери, Джек Лондон и Дюма, конечно же. “Три мушкетера” – это святое, но чаще всего я представлял себя на месте Эдмона Дантеса, изощренно наказавшего всех врагов. Последнее было особо актуально, “ботаников” в их школе ценили только учителя.
Любимым времяпровождением “Голяшки” (ужасно обидно!), стало помечтать о том, как однажды, уже взрослый и сильный, он попадет на этот остров. И там непременно отыщет потайную пещеру, где граф Монте-Кристо устроил себе роскошное логово, все в коврах и золоте, с одалисками в газовых вуалях. Что делать дальше со всем этим, а особенно – с невразумительными одалисками, двенадцатилетний я точно не знал, но мечты о недоступном острове долгое время спасали от детских обид. И вот я здесь, в двух шагах и от таинственного Монте-Кристо и от сказочной Корсики.
И у меня тут, оказывается, дядя. Был.
#
В маленьком уютном аэропорту Бастии меня встретил сам Паулу Орсини, приземистый корсиканец лет шестидесяти с мощным загаром и абсолютно лысой головой.
– Здравствуйте, Александр! – энергично пожал мне руку Орсини. “Александр” у него прозвучало как “Александер”. – Я вас узнал по фото. Как долетели?
– У вас есть моя фотография? – поднял я бровь.
– А как же. Я и вообще о вас много знаю. Вот моя машина, садитесь.
– Вы нотариус или частный сыщик? – осведомился я, разглядывая плоский золотой перстень на короткопалой руке Орсини. Орсини усмехнулся, выруливая на прибрежное шоссе.
– Нотариус, тут без обмана. Но в поисках ваших участвовал, да. Андрэ, ваш двоюродный дядя, был не просто моим клиентом, но и другом, так что… Пришлось нам всем попотеть, пока на вас вышли. У Андрэ был знакомец в агентстве генеалогических исследований, вот только через них и нашли, да и то полтора года потребовалось… Я тоже помогал как мог. Так что, да, я видел ваше фото. Кстати, могу я поинтересоваться, откуда вы так хорошо говорите на французском?
Орсини незаметно поглядывал на своего пассажира. Ишь, сидит задумчивый, пальмы вдоль обочины разглядывает, не отвечает. Паулу и так знал, откуда взялся французский и даже знал, сколько раз и куда Александр был ранен, когда этот французский вынужденно изучал.
Похож на Андрэ, очень похож, никакой генетической экспертизы даже не требуется. Тот же странный, серо-синий оттенок глаз, спокойный изучающий взгляд. Экспертиза, положим, не нужна, но и всего нотариус этому русскому рассказывать не собирался. Сначала поглядим-оценим.
– Значит, не все обо мне знаете. А французский я еще в школе начал учить. Куда мы едем? – поинтересовался русский.
– А? А, я вас отвезу сразу в дом Андрэ. Надо же вам где-то остановиться. Хоть это и против всяких правил. По закону, надо бы выждать несколько месяцев, прежде чем вступить в права наследования, а мы завещателя только-только похоронили… – помрачнел Орсини. – Но Андрэ заранее оставил очень четкие указания на ваш счет в случае его внезапной смерти. Как чувствовал… Собственно, мы уже приехали.
Орсини нажал на кнопку брелока и белые створки ворот в невысокой каменной ограде плавно открылись. Машина подъехала к аккуратному маленькому дому из серо-зеленых, будто покрытых мохом, камней. Крыша из тонких пластин сланца искрилась на солнце.
Я выбрался из машины и медленно пошел вокруг дома по выложенной серыми неровными плитами дорожке. Горшки с яркой геранью у массивной входной двери, стриженый зеленый газон, за углом – турник и, надо же, небольшой прямоугольный бассейн, куда ветром уже нанесло листьев. На деревянном окаеме бассейна сидел большой черный кот, жмурился на солнце. Я ухватился за турник, пару раз подтянулся. После нескольких часов в тесном самолетном кресле все тело затекло.
– От чего умер дядя? – спросил я, спрыгнув на траву.
– Он утонул. Буря была сильная в тот день, полиция считает – его смыло волной с пирса. И зачем его туда понесло в такую погоду…
– Дядя был дряхлым старичком? – я глянул в бассейн: глубина от силы метра два.
– Ну что вы… Ему вот только зимой стукнуло шестьдесят, в отличной форме себя держал, хоть и пенсионер. В Легионе рано выходят на пенсию.
– Дядя служил в Иностранном легионе? И утонул? – я развернулся к Орсини. Случайно утонувший легионер это, считай, готовый оксюморон. Нотариус завздыхал, подергал галстук и отвел взгляд:
– Всякое бывает… Я могу запросить для вас полицейское заключение, если желаете, Александер. Вынужден вас сейчас оставить, у меня дела в конторе. Вы пока располагайтесь, вот ключи, в гараже его машина, документы в бардачке. Завтра зайдите ко мне в офис, я тут рядом, уладим формальности. А прямо сейчас – вот, – Орсини достал из кармана запечатанный конверт.
– Андрэ просил передать вам лично в руки.
#
Письмо с того света
Корсика 2013 год
Я потянул на себя тяжелую входную дверь: открылся просторный, наполненный светом зал с чистым плиточным полом. Большие французские окна выходили в сад, напротив камина с уложенными горкой поленьями, стояло широкое кожаное кресло. Я сел в него, разглядывая белый конверт. Как-то все слишком быстро происходит, не успеваю осмыслить. Что мне за дело до письма незнакомого мужика, хоть бы и дяди. Тем более – двоюродного дяди. Это вообще кто?
Я почесал затылок, соображая кто должен быть чей сын и отец, чтобы получился дядя. Дядя никак не вытанцовывался. Папа был один сын в семье и я один. Или Орсини все-таки ошибся? Я посмотрел письмо на просвет: внутри бумага и все. Может ну его? Пока я его не открыл, то считай, ни за что и не в ответе. Этакий конверт Шрёдингера. А то мало ли, чего уважаемый покойник завещал, семейную вендетту, к примеру. Я живо представил себя в черной шляпе и с кинжалом в зубах верхом на соплеменной лошади. Хотя домик ничего такой, всяко не “картон массив”. Пальмы-бассейн опять же. И дайвинг тут стопудово не хуже.
Я старательно напомнил себе о бесплатном сыре и последствиях его несанкционированного потребления. Не помогло. Тогда я сказал себе, что в Тае хорошо, спокойно, а временами даже и сытно. Да… Но до чего же скучно и бессмысленно! Все пять лет, что я там провел, после того как… с тех пор, как… А, да чего я мнусь перед самим собой! Раньше я жил, а эти пять лет спал и каждый день мечтал проснуться. Я одним движением разорвал конверт.
«Мой дорогой мальчик, – писал дядя по-русски. – Позволь мне называть тебя так, хоть мы ни разу и не виделись. И раз ты читаешь это письмо, то уже и не увидимся. Мое самое большое сожаление в жизни – что я не нашел тебя раньше. Прости меня за это. Орсини знает, что ты мой наследник и оформит на тебя дом и мой невеликий счет в банке.
Всего, что я должен тебе передать, я не могу доверить даже Орсини, хотя и знаю его много лет. Ты – последний в нашем роду и, наверняка, никогда не слышал о том, что у тебя есть родственники во Франции. Тому есть причины и ты о них узнаешь.
Я помню, что мой дед (а тебе он, значит, двоюродный прадед) рассказывал о семейной истории с пропажей документов, из-за чего наши фамилии и отличаются одной буквой. Пришлось отслеживать судьбу каждого поколения, начиная с твоего русского прадеда: пока по родственной цепочке добрались до тебя, прошло полтора года. Месяц назад ты нашелся в Таиланде и я собирался связаться с тобой, но прежде был обязан сделать то, что откладывал много лет. Всю жизнь я прослужил в Иностранном легионе, там, ты наверняка знаешь, жесткие правила и я не располагал собой. Но теперь служба окончена, я полностью свободен и рискну.
Повторюсь: если ты читаешь сейчас эти строки, значит, я ничего не успел найти. Но я верю, что успеешь и сможешь ты… Будь осторожен, последнее время я замечал, что за мной кто-то следит. Ничего конкретного, больше ощущений, чем фактов: почувствовал пристальный взгляд, уловил какое-то движение сзади, а когда повернулся, то там никого, или еще вот: несколько раз в один день увидел одного и того же человека на улице. Похоже на паранойю, да. Но у меня стопроцентное зрение и мне никогда ничего не кажется.
Однажды, вернувшись после двух дней отлучки, я заметил в доме следы обыска. Я старый одинокий педант и привык к идеальному армейскому порядку, а тут вижу – стул отодвинут от моего рабочего стола, ящики закрыты неплотно, книги в стеллаже переставлены не в том порядке. В тот же вечер я сел писать это письмо… Мой мальчик, я не могу полностью доверять бумаге. Но есть человек, который объяснит тебе все остальное и подскажет, что делать дальше.
Навести могилу деда, найди приходского старосту при церкви. Покажи ему это письмо.
Обнимаю тебя, будь счастлив и удачи тебе.