- -
- 100%
- +
Глава 1
Первое, что я увидел – белый, в трещинах потолок. Увидел, и тут же зажмурился, смотреть на него было больно. И вообще, голова болела адски, до дрожи и скрежета зубовного, до слёз. Я попытался пошевелить ею, но не преуспел в этом от слова совсем, такое ощущение, что она теперь весит не меньше центнера. Это неосторожное усилие стоило мне дорого – в затылке как будто взорвалось что-то острое и горячее. К подобным испытаниям я определенно готов не был и заорал, что есть силы. Вернее, подумал, что заорал, по факту изданный мною звук был чем-то средним между стоном и хрипом. После этой дьявольской вспышки боли сознание заволокло туманом. Сейчас отрублюсь, подумал я. Отрубаться почему-то не хотелось.
– Захарыч, слышь! Захарыч! – услышал я откуда-то из глубины тумана энергичный и удивленный мужской голос. – Да Захарыч же!
– Чего? – раздалось в ответ недовольное.
– Да кажись новенький простонал чего-то! Надо сестру позвать.
– Приснилось тебе, – буркнул Захарыч, который явно не был настроен совершать лишние телодвижения для того, чтобы помочь ближнему. Экая скотина, подумал я. И снова застонал, пытаясь вложить в этот стон всё негодование в адрес невидимого мне Захарыча. Видел я всё ещё только один лишь потолок, да и то не очень резко, будто туманом его заволокло.
– Кажись, действительно стонет, – с явным интересом в голосе сказал третий участник обсуждения.
– А я чего говорю! – обрадовался первый. – Слышь, Захарыч! Вот и Александр Иванович говорит – стонет! Бери ноги в руки и дуй в ординаторскую!
Кажется, коллективное обращение возымело действие. Послышался скрип пружин, негромкое ворчание Захарыча, который сетовал, что нет ему, больному человеку, покоя даже в сончас, что сведут его в могилу, ироды, не больница, а кабак какой-то и все гоняют его, Захарыча, нашли молодого, черти… Ворчание сопровождалось шарканьем и вскоре затихло. Очевидно, что Захарыч ушёл. Про себя я порадовался – во-первых, тому, что очень хорошо всё слышу и понимаю, а во-вторых, помощи, которая сейчас уже подойдёт. Единственное, чего я не смог сообразить – как я попал в это место с белым потолком. Как только я пытался чего-то вспомнить, головная боль начинала нарастать, словно блокируя доступ к воспоминаниям. Потом вспомню, решил я. Главное – сейчас здесь не склеить ласты, дождаться квалифицированной медицинской помощи. Придёт человек в белом халате, избавит меня от головной боли и расскажет обо всём, что со мною произошло. Я в больнице, а значит – в безопасности. Голоса вокруг меня переговаривались, но я не особо прислушивался – разглядывал трещины на потолке (ремонта здесь определенно не было давненько) и пытался не отрубиться. Последнее давалось не без труда – мой несчастный организм, кажется, был совсем не против отключить все системы и лечь на дно. Однако я дождался.
– Та-а-ак! – по-хозяйски произнёс басок откуда-то из тумана. – Стонем, значит? В сознание пришёл? Эт хорошо!
В моей несчастной голове почему-то всплыл старинный анекдот о больном, который перед смертью потел. Только было почему-то не смешно. Я попытался поддержать диалог и снова ни черта не преуспел. Мой очередной жалобный полухрип-полустон врачом был проигнорирван, он, кажется, измерял мне давление.
Мне, конечно, хотелось рассказать о многом. О том, что у меня дьявольски болит башка. О том, что пить хочется до безумия. О том, что я не помню – как сюда попал. И вообще… На этом интересном месте белый потолок посерел и расплылся. Я почувствовал, что сейчас отъеду.
– Сию минуту кольнём, как раз шприцы только прокипятили! – Это было последнее, что я услышал в тот день. Теряя сознание, я успел слегка удивиться тому, что шприцы, оказывается, прокипятили. Хотя, может здесь так и нужно…
Когда я пришёл в себя во второй раз, голова уже не болела. Я открыл глаза. Белый потолок. Но без трещин – хороший потолок, штукатурили недавно и на совесть. Значит, подумал я, есть два варианта. Либо они штукатурили пока я валялся в отключке. Что было бы странно. Или второй вариант – меня перевели в другую палату. Что скорее всего и произошло. Решив эту непростую интеллектуальную задачу, я обрадовался. Голова работает! И не болит. Только пить хочется дико – горло и язык совершенно пересохли, и слабость такая, что головой пошевелить невозможно. Ну и ладно. Не получается пошевелить головой – буду шевелить мозгами. Вспоминать. Значит, что…
Звать меня Антон Ерофеев.
Мне тридцать четыре года.
Работаю я сисадмином в строительной фирме.
Директор – Степан Степаныч.
(В этом месте голова заболела, похоже, что воспоминание о работе на пользу моему организму не шло.)
Живу я с мамой на Тракторном.
Дом шестнадцать, квартира тридцать два.
Отец ушёл из семьи в незапамятные времена.
Столица России – Москва. Город-герой.
Семью восемь – пятьдесят шесть.
Корень квадратный из ноля – ноль.
Волга впадает в Каспийское море.
Вконтакте у меня сто двенадцать друзей.
И трое на Одноклассниках.
Семьи нет.
Очень неплохо, похвалил я себя мысленно. Захотелось срочно позвать кого-то, чтобы поделиться открывшимися воспоминаниями. Я повернул голову на левый бок, стараясь делать это как можно аккуратнее. Стенка! Обои в пошловатый цветочек. Я чертыхнулся и принял исходное положение, передохнул немного, а затем повернул голову направо.
Тумбочка.
Окно, деревянное, с открытой форточкой.
На подоконнике цветы в горшках.
Какой-то плакатик или календарь на стене.
Койка. На ней человек в полосатой пижаме. Мужчина, лет сорок-сорок пять, с усами и пышной шевелюрой. Человек читает книгу. Нужно позвать его!
– Послушайте! Где я вообще и как сюда попал? – Мне хотелось, чтобы голос звучал уверенно и твердо, но по факту голос дрожал и срывался. Однако человек в пижаме меня услышал и встрепенулся.
– Проснулся! – радостно заявил он. – А мне сказали, чтобы как проснешься – я сразу докторов звал! Пойду, позову!
Так, подумал я. Сейчас они меня опять уколют какой-то дрянью, и я опять отрублюсь. И всё повторится сначала. Так дело не пойдёт. Нужно с кем-то пообщаться. Тем более, что разговаривать я могу. Мне хотя бы узнать – что со мной произошло и почему я здесь. На большее пока не претендую.
Вернулся мой сосед в полосатой пижаме в компании медика – шумного усатого мужчины.
– Ого-го! – радостно вскричал медик, увидев меня. – Проснулись наконец-то, молодой человек! А я говорил вашей матушке, что ничего страшного! Сознание-с! Дело тонкое! Нужно ему выключиться – оно и выключилось на время. А теперь вот включилось! И не нужно профессоров-знаменитостей беспокоить, у нас здесь прекрасная клиника, лучшая в городе. И всё в порядке, нормалёк! Голова-то болит?
– Почти не болит, – сказал я правду. – Пить только хочется.
– И попьешь, и покушаешь! – пообещал доктор. – Тебе сейчас сил набираться нужно. Как сюда попал – помнишь?
– Не помню, – сказал я с сожалением. – Но было бы интересно узнать.
– Бывает-бывает. Под машину вы, молодой человек, угодили! Автомобиль «Москвич». Стукнул он вас порядочно, но не сломал ничего, все кости целы, повезло. И отрубились вы сразу после удара. Водитель перепугался до полусмерти, думал, что вы, молодой человек, того… Переобулись! Вызвал «неотложку», она вас в дежурную больницу и привезла. А уж потом, когда ваши родители (а особенно – матушка ваша!) переполох подняли, так вас сюда перевезли – на «Льва Толстого». А вы, молодой человек, то в себя приходите, то снова в отключку. Но теперь, похоже, что вы в себя пришли окончательно. Спать не хочется?
– Нет, – сказал я.
– А мы вас тут исследовали всяко. И рентген, и анализы… Всё целенькое-новехонькое, никаких гематом, ни переломов, боже сохрани! Я вашей матушке толкую – молодой здоровый парень, ничего с ним не случится, не нужно беспокоиться! Валерьянкой отпаивали, – врач вздохнул.
Что-то было в этом всём странное. И не просто странное, а жутковатое. Что-то… неправильное, как-то не так рассказывал врач, не так, как полагается… И не только врач с его рассказом – вообще всё неправильное, не такое… Очень странно.
– Мне бы позвонить… – сказал я, удивляясь тому, как странно звучит мой голос (вернее – не мой голос, совсем не мой! Впрочем, может быть это травма виновата, черепно-мозговая, не шутка в деле!)
– Никак невозможно! – сочувственно отозвался врач. – Телефон у нас в ординаторской, а вставать вам строго-настрого запрещается. Мы позвоним вашим родителям, не беспокойтесь! Кстати, если по нужде пожелаете, то сестра принесёт судно, а самому вставать – ни-ни! – врач шутливо погрозил пальцем. – Полный покой, молодой человек!
Что за хрень? Телефон в ординаторской?! А мобильник мой где, спрашивается?
«Лаванда-а! Горная лаванда-а-а! Наших встреч с тобой синие цветы-ы», – доносилось из стоящего на тумбочке приемника.
– Телефон мой, – сказал я, – разве его не нашли, когда меня машина сбила?..
– Телефон? – удивился врач. – Вы молодой человек, с телефонным аппаратом шли куда-то? Странно! Матушка ваша ничего не говорила.
– Мобильник, – уточнил я. Зря уточнил.
– Импортный, наверное? – заинтересовался врач. – Не слыхал о такой фирме. «Мобильник»!
«Лето нам тепло дарило. Чайка над волной парила, только нам луна светила, нам двоим на земле», – пела из старинного радиоприемника певица… как её? Да София Ротару же!
– София Ротару, – сказал я ни к кому не обращаясь.
– Совершенно верно, молодой человек! – подтвердил врач. – Заболтались мы с вами совсем! А между тем, вам показан полный покой. Сейчас я пришлю сестрицу, она всё сделает!
Я хотел ещё раз спросить о телефоне, но не решился. Какой-то он странный, этот врач… Лучше не приставать к нему с лишними вопросами.
Пришла медсестра. Принесла судно, градусник и прибор для измерения давления. Я попросил воды, но медсестра категорически заявила, что нужно потерпеть, ибо я будущий солдат. И спросила – собираюсь ли я после школы сразу в армию, или же поступлю в вуз, а затем уже – в армию. Я очень возмутился и еле сдержался, чтобы возмущение не высказать! Она издевается, эта тетка! Какая школа?! Какая армия?!! У кого из нас здесь черепно-мозговая травма, спрашивается?!
Однако же, я сдержался. Мне, как тому капитану Смоллету из мультика «Остров сокровищ», не нравилась эта больница, эта палата, эти врачи… вообще ничего не нравилось!
Нужно признать, что своё дело медсестра делала довольно ловко. Давление у меня оказалось чуть ниже нормы (но ничего страшного, по словам медсестры), температура – в норме, судном я воспользовался по назначению, переборов естественный стыд. В конце концов я получил полкружечки воды и тарелку куриного бульона. Воду я выпил с наслаждением. Хорошо, но мало! Попросил ещё, но сестра сослалась на распоряжение врача – нельзя мне с такой травмой много пить на первых порах и вообще – я будущий солдат (дался ей этот будущий солдат, черт побери!)
Подкрепивши слабые свои силы, я почувствовал себя определенно лучше. Теперь я уже мог не только с хрипом и стоном выдавливать из себя отдельные слова и не слишком членораздельные фразы. Теперь я уже почти нормально разговаривал. Так, например, я поинтересовался у сестры, пустят ли ко мне посетителей. И сестра сказала, что пустят обязательно, сразу после обхода. Отлично. Меня это устраивало.
А потом я попросил у медсестры зеркало. Почему-то захотелось посмотреть, как я выгляжу. Она фыркнула – ну и больные пошли, то вот лежал и помирал, а теперь прихорашиваться собрался. Но принесла всё же, простенькое круглое зеркальце – любуйся, больной!
В общем… зеркало я выронил. Хорошо, что хоть не разбил – примета, всё же. Но удержать не смог, потому что… Я увидел, как в зеркале отражается не моё лицо. На меня смотрел бледный и перепуганный паренек, лет шестнадцати-семнадцати. Голубые глаза. Пышная черная шевелюра. Резко очерченные скулы. Небольшой шрам над правой бровью. Пожалуй, его можно было назвать привлекательным, но в тот момент мне было не до этого.
Был шок. Полное непонимание происходящего. Полная дезориентация. Сон, думал я. Это сон, и я проснусь, и всё будет как раньше. Не мой голос. Не моё лицо. Не моё тело. Странная больница. Приёмник с ретро-музыкой. Нужно просыпаться. Нужно срочно просыпаться, не может быть, что это не сон, невозможно, немыслимо…
«Мы выполним заявки тех, кто любит эстрадную музыку и песни. Вы услышите записи Марка Бернеса, Анны Герман, Игоря Николаева, группы „Интеграл“, а также встретитесь с лауреатом конкурса молодых эстрадных исполнителей Натальей Островой», – сказал радиоприемник.
Для сна слишком много подробностей. Во сне так не бывает. Так только в дурацких фильмах бывает, а ещё в жизни. Я вот, например, не знаю, кто, нахрен, такая Наталья Островая! И что за группа «Интеграл»!
Я лежал. Собирался с мыслями. Вернее, пытался как-то упорядочить хаотично и бессмысленно скачущие мысли. Нужно как-то разобраться… Как-то разобраться – где я, кто я и что вообще, мать его, происходит?!
– Послушайте, – обратился я к соседу по палате, который завалился на койку с книжкой. – Подскажите, пожалуйста, какое сегодня число?
– Девятнадцатое апреля, – охотно отозвался сосед. – Девятнадцатое апреля, года одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого, – торжественно уточнил он.
Восемьдесят седьмого? Интересно, у кого здесь проблемы с головой? У меня или у этого мужика?
Я хотел было возмутиться, попенять на дурацкую шутку и сказать, что с больным человеком шутить некрасиво. Но… почему-то не стал возмущаться. А тут ещё…
«Песня, которой мы открываем передачу, была написана давно. Тридцать лет назад. Впервые она зазвучала на международном фестивале молодежи и студентов в Москве…» – сказал женский голос из радиоприемника.
Я навострил уши. Вот сейчас может быть… Тридцать лет назад – это девяносто второй год. Тальков. Аллегрова. Миша Шуфутинский. «Ласковый май» и всякая мальчуково-девочковая хреновина. Вот, «Мираж» ещё! Или он чуть раньше?.. Я не большой специалист по музыке начала девяностых и вообще – к меломанам себя причислить не могу, но… Что «но» я додумать не успел, потому что из радиоприемника раздалось вот это:
«Если бы парни всей земли
Вместе собраться однажды могли,
Вот было б весело в компании такой
И до грядущего подать рукой»
Ага. Вот в девяносто втором как раз пели про парней всей земли в одной веселой компании! Я шепотом выругался, бессильно откинулся на постели и закрыл глаза. Похоже, я действительно в чужом времени. В чужом теле. Я понятия не имею – как меня зовут и вообще – кто я. Я не знаю, кто мои родители. Я не знаю своих друзей. Я не знаю ничего. Кроме того, что на дворе тысяча девятьсот восемьдесят седьмой.
«Почему я, Господи?!» – взмолился я мысленно.
«Парни, парни, это в наших силах
Землю от пожара уберечь.
Мы за мир, за дружбу,
За улыбки милых,
За сердечность встреч» – пел из приемника Марк Бернес. Я вздрогнул. Мир уберечь от пожара? Мне? Простому сисадмину? Господи Боже мой! Я не спецназовец-агент всесильной разведки. Не ученый. Не профессор. Не супермен. Кого и как я могу спасти?!! Я разозлился. Хотелось орать, ругаться и требовать, чтобы вернули всё как было.
Стоп, стоп, сказал я себе. Стадию отрицания я уже проскочил. Ну, почти… На самом деле, я всё ещё не на сто процентов уверен, что происходящее со мною происходит на самом деле. В стадии гнева я нахожусь прямо сейчас. Толку никакого, только сердце колотится как сумасшедшее, да голова начинает болеть. Какая там следующая стадия? Торг? Ну хорошо, пусть будет торг.
Я сюда попал каким-то совершенно непостижимым образом. Значит, есть возможность и вернуться обратно. Должна быть. Как в фильмах о «петле времени». Нужно сделать чего-то. Пройти какие-то миссии. И тогда вернешься обратно. Только один вопрос. Чего делать-то? Меня инструкцией никто не снабдил. Меня снабдили черепно-мозговой травмой. Хвала всем богам, что, судя по всему, не слишком серьезной…
В общем, мои мысли опять начали путаться, перескакивать с пятого на десятое, и я почувствовал непреодолимое желание спать. Вот и прекрасно, подумал я перед тем, как отключиться. Может быть, проснусь, и всё вернётся на свои места. Всё же, надежда умирает последней! На этой оптимистической ноте меня сморило окончательно.
Глава 2
Проснулся я все там же, на больничной койке. Вернее, меня нагло разбудили. Обход. Пресвятая медицинская троица – уже знакомый мне усатый врач, женщина средних лет и средней же комплекции и сухонький щуплый очень пожилой мужчина восточной внешности. Пожилой мужчина оказался заведующим неврологического отделения, он-то всей музыкой и заправлял.
Меня осмотрели, проверили реакции на раздражители и опросили самым подробным образом. Я честно рассказывал о своём самочувствии, которое было, нужно сказать, вполне приличным. Если не считать слабости и сонливости. Впрочем, слабость и сонливость я приписывал не сколько травме, сколько стрессу, связанному с моим перемещением в это место и время.
– Мама ваша звонила, Алексей – вкрадчиво сказал заведующий. – Скоро приедет, вместе с вашим отцом. Очень беспокоилась. Хотела дежурить у вашей кровати, когда вы без сознания были, но мы отговорили.
Я развел руками – вот такие они, эти мамы, беспокойный народ!
– Ну, выздоравливайте, Алексей, – чинно попрощался заведующий и перешёл к моему соседу по палате.
Очень хорошо. По крайней мере, две новости. Первая – я узнал, как меня зовут. Алексей. Ну, хотя бы что-то. Будем надеяться, что фамилия и отчество приложится позже. И второе – визит родителей. Всё же хорошо, что я головой стукнулся, а не чем-нибудь другим. Как вести себя с родителями, которых я в глаза никогда не видел – я не имел ни малейшего представления. В случае чего, все странности можно будет списать на травму. С травмированного подростка что возьмёшь? С травмированного спрос маленький! И вообще, у меня переходный возраст, гормональная перестройка организма, эмоциональные качели и всё такое. Так что, подростку полагается быть странным. Это его нормальное состояние. Решив для себя этот вопрос, я слегка приободрился.
А теперь… а теперь нужно подумать о времени, в которое я попал.
Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год. Я не очень хорошо знал историю этого периода. Но и не скажу, что не знал вовсе. Кое-чего знал. Значит…
Горбачев и Раиса Максимовна. Перестройка. Сухой закон (восемьдесят седьмой, кажется уже пошел на спад). Очереди и дефицит. Но холодильники у всех полные! Чернобыль уже бахнул. Чикатило ещё не поймали. Первые кооперативы – совсем скоро, и первые «бригады». Ах, да… молодежные банды устраивают побоища «делят асфальт», я про это смотрел кино, как раз про это время… для меня в этом возрасте – важный вопрос, нужно будет всё хорошо разузнать. Чего там ещё? Мы в Афгане, но скоро уйдём. И из Германии тоже. И вообще – отовсюду, но это позже… Ещё… В моде всё паранормальное и эзотерическое. Кашпировский, Чумак, Глобы – это чуть позже, но уже вот-вот. Ещё Юрий Лонго, НЛО и полтергейст. Барабашки, да. Ещё огромный спрос на импорт. Кино, жратва, шмотки, музыка. «Модерн толкинг». Братец Луи. Абба. Майкл Джексон.
Как странно, подумал я. Весь народ прется от импортного и потустороннего. И похоже, что эти понятия в сознании народа перемешались. Импортное народ воспринимает как потустороннее? Или потустороннее как импортное? Нужно будет подумать на досуге.
Ага… Значит, ещё… Сахаров. Собчак. Ельцин, конечно же. Сейчас он в свердловском обкоме, кажется? Или депутат? Черт, нужно было историей больше интересоваться!
Ещё скоро будут съезды, вся страна прильнёт к телевизорам в ожидании исторических решений. И она их получит. Ещё – межнациональные конфликты. Нагорный Карабах, да. Вот уже совсем скоро. Армяне против азербайджанцев. Ещё Средняя Азия – Фергана, Ош… но это позже. Землетрясение в Армении это же восемьдесят восьмой? Или восемьдесят девятый? Плохо быть двоечником…
А что у нас за рубежом?.. Так… «Звездные войны» уже сняты. «Скорпионс» уже поёт и «Айрон Мэйден» тоже. В США Рейган. Ещё? СОИ, которая вроде бы фейк. Холодная война практически закончилась. Тэтчер в Англии. В Германии… А хрен его знает, кто там сейчас в Германии, вообще – их в настоящее время две штуки, этих Германий. Эрих Хонеккер! Черт его знает, откуда всплыло это имя, но кажется он был правителем ФРГ. А в ГДР? Не помню! Устал и вообще – у меня травма черепно-мозговая. И сильный психологический стресс, развившийся в последствии моего сюда попадания! Разберусь. Схожу в библиотеку, почитаю подшивку газеты «Труд» и местную прессу почитаю обязательно. Нужно узнать, чем народ дышит.
Но вообще – положение мое незавидное. Я знаю о многих будущих катастрофах и кризисах. И чего мне делать теперь с этим знанием? Писать докладную записку в кровавый КейДжиБи? Так и так, товарищ майор, довожу до вашего сведения, в следующем году в Армении землетрясение будет серьезное, с жертвами и разрушениями. Но это не точно, может оно через год, может я перепутал. А потом начнутся волнения в республиках, а в 91-м, товарищ майор, всё нае… в смысле – накроется медным тазом. Аккурат в августе месяце, в двадцатых числах! В лучшем случае, эту херню никто не прочитает. В худшем – прочитают, обратят внимание и отправят подлечить травмированную голову.
Во время обхода меня, к слову, посетила безумная мысль – открыться врачам, рассказать им о том, что я прямиком из будущего прибыл, делайте со мной что хотите! Но хватило ума сдержаться. Мысленно я похвалил себя за сдержанность. Вот врачи бы меня услышали и отнеслись бы со всей серьезностью – уехал бы на дурку, только в путь!
Ладно, решил я. Не буду заморачиваться сильно. Буду решать проблемы по мере их поступления.
А пока я разговорился с соседом по палате. Оказалось, что зовут его Николай Петрович («Можно просто дядя Коля»), занимает он ответственную должность в облисполкоме, а сюда попал по причине сотрясения мозга, которое благополучно вылечили («Врачи здесь отменные и кормят на убой!») и теперь Николай Петрович собирается на выписку («Летом в санаторий поеду. В Сочи!»)
Николай Петрович, оказывается, неплохо знает моего отца, который – о чудо! – занимает довольно влиятельный пост второго секретаря горкома партии.
– Деловой человек! – сказал он, внушительно подняв указательный палец. – Светлая голова! Партиец высшей пробы, настоящий! Кристалл! Сейчас таких мало!
– Давно знакомы? – спросил я, пытаясь выведать об отце хоть что-нибудь.
– Ну как знакомы… – замялся Николай Петрович, – по делу пересекались… А насчёт личного знакомства – так где я, а где второй секретарь горкома…
Йес! Значит моего отца зовут Владимир Иванович. А я, соответственно, Алексей Владимирович. Отлично. Ещё бы фамилию как-то выудить.
– А дома-то, – Николай Петрович заговорщицки понизил голос, – дома-то отец, наверное, суров? Строжит?
– Строг, но справедлив, – устало ответил я.
– Он со всеми так! – торжественно объявил Николай Петрович. – Товарищ Петров – он такой, его народ знает! Если с критикой, то всегда по делу! Нет такого, чтобы загнобить человека или там из личных антипатий…
Вот и фамилия, отметил я.
Значит, зовут меня Петров Алексей Владимирович. Главное не забыть! Тут мне почему-то вспомнилась книга Марка Твена о похождениях Гекльберри Финна. Прохиндей Гек Финн часто назывался чужим именем, попадая порой из-за этого в смешные ситуации. Теперь это для меня вполне актуально.
Ситуация потихоньку проясняется. Кто я – более-менее понятно. Когда я – тоже понятно, хоть и поверить в это… сложновато, скажем так. Остается открытым вопрос – где я? Предположим, что меня не занесло на другой конец страны и я всё также нахожусь в родном городе. По крайней мере, у нас (в моём времени и городе) тоже существует улица Льва Толстого и больница на ней…
Мои стройные рассуждения были нагло прерваны. Дверь распахнулась и в палату вошла (впрочем, скорее вбежала) женщина – раскрасневшаяся и запыхавшаяся.
– Алёшенька! – вскричала женщина и на всех парах полетела ко мне.
Я, конечно, напрягся. Судя по всему, родительница очень рада была меня видеть. Что неудивительно. Единственный сын (чёрт, я не в курсе дела – единственный ли я…) попал в такой серьёзный переплёт. Новоиспеченной маменьке моей было хорошо за сорок (скорее даже около пятидесяти), была она женщиной весьма крупной, но в то же время – подвижной, косметикой пользовалась неумеренно, а что касается прически, то определенно маменька имела склонность к химическим завивкам. Одета маменька была в строгий деловой костюм, на лацкане которого вызывающе красовалась – черт знает зачем! – какая-то совершенно безумная брошь, увидев которую Сваровски наверняка помер бы, но не от восторга, а от ужаса.