Цветы подо льдом
- -
- 100%
- +
Мощным вдохом он забрал от нее поцелуй вместе с ее теплом и ароматом, совершая танец вокруг ее языка. Это было вкуснее меда и жарче огня. Ее уплотнившиеся соски стояли кверху на взбухшей груди, а он продолжал ласкать, теребить и дразнить их.
Кэтриона чувствовала, как под пальцами горит его тело. Она испытывала наслаждение от его кожи. Плоть, толкавшаяся у нее за спиной, сделалась твердой, горячей и сильной, заявляя свои притязания, а он все продолжал мучить ее. Тогда Кэтриона быстро просунула руку между их телами и нащупала то, что составляло его мужскую сущность. Гладкая и очень горячая, она забилась у нее в ладони, испуская мощный поток невидимого излучения.
Рука ее скользнула ниже, исследуя это чудо, выясняя, как оно устроено, ощупывая непривычную весомость и округлость. Обжигающая пружина запрыгала от ее прикосновений, огонь, разгоревшийся между ног, уже полыхал вовсю, жадно облизывая кожу. Доминик быстро опустил руки ей на живот, а она повернулась в его руках.
Он осторожно уложил ее под поваленным бурей дубом. Там пахло грибами и мхом. Здоровый дух земли. Почва под прикрытием вывороченной глыбы была сухой и рыхлой. Его сброшенная рубашка сделала ложе еще мягче. Клочок неба исчез, когда Доминик прикрыл его своим телом. В кромешной тьме его запах, чистый и пронизывающе мужской, смешался с запахом спутанных корней. Она хотела, чтобы он взял ее не наспех, а с наслаждением, как страстный любовник. У нее даже защипало глаза от подступивших слез.
Доминик опустился на колени. Держа обеими руками ее голову, бережно, как в колыбели, он с минуту заглядывал ей в лицо. Она знала, он не может видеть его выражения и не может прочесть ее мысли. Протянув руку вверх, она тронула пальцами его плечо и пробежала ладонью по его теплой твердой груди. Это было ее решение. Она говорила ему, что больше не может сопротивляться и выпускает себя на свободу.
Доминик расположился около нее на боку, вытянувшись во весь рост. Кэтриона лежала, открытая для него, ощущая его целиком, вместе с прижимающейся к ней его твердью. Руки его пришли в движение, и рот принялся разжигать ее своими ласками. Она слегка напряглась, но он коснулся ее и медленно выдул воздух ей в волосы.
– Кэтриона, – прошептал он. – Вы уверены?
Слово слетело с языка так быстро, будто не она, а кто-то еще сказал за нее:
– Да, уверена.
Доминик губами, как перышком, провел по ее лицу. Это было необыкновенно. Она застонала, когда его язык проследовал дальше, от плеча к шее, а затем вдруг с силой присосался к ямочке. Оттуда, как из пробоины, вырвался поток огня. Она судорожно вздохнула и непроизвольно впилась ногтями в его руку. Тогда он поцеловал ее пониже уха, так обжигающе, что ей показалось, будто она вот-вот расплавится.
Руки Доминика блуждали поверх ее груди, оставляя после себя тянущийся шлейф удовольствия. Потом он двинулся вниз, к ее самому интимному месту с завитками волос. Когда он раздвинул их, огонь коснулся ее тайной сердцевины.
Изумление вспыхнуло и расплавилось в жарком пекле, а он, зарывшись в завитки лицом, отдавал то пламя, что раньше вдохнул ей в кровь, одной-единственной точке. Эта точка ныла, окутавшись влагой, готовой смягчить вторжение. Если бы он только проник вглубь – тело сразу почувствовало бы себя раскрепощенным! Она вымаливала сейчас то, чем судьба обделила ее, оставив в двадцать пять лет одну, заплутавшую в потемках. В отчаянии она открылась целиком, подняв и раздвинув ноги, давая дорогу, приглашая.
Неколебимая твердь прикоснулась кончиком к ее разгоряченной плоти. Она обнажилась перед ним еще больше, готовая принять его с лаской. Пламя вызвало дрожь в глубине ее лона. Округлый гладкий кончик потерся о самую сокровенную его часть и через секунду вошел, но лишь чуть-чуть. Внутри все расплавилось, и необыкновенное ощущение мучительной волной прокатилось по телу, обещая райское наслаждение. Не понимая, что она делает, Кэтриона вонзила ногти в его ягодицы. Доминик с силой погрузился в нее, пока не оказался целиком в ее плоти. Чуть не теряя сознание от боли, Кэтриона вскрикнула.
Черное безмолвие поглотило ее голос. Она прикусила губу, но горячие слезы застилали ей глаза.
Доминик не двигался. Он оставался в таком положении, пока обжигавшая ее боль не притупилась, а испуг, вызванный их соитием, не прошел. Кэтриона нащупала колонны его рук – только сейчас она осознала, что еще минуту назад плотно прижималась к нему, вцепившись в него ногтями. Она отвернула голову в сторону и уронила руки, позволяя ему уйти.
Он отстранился медленно и осторожно, будто боясь повредить тонкий шифон, затем перекатился на бок и оставил ее одну на пепелище страсти.
Кэтриона поднялась, зная, что на них обоих должна быть кровь. Он сидел у края их пещеры под навесом из корней, подтянув колени, положив голову на руки.
– Мне очень жаль... – сказала она.
– Тьфу, ты дьявол! – Доминик растерянно провел рукой по волосам. – Вот недоразумение...
– Вы тут ни при чем. Я хотела вас. Просто я не ожидала, что будет так больно.
– О небо! – Он запрокинул голову, глядя на звезды. – Вы, оказывается... – Он сделал глубокий вдох. – Боже мой, вы были девственницей! Дайте мне немного прийти в себя.
Он протянул руку за своей рубашкой и, надев ее, направился куда-то в ночь. Свет от поднимающейся луны падал на белую материю и его бледные волосы, делая их похожими на сияющие рыцарские доспехи.
– Завтрашним грехом будет похоть, – тихо сказала Кэтриона.
– Сегодняшним. Грехопадение произошло после полуночи. Впрочем, какое это имеет значение! О Боже, если б я знал... – Он повернулся к ней: – Разумеется, я женюсь на вас.
Кэтриона вновь ощутила легкие укусы холода. Прежде чем вылезти из пещерки и подать голос, она схватила свои сухие юбки и надела их. В горле у нее слегка саднило.
– Я не пойду за вас, – просто сказала она.
– О проклятие! Я полагал... – Доминик подобрал свой пиджак и обернул вокруг ее плеч бездумным рыцарским жестом. – Мы поженимся, как только доберемся до Шотландии.
– Зачем? Сообразуясь с вашими представлениями о галантности? Этого не нужно. Я хотела потерять невинность, так как не видела от нее никакого проку.
– Не говорите глупостей! – Доминик нахмурился.
– Вы не стали бы брать меня, если б знали? Но почему? Разве я не властна сама выбирать время, когда отдать свое тело мужчине?
Он натянул на себя мокрые брюки.
– Это слишком долгий разговор, чтобы начинать его сейчас. И без того слишком много потерь и поражений. Того и гляди, задохнешься под всем этим грузом.
– О чем вы говорите? Вы победили.
– Победил? Боже милостивый! В чем же моя победа? В том, что я ничего не понял? Я был уверен, что у вас есть опыт в подобных вещах. – Он засмеялся, и в звуке его голоса ей послышалась горечь. – Я думал, Эндрю ваш сын – ведь Генриетта никак не могла быть его матерью. Я не нашел никакой другой причины, которая заставила бы вас приносить такие жертвы ради этого мальчика. А еще я думал, что Калем Макноррин был вашим любовником.
– О Дева Мария!
– Может, потому я и хотел разделить с вами удовольствие, – сказал Доминик, свирепо заталкивая ноги в ботинки, – ради Калема. Я воспринимал ваше горе как мое собственное: мне показалось, что вы скорбите о нем так же сильно, как и я в свое время. И что же? Вы использовали меня для своего удобства, как орудие, дабы избавиться от тяготившей вас девственности.
– А почему бы и нет? – Глаза Кэтрионы сверкнули. – Помните нашу первую встречу? Вы были счастливы видеть во мне объект вашего покровительства – это способ, который вы использовали с великим множеством женщин.
– Нет, – сказал Доминик. – Это способ, которым они использовали меня. Ради Бога, прошу вас, не надо ничего говорить. Давайте подождем с этим. Мы с вами заблудились в Шервуде. Сейчас глубокая ночь, и кто-то в темноте хочет лишить нас жизни. Первым делом я должен доставить вас в безопасное место.
– Вам было противно прикасаться ко мне? – неожиданно спросила она.
От внезапно набежавшей улыбки на щеке Доминика появилась ямочка.
– О нет, до того момента, пока я не нарушил вашу проклятую непорочность. Обувайтесь.
Других слов ей не потребовалось.
– Куда мы идем? – спросила она, наклоняясь, чтобы надеть туфли.
– Куда и прежде – к моему другу.
Кэтриона выпрямилась.
– Это очень далеко?
– Не думаю. Вы сможете идти?
– Конечно.
– Тогда вперед! Надеюсь, эти негодяи не собираются караулить нас до утра. Впрочем, постойте... Есть одна вещь, о которой я не могу не спросить прямо сейчас. Кем, черт побери, был для вас Калем Макноррин?
Кэтриона обратила глаза поверх темного озера на спящие деревья, потом на небо, к звезде, которой она дала его имя.
– Калем был моим братом.
Глава 7
Кэтриона не жаловалась; в северных краях людям не привыкать к пешим переходам. Доминик углублялся все дальше на север, периодически сверяясь с небом, отыскивая в россыпи звезд ту, что указывала путь к их конечной цели – Шотландии. Когда Кэтриона призналась, что Калем Макноррин был ее братом, он ничего не сказал – просто взял ее за руку и повел.
Наконец они выбрались на дорогу, и хотя она уводила к западу, Доминик ступил на нее без колебаний. В одной руке он сжимал ладонь Кэтрионы, в другой нес ее промокшее платье. Она шла в своих порванных юбках и его пиджаке, бодрясь, не обращая внимания на боль между ног и необычную пустоту в сердце.
С опушки леса открывался вид на холмистые поля, которые прерывались темными подлесками и песчаными намывами, казавшимися под луной то светлыми, как слоновая кость, то почти черными. Дорога разветвлялась на несколько троп, сбегавших по краю одной из рощиц; за ней был виден волнистый луг, а еще дальше – берег небольшого озера. По правую руку расположились разросшиеся сады, за которыми находилось нечто, выступавшее над горизонтом.
Тропинка повернула к накатанной дороге. По ней они подошли совсем близко к сонной громаде из камня и двинулись вдоль высокой стены, накрывшей их своей тенью. Они обогнули большой блок надворных построек, и неожиданно перед ними возник фасад здания, испещренный причудливыми тенями.
Кэтриона остановилась как вкопанная, и Доминику тоже пришлось задержаться.
Это был старинный скандинавский замок. Готические башни с белыми шпилями, казалось, доставали до звездной россыпи Млечного Пути; ниже зияли чернотой три огромных церковных окна, а гигантскую центральную арку украшала ажурная кайма из камня с торчащими краями. Правее, отступя от церковного здания, вдоль всей остальной части фасада шли эркеры с причудливыми аркадами и мелкими архитектурными украшениями; на стыке с небом вырисовывался фестончатый узор стены. Позади скрывалось еще множество строений, крыш и дымовых труб.
– Средневековые руины, – проговорила наконец Кэтриона. – Разрушенное аббатство.
– Ньюстедское аббатство, прибежище грешных лордов, – подтвердил Доминик. – Пойдемте.
Они проследовали наверх, и Доминик постучал в дверь. Ожидание длилось долго, но наконец послышался чей-то недовольный, голос:
– Кто там?
– Доминик Уиндхэм, мистер Мюррей. Со мной леди, и у нас несчастье.
– О Господи!
Звякнул засов, дверь отворилась. Из прихожей вырвался поток света. Затем показался дородный, благообразный человек с седеющими волосами, в высоко поднятой руке он держал лампу. На нем был темный сюртук и бледно-желтый жилет – костюм дворецкого, надетый, несомненно, в спешке.
– Боже милостивый! Майор Уиндхэм! Но его светлости нет дома, сэр. – Мужчина деликатно оставил без комментариев их плачевный вид.
– Да, Мюррей, я знаю. Мы можем войти?
Дворецкий пропустил их в дверь и провел в огромный средневековый холл с высокими сводчатыми потолками. Мерцающий свет лампы высветил облупившуюся штукатурку и голые стены. Мебель здесь вообще отсутствовала.
– У меня нет приготовленных помещений, сэр, – несколько смущенно сказал Мюррей.
– Тогда, может, мы воспользуемся личными апартаментами его светлости? – спросил Доминик. – Нам хватит одной комнаты.
Мюррей открыл дверь в дальнем конце холла.
– Сейчас я растоплю для вас камин и принесу что-нибудь перекусить.
Доминик жестом остановил его.
– Мы не хотим ни пить, ни есть. Сон – наша единственная потребность. Показывайте скорее, где тут у вас кровать.
Кэтриона вошла в комнату. Контраст с полуразрушенным холлом, через который они только что прошли, был разительный. Пока она, остановившись, оглядывала небольшую столовую, мистер Мюррей исчез через другой выход.
– Ничего не понимаю, – сказала она. – Чье это жилище?
Доминик сел в кресло. Брюки, высохшие на нем во время ходьбы, натянулись на бедрах и собрались в складки на сгибах.
– Так уж случилось, что мы попали к шотландцу. Это убежище Джорджа Гордона, лорда Байрона. Еще один мужчина, чья жена не сумела сохранить верность своему мужу.
Кэтриона с любопытством рассматривала причудливую резьбу каминной полки, выпуклый герб и картины вокруг него – с них смотрели вниз, на камин, три головы в шляпах шестнадцатого века. Она невольно отметила, что краска на портретах давно полопалась.
– Дом лорда Байрона, поэта?
– Да. Сейчас лорд в Европе, но я уверен, он будет счастлив предоставить нам свое убежище. Очень великодушный человек.
Кэтриона чувствовала себя неловко и слегка растерянно. Слухи о недостойном обращении Байрона с женой, равно как и развязка скандальной истории, дошли даже до северных краев.
– Мы отправимся в его спальню на голодный желудок?
Доминик лениво разглядывал свои ботинки.
– Мы и без того создали достаточно неудобств Джо Мюррею. Он, вероятно, сладко спал, а мы вытащили его из постели. Ну где он сейчас будет добывать нам еду – вы же видите, большая часть этого замка необитаема.
На это Кэтриона ничего не сказала, хотя очень стосковалась по горячей пище.
В дверь тихонько постучали, и Джо Мюррей, заглянув в комнату, сказал:
– В спальне все готово, сэр.
Кэтриона и Доминик молча последовали за дворецким, который повел их по галереям и коридорам к винтовой лестнице, спрятанной в древних стенах.
Спальня оказалась небольшой, но уютной; самым выдающимся предметом в ней была кровать с пологом в форме домика и со столбиками, увенчанными баронскими коронами. Расстояние от нижнего края кровати до пола составляло несколько футов, поэтому рядом на коврике стояла лесенка. Цвет и узоры на коврике были подобраны в соответствии со стилем и тоном общего убранства; в сравнении с нижним этажом, где помещения хранили печать средневековья, спальня выглядела на редкость современно, а у кровати висели дорогие гардины из вощеного ситца с изображением золотисто-зеленых китайских пагод.
– Слава Богу, кровать. – Доминик закрыл за собой дверь. – Сейчас мы будем спать как младенцы. Я даже не стану вас трогать.
– Вы даже не спрашиваете, как я... Вы сердитесь? – Кэтриона замолчала и опустила глаза.
Доминик усмехнулся:
– Гнев – завтрашний грех, а сегодняшний уже прощен. Поэтому давайте используем остаток ночи для сна.
– Значит, вы сердитесь, – сказала она. Доминик покачал головой:
– Нападение, убийство, опрокинувшаяся карета – не слишком ли много для одного дня? Все последствия мы обсудим завтра, а пока снимите, ради Бога, этот несчастный пиджак и отправляйтесь в постель. Здесь вам ничто не угрожает. Сейчас мы согреемся и уснем; все остальное не имеет значения, по крайней мере до утра.
Кэтриона посмотрела в окно: где-то в лесу, вероятно, за ними по-прежнему охотятся. Ее бросило в дрожь.
– Успокойтесь, все будет хорошо.
Доминик подошел к ней, посадил на кровать и снял с ее ног туфли, потом осторожно стащил с нее нижние юбки, отвернул покрывала и, уложив Кэтриону в постель, молча задул свечи, а затем разделся сам, скользнул между простынями и лег рядом.
Так же молча он притянул ее к себе и держал в объятиях, пока она не уснула.
Ее дыхание мягко касалось его плеча. Она была голая, теплая, бесконечно желанная, и плоть его достигла крайнего возбуждения. Жгучие ощущения не давали ему заснуть.
Доминик всматривался в темноту ночи и ругал себя последними словами. Ребенок в Эдинбурге не принадлежал Кэтрионе, а Калем Макноррин оказался ее братом. Она была девственницей. Сплошные ошибки. В результате он обольстил сестру человека, которого любил, и лишил ее целомудрия. Правда, ей казалось, что она сама этого хочет, но он-то знал, что такое соблазнить женщину, и сделал это безжалостно, как и обещал в первый же день, когда они встретились.
Кэтриона тихо застонала и заворочалась в постели: он убрал руки, чтобы позволить ей уйти, но она изогнула гибкую спину и пристроилась у него на бедре, как в гнездышке. Он решительно отвернулся, сердито кляня себя за безалаберность. Нет, каково? Иметь возможность обладать и бездействовать – худшего наказания и быть не могло. Проявленное им благородство сейчас прямо сказывалось на его самочувствии и не устраивало его ни в малейшей степени. Но и это еще не все. Она была девственницей, и, безусловно, он должен жениться на ней. Вопрос заключался в том, нужен ли ей такой супруг, за которым охотятся старые враги, грозя смертью?
Чтобы отвлечься от требований плоти, он принялся размышлять о Джерроу Флетчере. Черт бы его побрал! Зачем он собирался перехватить их в Шервуде? И какая ему надобность убивать их?
Он проснулся от птичьего пения, когда Кэтриона еще спала. Ее растрепанные волосы разметались по подушке, а верхняя губа, словно отогнутый лепесток, вызывала безумное желание поцеловать ее. Доминик почувствовал соблазн, но не поддался ему – вместо этого он быстро встал и зашагал в туалетную комнату, где Джо Мюррей уже разложил все необходимые принадлежности.
С мрачной ухмылкой он влез в халат и, взяв полотенца, пробежал по лабиринту лестниц и коридоров к старинным аркадам. За молельней располагался высокий сводчатый проход, который хозяин замка переоборудовал под бассейн. Доминик сбросил халат и нырнул в ледяную воду.
Через час, искупавшись, побрившись и облачившись в свой выстиранный и отутюженный костюм, Доминик пошел за Кэтрионой. Он застал ее в небольшой столовой: на ней было темное платье, тоже выглаженное; чисто вымытые волосы заплетены в аккуратные косы. Неутомимый Мюррей позаботился обо всем, в том числе и о завтраке – их ждал накрытый стол с обилием пищи.
Доминик сел, положил себе хлеб, мясо, яйца, не забывая исподтишка наблюдать за Кэтрионой, которая намазывала мармелад на ломтик обжаренного хлеба. «Вы меня обесчестили», – казалось, говорили ее опущенные глаза.
– Мы поженимся, – быстро проговорил Доминик.
– Потому что я оказалась девственницей? Но моя девственность – это моя собственность, и я сама решила расстаться с ней.
– Большинство женщин рассматривают свое целомудрие как бесценный дар...
– В самом деле? Интересно, что бы вы сказали, если бы ваша первая женщина настаивала на браке только потому, что отняла у вас невинность? Пока вы думали, что у меня до вас были мужчины, вы вели себя иначе – тогда вы не хотели жениться, зато теперь упиваетесь своим благородством. Я не нуждаюсь в ваших сожалениях и презираю вашу трогательную заботу!
– Послушайте, почему вы упорно пытаетесь представить меня каким-то монстром? – Доминик не чувствовал вкуса пищи, она казалась ему отвратительной, как глина. – Могу же я в конце концов испытывать хоть чуточку угрызения совести! Я был безжалостен к вам, причинил вам боль, и мне это вовсе не безразлично.
– Я не знала, что будет так больно. – Кэтриона отложила нож. – Могли бы быть и поосторожнее.
При этих словах Доминик едва не подавился и вдруг от души расхохотался.
– Вы правда так считаете?
Кэтриона посмотрела куда-то мимо него. Утренний свет падал на ее резкие скулы и бледную кожу, на которой поразительным контрастом сияли синие глаза.
– Дважды в жизни мне встречались мужчины, близкие моему сердцу. Первый раз, когда мне было семнадцать, и потом в двадцать один. Но я не могу их сравнивать с вами. – Теперь она смотрела прямо на Доминика. – Я могла бы выйти замуж за того или другого, но между нами ничего не было. Мне не приходилось трогать их, как я трогала вас прошлой ночью.
– Конечно, нет. Ведь они не были распутниками.
– Они были благородны, и оба оставили меня умирать девственницей.
– Вот как? Что же с ними произошло?
– Вимейро и Сьюдад-Родриго – эти названия говорят вам о чем-нибудь?
Две битвы, восьмого и двенадцатого годов. Доминик поднялся и подошел к окну.
– Значит, ваши мужчины были солдатами, – сказал он. – Шотландские горцы, оба погибли на Пиренеях.
Итак, она могла выйти замуж, если бы один из них вернулся живым, но, обнаружив их имена в списках убитых, осталась одна.
– Мне очень жаль! – Теперь его голос звучал серьезно.
– Это так грустно. – Кэтриона вздохнула. – Но я не поэтому отказываю вам. Не хочу принадлежать ни одному мужчине, особенно титулованному англичанину наподобие вас, с вашей страстью к моде, комфорту, развлечениям. Вы привыкли жить в ночи, как вампир, питаясь кровью других. Какое будущее нас ожидает?
– Не знаю.
Доминик задумался. Она считала, что ей грозит смерть, и потому решила расстаться с девственностью. Холодно, без страсти, заранее обдумав свой поступок.
– Я вас разгадал! С того самого дня, как мы встретились, с тех пор, как вы втянули меня в эти нелепые планы, вы все время мне лжете! Я начинаю сомневаться, действительно ли Калем Макноррин был вашим братом. Черт возьми, кто вы на самом деле?
Кэтриона встала, выпрямила спину и подняла подбородок.
– Меня зовут Кэтриона. Мои отец и мать носили фамилию Макноррин. Я выросла у дяди в Дуначене, в Глен-Рейлэке, что означает «Долина звезд». В том замке есть такие же кресла, как здесь, серебро, ковры. А вы, наверное, думали, что у нас там захолустье и мы живем в бараках да хибарах, ничего не читаем и ничего не знаем?
– Вовсе нет. С чего вы это взяли? Калем был очень образованным и культурным человеком. У него в мизинце было ума больше, чем у многих наших офицеров в голове. Он доверял мне, и поэтому я знаю про Глен-Рейлэк. То, что я содеял прошлой ночью, есть откровенное попрание его чести. Если бы Калем был жив, без сомнения, он заколол бы меня.
– Точно, заколол бы, – охотно согласилась Кэтриона. – Да я и сама могла бы это сделать. Когда мы были детьми, Калем учил меня всему, чему учили его. Двуручный меч был слишком тяжел, зато кинжал и пистолет я освоила очень неплохо.
– Я уже заметил. Один из нападавших вчера испытал это на себе. Кэтриона, надеюсь, теперь вы расскажете мне все?
– Не здесь, не в этих стенах. Идемте на воздух.
Они покинули столовую и прошли по коридору в монастырский парк. Лучи утреннего солнца ярко освещали восточную стену аббатства, перед которой располагался огороженный английский сад, вернее, то, что от него осталось. Доминик следил, как она шла, отмечая мягкие линии ее плеч и выступающие округлости груди. Воспоминания о ее сладостной наготе жгли ему ладони, растекались медом по языку и возбуждали безумное желание.
Давно не кошеные лужайки полого спускались к большому четырехугольному пруду; за ним тянулись молодые лесопосадки, на фоне которых выделялись две белые статуи.
Не доходя до них, Кэтриона остановилась перед большим монументом, возвышающимся над садом.
– «Здесь покоятся останки того, – начала она читать вслух, – кто обладал красотой без тщеславия, силой без дерзости, мужеством без жестокости и всеми мужскими добродетелями без пороков. Сие восхваление не есть бессмысленная лесть, начертанная на скрижалях, а лишь дань памяти Боцману – псу, родившемуся в Ньюфаундленде в мае 1803 года и умершему в Ньюстеде 18 ноября 1808 года».
– В доме висит его портрет, – охотно пояснил Доминик. – Отличный был пес. Байрон хочет, чтобы, когда придет время, его тоже похоронили здесь, вместе с ним.
Кэтриона, загораживая глаза от солнца, смотрела на посвящение.
– Тщеславие, дерзость, жестокость? Ваш друг лорд Байрон не очень-то чтит собственный род.
– Так же, как и вы...
Она резко повернулась к нему и вдруг густо покраснела. В глазах у нее появился яркий блеск.
– Неправда. Люди в Глен-Рейлэке скоро узнают нечто о собственном роде, и это немаловажно, так как их жизнь всецело зависит от властителя. Он один правит целой долиной и распоряжается всем, что там есть: землей, арендой, фермами, каждой хибарой. Хотя клан поселился там еще до появления Адама, судьба каждой семьи находится в руках помещика.
– Я полагал, что это ваш дядя.
– Он умер. Теперь наследником считается Томас, сын его младшего брата, моего второго дяди. И тот дядя тоже умер, еще раньше – упал с лошади и разбился. Томас пока находится на попечении своей матери, рыжей англичанки по имени Мэри, но их будущее зависит от ее отца. Герцог Ратли контролирует все земельные владения и наследство.