- -
- 100%
- +
Была моя маменька женщиной шумной, несколько взбалмошной, любила на ровном месте закатить сцену, но при этом отходчивой и, не побоюсь этого слова, доброй. Все эти обстоятельства я выяснил, конечно, спустя некоторое время.
А сейчас родительница обнимала и ощупывала меня.
– Ох, сынок! Мы чуть с ума не сошли! У меня давление скачет, у отца язва обострилась! Что же ты с нами делаешь, сынок!
– Всё в порядке, – я попытался успокоить разгулявшееся материнское чувство. Но тщетно. Было много слёз, объятий и упреков. В общем-то, нормальная мама, подумал я. Но мама оказалась передовым отрядом, основные силы, в лице папеньки и уже знакомого мне заведующего отделением, подтянулись чуть позже.
– Вот, Владимир Иванович, – презентовал меня собственному отцу заведующий отделением, – извольте видеть! Молодой человек вполне неплохо себя чувствует, проснулся, покушал, прошёл необходимые процедуры и… Антонина Степановна! Я вас прошу! Молодому человеку строго воспрещается любое волнение и беспокойство. А вы плачете! Может быть, накапать вам волокордину?
Я обрадовался. Спасибо тебе, добрый человек, заведующий отделением! Одним махом избавил меня от объятий, упреков и слез, а кроме того – назвал имя этой шумной женщины с химической завивкой. Мне, как сыну, знать имя-отчество собственной матери просто жизненно необходимо! Значит, маменька моя – Антонина Степановна, а папенька – Владимир Иванович. Как же замечательно! Мир начинает проясняться и играть новыми красками! Теперь – главное не забыть эту жизненно важную информацию!
– Не нужно волокордину, – объявила маменька голосом человека, который долго, много и незаслуженно страдал и готов страдать ещё. – Мы с супругом очень вам благодарны, Борис Михайлович! Если бы не вы… – маменька всхлипнула, а Борис Михайлович – заведующий отделением – склонил голову в знак глубочайшей признательности.
– Да, товарищ Лейнер, – сказал отец голосом официального докладчика. – Я присоединяюсь к словам жены. За сына вам благодарность. И вообще, – отец сделал неопределенный жест рукой, – отделение у вас, я вижу, в полном порядке. Об-раз-цо-во-е! – Отец назидательно поднял палец. – Спасибо вам, товарищ Лейнер.
Во время этой хвалебной речи, товарищ Лейнер с самым кротким видом кивал, полностью соглашаясь с оратором, мол, что есть, то есть, всё полностью заслужено.
– Можно сказать, отделался легким испугом, – сказал врач с некоторым удивлением. – Мы тут совещались… Даже сотрясения мозга диагностировать не можем. Можем диагностировать аномально долгую потерю сознания, по всей видимости – результат шока. Но ни сотрясения, ни ушиба головного мозга не установлено. Несколько синяков, ссадин – пустяки, до свадьбы заживет. В целом – повезло. Мы, конечно, проколем витамины и все, что полагается, понаблюдаем еще, но мое мнение – все с парнем хорошо.
Родители сосредоточенно слушали.
– Ты-то, Алексей, как себя чувствуешь? – обратился наконец папенька и ко мне. Лучше поздно, чем никогда, обиженно подумал я. Но вслух сказал:
– Всё нормально. Ничего не болит, спать только хочется. И слабость, ещё…
– Слабость, – повернулся папенька к Борису Михайловичу. – Слыхали, товарищ Лейнер? Эх, молодежь, молодежь… перебегают улицу где попало, попадают под автомобили, всё торопятся, спешат. Стукнул-то его пенсионер, инвалид войны, диабетик. Сейчас тоже в больнице с обострением. Я уж сказал т а м, чтобы с него не слишком спрашивали. Сам виноват, оболтус! Ты куда спешил-то, Алексей?
Вот. Начинается. Откуда ж я знаю, добрый папенька, куда я спешил?! Тут нужно осторожнее…
– Не помню, – сказал я. – Что перед этим было – все как в тумане…
Папенька вздохнул и посмотрел на меня с печалью.
– Вот она, молодежь наша, товарищ Лейнер! В тумане! Сплошной туман в голове, – с грустью в голосе сказал мой папенька, неодобрительно покачивая головой. – А вот у нас в их годы – полная ясность была! И понимание текущих задач! – Маменька тяжело вздохнула и всхлипнула.
Не очень-то приятно, признаюсь, получать выговоры и нравоучения от людей, которых первый раз в жизни видишь.
– Ну что вы, Владимир Иванович, – примирительно сказал заведующий, – молодо-зелено, как говорится. А парень держится молодцом! Да уже и на поправку идёт… Анализы новые мы взяли, послезавтра будут готовы, но я уверен, что всё у него в порядке.
– Ладно, – сменил папенька гнев на милость, – ты, Алексей, поправляйся, мы тебя ждём. Да и в школу пора, нечего по больницам валяться, выпускные экзамены на носу!
– Постараюсь! – заявил я со всей возможной ответственностью в голосе.
– Стараться не нужно, нужно брать и делать, – поправил меня папенька. – До свидания, Алексей! Всего доброго, товарищ Лейнер. Всего доброго, товарищ, – Последнее было в адрес моего соседа по палате, который вскочил с койки с проворством вполне здорового человека и почтительно откланялся моему родителю.
– Мы, кажется, встречались? – узнал моего соседа папенька. – Вы, товарищ, где работаете?
– Облисполком, – пискнул мой сосед.
– Угу, – сказал папенька, царственно кивнул головой и удалился вместе с заведующим.
Маменька же задержалась ненадолго для того, чтобы одарить меня прощальной дозой объятий. Впрочем, не объятиями едиными, кроме прочего маменька вручила мне тяжеленный, пахнувший цитрусовыми полиэтиленовый пакет и пообещала прийти завтра.
Некоторое время понадобилось мне на то, чтобы перевести дух. Не каждый день знакомишься с собственными родителями. Впечатление они на меня произвели скорее хорошее. Отец – классический «большой начальник» – серый костюм, дымчатые очки, строгий галстук. Возраста он был неопределяемого, как это часто с «большими начальниками» случается – ему можно было дать и сорок пять, и пятьдесят, и даже больше. В общении отец показался мне человеком суховатым и слегка занудным. Впрочем, это тоже можно списать на профессиональные деформации. А в целом – люди как люди эти мои новоявленные «мама с папой».
Когда родители ушли, я, немного оправившись от визита, исследовал содержимое оставленного маменькой пакета. В нём оказались яблоки, апельсины, плитка шоколада и завернутые в бумагу бутерброды с копченой колбасой. Очень приятно, но аппетита особого не было. Из духовной пищи имелась книга Александра Дюма «Три мушкетера». Прекрасно. Терпеть не могу Дюма. И копченую колбасу тоже. Разложив родительские дары по ящикам тумбочки, я задумался.
А так ли ужасно, что я попал в это время? Конечно, время не самое спокойное и комфортное, но с другой стороны – а когда оно было спокойным? Что у меня было такого прекрасного в моём времени? Кредит за ноутбук? Сто двенадцать друзей Вконтакте? Престижная должность сисадмина в фирме, которая со дня на день загнется? Так ли плох второй шанс в другом теле и другом времени? Как знать, может быть это реально второй шанс для такого не слишком успешного, прямо скажем, человека, как я… А раз этот второй шанс предоставился, то грех им не воспользоваться.
К слову, интересно, если я здесь, то что тогда происходит с моим телом, которое осталось в двадцать первом веке? Алеша Петров теперь там вместо меня? То-то у паренька шок должен быть! Ох, Леха, братан, не завидую тебе, честное слово! Честное, так сказать, комсомольское – ведь я же наверняка комсомолец! Подумав об этом, я тяжело вздохнул. Я абсолютно не представлял, к чему меня обязывает почетное членство в рядах ВЛКСМ…
Глава 3
Три дня на больничных хлебах пролетели быстро. Меня кололи какой-то дрянью, дважды в день измеряли давление и температуру, кормили больничными разносолами – не очень вкусно, но очень сытно. Чувствовал себя я вполне нормально – вставал, гулял по серому больничному коридору, общался с Николаем Петровичем – моим соседом по палате, читал Дюма, будь он неладен. В общем, выздоравливал по полной программе.
Выздоравливая, я слегка привык к жизни в новом теле. К слову, тело это хоть и молодое, но совершенно неспортивное. Алеша Петров определенно недолюбливал физкультуру и не заморачивался походами в качалку. Впрочем, качалки в то время были местами… как бы это сказать… довольно специфическими. А Алешенька Петров – мажор из хорошей семьи. Но мы это поправим, думал я злорадно. Придётся внезапно полюбить спорт! Одно из упущений моей юности это как раз то, что спортом я не занимался от слова совсем. Потом пришлось наверстывать. Ничего, наверстал. Чувствовал себя вполне комфортно. Вот и здесь наверстаю.
В целом я вполне освоился, но были и «но». И одно из главных «но» это отсутствие, блин, интернета! Пусть у них здесь самый вкусный пломбир (нужно будет попробовать, когда выйду на свободу), но нет ютюба. Гугла. Нет электронных библиотек. Стрима. Нет «Танков»! А порнуха – только за большие деньги, подпольно, с риском присесть лет на несколько. И это, мать его, грустно. Впрочем, деваться некуда. Привыкну.
И я привыкал. Валялся на койке. Слушал радио и болтал о том о сём с Николаем Петровичем, которого переименовал в дядю Колю. Кушал копченую колбасу. Каждый день во время, положенное для посещений, ко мне приезжала маменька. С апельсинами и бутербродами. Папенька более своим вниманием больничные стены не почтил – наверное был занят. Перестраивался и ускорялся. К слову, о текущей политической обстановке я много и со вкусом говорил с Николаем Петровичем. Тот оказался мужиком ушлым, зрил в корень, считал молодого (относительно молодого, конечно) генсека Михаила Сергеевича, трепачом и подкаблучником, и ждал надвигающийся писец.
– Разбегутся все, – отчаянным полушепотом откровенничал дядя Коля, отхлебнув чего-то остро пахнувшего из фляги, которую он прятал в недрах своей вместительной тумбочки и содержимое которой обновлял с каждым приходом сослуживцев. – Все разбегутся, дружище! И Кавказ, и Прибалтика! И Средняя Азия! Если сейчас не прикрутить гайки, то… Только всё между нами… – Я кивал и показывал, что мой рот на замке.
– Реформы эти ещё… – сетовал дядя Коля. – Ведь всё растянут! У нас на стройках сколько материалов уходит, – дядя Коля дергал головой куда-то налево. Впрочем, он быстро остывал:
– Нам-то что!.. Мы уже пожили… Вы – молодежь! Вам жить! Вам виднее, как оно лучше. Вот моя дочка всё видик клянчит! Я говорю – дурында, давай лучше в кооператив вступим, с квартирой будешь к концу института, на кой черт тебе этот видик? Нет, говорит, квартиру и от государства можно получить, квартира у любого дурака есть, а вот видиков во всем городе – штук двадцать! Вынь ей да положь! Кино смотреть американское… Магнитофон ей купили – «Соню». Музыку крутит. Я разок послушал – вопли да завывания, или гремит чего-то, будто металлолом сгружают. Оно может быть и хорошая музыка, но мне не понять. Мы в молодости про Щорса пели. Про Буденного. Ну а во дворе, когда под гитару, сам понимаешь, – дядя Коля подмигивал, – «Мурку» или там «Ванинский порт»… Отсидевших у нас много было. Оно глупость, конечно, но по крайней мере, все ясно, как божий день. А сейчас – соберутся, включат эту шарманку и прыгают так, что соседка снизу – Анна Петровна – прибегает и сцены устраивает, мол, империалистическая музыка в семье ответственного работника на всю катушку. Начальству, говорит, напишу. Уж если видик появится, то я и не знаю… А покупать нужно.
– Может обойдется дочка без видика, дядя Коля? – интересовался я, сдерживая улыбку.
– Нет, – грустно мотал головой мой сосед, – дочка бы еще ладно. Супруга – туда же! Нужно, говорит, прислушиваться к современности и не быть дикарём. А когда-то ударницей была, в литейном цеху работала! Потом выдвинули ее по профсоюзной линии – в местком.
– И никак не могут задвинуть назад? – ехидно поинтересовался я.
– Во-во! – утвердительно мотнул головой дядя Коля. – Аристократия, мать-перемать! У меня жигуль – «пятерка», квартира – «трешка», на Ленина, сам понимаешь! Санузел – раздельно! Мебель из карельской берёзы. Дача с крыжовником! В Чехословакию три раза ездила и в Болгарию раз. Сочи и Дагомыс мы и не считаем за отдых. Дубленка висит. Шапка норковая и лисья. Живи да радуйся. Нет! Мало.
– Растут потребности, – согласно кивнул я.
– Да не то слово. Мне вот интересно – что они после видика придумают?! Вот специально куплю, чтобы узнать!
Примерно в таких беседах я проводил свои больничные дни, которые тянулись вяло и уныло, как и полагается больничным дням. Впрочем, их было не так уж и много. Заведующий отделением товарищ Лейнер не обманул – три дня я пролежал в больнице, а на четвертый за мной заявилась маменька.
Маменька имела радостный вид – еще бы, единственный и любимый сын выписывается после серьезной травмы! Кроме объятий она одарила меня гражданской одеждой. Я получил штаны с горизонтальной надписью «SPORT», спортивную курточку и легкий свитерок неброского серого цвета. Но вишенкой на торте стали кроссовки. «Адидас»! Синенькие, с тремя чудесными белыми полосками! Фирма – с ударением на последнем слоге! Похоже, что парень я продвинутый. Такие кроссовки в то время – это как… это как в моем времени последний айфон. Не меньше. В общем, красиво жить не запретишь.
С некоторым внутренним содроганием я выходил на улицу вместе с маменькой. Одно дело – в больнице, где из контактов только сосед по палате, врачи да медсестры. И совсем другое – улица. Хоть и в моем родном городе, но отстоящая от моего времени на тридцать с лишним лет. В мире, который совершенно отличается от моего. В мире, который я застал в раннем детстве, о котором мало знаю и почти ничего не помню. По сути дела, для меня восемьдесят седьмой год был другой планетой. Да, мне было не по себе.
Вопреки ожиданиям, ждала нас вовсе не номенклатурная черная «Волга», но «Волга» бежевая – обычное такси. Маменька взгромоздилась на переднее сиденье, рядом с таксистом, я расположился сзади… И мы поехали!
Ехать от больницы до дома было недолго – минут десять, не более того. Но сколько впечатлений получил я за эти десять минут! Маменька болтала без умолку, я чего-то отвечал – рассеяно и односложно, а сам во все глаза смотрел в окно. Да, это было в высшей степени странное ощущение. Мой город. Но в то же время – совершенно другой. Без рекламы. Без торговых павильонов на остановках и бесчисленных магазинчиков, что разместились на первых этажах чуть ли ни всех домов центра города. Без убогих маршруток, которым давно пора на свалку. Без парковок, заполонивших каждый свободный клочок городского пространства. Вообще, без немыслимого потока машин на дорогах под этот поток не предназначенных. Зато – куча зелени. Газоны на разделительной полосе. Цветочные клумбы у домов. Мы проехали фонтан на Лебедева-Кумача. В моё время на его месте построили парковку. Желтая бочка с квасом, черт побери, одно из воспоминаний детства промелькнуло перед глазами. Мы проехали здание издательства – люди читают газеты за стеклом на стендах. Машин сравнительно немного, на тротуарах полно пешеходов. Лавочки у городского универмага битком забиты пенсионерами – играют в шахматы, читают, общаются. Молодежь тоже видно – вот, у кинотеатра тусит компания человек десять, чего-то бренчат на гитаре, веселятся. У всех растрепанные прически, из шмоток – линялые джинсы, кеды, простенькие куртки… что-то очень легкое и беззаботное было в этих городских видах, но в то же время… Вот очередь в киоск «Союзпечати» – небольшая, но, похоже, постоянная. Вот очередь у ликеро-водочного – очень разномастная – строгие домохозяйки с авоськами, угрюмые мужики неопределяемого возраста, какие-то неформалы в драных куртках и с металлическими браслетами… Очередь на улице у гастронома – что-то продают с машины, похоже, что только недавно подъехали, народу еще мало, но он постоянно прибывает, очередь растет прямо на глазах.
Восемьдесят седьмой, думаю я рассеянно. Вся страна в очереди. Деньги есть, а с товарами не так чтобы все прекрасно. Ладно, разберемся. Мне теперь здесь жить. На другой планете, по сути дела. Во все нужно будет вникать и со всем разбираться. Было немного страшно и волнительно.
И вот, мы приехали. Таксист свернул во двор двенадцатиэтажки по улице Ленина и остановился. Довольно приличный двор. Спортивная площадка, совсем новенькая – брусья, кольца, турники, шведская стенка. Это хорошо, это пригодится. Клумбы и газоны. Тополя, совсем молоденькие, черт бы их драл, терпеть не могу тополя! Несколько гаражей. И – совершенно дикое для человека моего времени – ни одной машины в пределах видимости. Никто не паркуется на проходе, на клумбах и газонах! Немыслимо! В глубине двора – беседка, и там, кажется, идет какая-то жизнь, детвора тусит. Вообще, в воздухе пахнет весной и свободой. А у подъезда, как полагается, на лавочке заседают бабушки – одна с вязанием, одна с газетой, а две просто болтают. Местная социальная сеть. Увидев нас с маменькой, они моментально переключаются.
– Здравствуйте, Антонина Степановна! Как ваши дела? Всё в порядке?
– Добрый день! – говорит маменька дружелюбно. Я тоже здороваюсь. – Вот, только из больницы, – маменька кивает на меня. – Такое счастье, что всё обошлось! Мы с мужем так извелись…
Бабушки слушают. Впитывают информацию с профессиональной доброжелательностью. Кивают сочувственно. Я неодобрительно смотрю на маменьку. Это что, всё время такой обмен инфой?! Нет, мне это не нравится и категорически не подходит. В конец-концов, маменька выгружает всю необходимую инфу, что занимает у нее примерно две минуты. Бабушки удовлетворены. Новая тема для обсуждений получена.
– Выздоравливайте! – важно говорит старейшая на вид бабушка. – Поправляйтесь! – вторят ей товарки. Чего это во множественном числе, думаю я с возмущением. Вообще-то я один здесь болею! Но я молчу и пытаюсь изобразить вежливый поклон.
– Спасибо, – говорит маменька, – ну, мы пойдём, всего доброго!
– Всего доброго, – говорю я, врубая внутреннего дипломата на максимальный уровень.
– Ох, у меня тоже давление так скачет сегодня, – говорит одна из бабушек и в голосе ее скорбь, требующая немедленного сочувствия. Продолжения этого интересного разговора мы не слышим – заходим в подъезд. Подъезд удивляет меня необычайной чистотой. Все лампочки на месте, на окне два цветка – вот оно, скромное обаяние советской номенклатуры. Никаких излишеств, никакой роскоши, но очень прилично.
Квартира наша на пятом этаже – четыре раздельных комнаты, паркетные полы, две лоджии, телефон на тумбочке в коридоре, ковры на стенах и полах, «стенка» с сервизами, книжный шкаф и многочисленные книжные полки, люстры, хрустальные или подделка под хрусталь – черт его знает! Вообще, всё было довольно прилично, но как-то… по казенному, что ли. Немного походило на хорошо обжитый гостиничный номер. Я передвигался по квартире, как шпион. Осматривал, исследовал и пытался запомнить все, что мог. Блин, я не суперагент и к глубокому внедрению в простую советскую семью меня не готовили! Бегло осмотрел отцов кабинет – письменный стол у окна с россыпью бумаг и каких-то брошюр, над столом – портрет Ленина, все в книгах и газетах, на тумбочке телевизор, на окне радиоприемник. В комнате маменьки – терпкий запах каких-то духов, стопка глянцевых журналов на столике, целая цветочная оранжерея на окнах… Зал совершенно безликий – мебельный гарнитур с сервизами, два кресла, диван, столик…
Моя маменька, нужно отдать ей должное, довольно быстро просекла, что со мною что-то не так.
– У тебя голова не болит, Алёшенька?! – спросила она обеспокоенно.
– Нет, – ответил я, стараясь говорить как можно бодрее. – Устал немного.
– Отдыхай! А я пока на кухню – приготовлю… – маменька сделала неопределенный жест рукой. – Иди в свою комнату.
Вот. У меня есть своя комната. Это хорошо. Я и впрямь, натуральный мажор. Я поспешил последовать маменькиному совету и отправился отдыхать. Впрочем, очень скоро мне оказалось не до отдыха.
Свою комнату я исследовал с особой тщательностью. Могу сказать, что комната была – ничего себе. Жить можно. Просторная, светлая, с лоджией, удобной кроватью и письменным столом. Вид учебника по химии за десятый класс слегка испортил мне настроение. А вид учебника по алгебре – еще больше. Из химии я не помню ничего вообще. Из алгебры – почти ничего. А десятый класс – выпускной. И экзамены на носу. И что с этим делать – совершенно непонятно. А ведь после десятого класса полагается куда-то поступать учиться. И, раз уж я весь такой мальчик из хорошей семьи, то поступать не в ПТУ или какой-нибудь ветеринарный техникум, а в институт. На престижный факультет. Где вступительные экзамены, конкурс из отличников и медалистов, приемная комиссия из хищных зверей и всё такое.
Впрочем, есть и хорошие новости. Я – счастливый обладатель японского магнитофона «Шарп». Двухкассетного, конечно. И целой россыпи кассет. Большей частью – МК-60, но есть и с десяток «Сони» и «Басф». Круто! Что же слушает модный парень Алёша Петров, спросил я себя, и принялся изучать вкладки с подписями. Алёша Петров оказался довольно всеядным любителем западной эстрады. Тут тебе и «Модерн Токинг» с классическим в мое время и гипермодным сейчас братцем Луи, тут и «Куин», и «Европа», и «Депеш Мод», и Майкл Джексон. Неплохо, хоть и слишком разнобойно. Чёрт, а ведь эти кассеты – это буквально вся музыка, которая находится в моем распоряжении. А музыку я люблю. И как теперь жить? Без ФМ-станций, без гигабайтов музла из интернета, без музыкальных каналов… Ладно, разберемся.
Я принялся за изучение книжной полки. Тоже ничего особо выдающегося. Совершенно нормальное подростковое чтиво – Жюль Верн, Дюма, Сименон, Гарднер, Буссенар. Еще нашлись Саймак, Шекли и Конан-Дойл. Несколько книг Берроуза о приключениях Тарзана. Тоже неплохо. Но вот я, например, люблю фэнтези. Чтобы драконы и рыцари, гномы и эльфы. Толкиена, вроде бы, издали? Или еще нет? А Желязны? Андре Нортон? «Война престолов» вообще еще не написана! Как, всё же, тяжело жить не в своей эпохе, подумал я. Большинство вещей, к которым ты привык, от смарт-часов до «Игры престолов» еще не существуют. Что же мне, самому их, что ли, изобретать?
Впрочем, это все пустяки. Значит, есть молодой человек по имени Алёша Петров. Он любит детективы и фантастику и, скорее всего, не любит химию и всякую геометрию. Что еще? Алёша Петров в том прекрасном возрасте, когда гормоны зашкаливают, начинается бунт, а организм требует самостоятельности и независимости. И еще – у Алёши Петрова есть своя комната. Какой из этого всего мы можем сделать вывод, задал я себе вопрос, покосившись на томик Конан Дойля. А вывод мы можем сделать следующий – где-то здесь, в недрах собственной комнаты, у Алёши Петрова есть нычка. Тайник. Любому, нахрен, подростку полагается иметь тайник! С вещами жизненно необходимыми, но такими, о существовании которых родителям лучше не знать. Тайник обязан быть, а я – обязан его найти. Сделав этот замечательный вывод, я приступил к поискам.
Глава 4
Искал я долго и упорно, стараясь по возможности не шуметь и не привлекать внимания маменьки. Черт, я слишком давно был подростком. Совершенно забыл, где они прячут запретное. Пришлось делать тотальный обыск. В общем, журнал «PLAY BOY» я нашел в ящике, под кучей детских пластинок. Довольно затертая колода карт с обнаженными девицами хранилась в зимнем сапоге. В томике Гарднера нашелся черный конверт, а в нем – фото обнаженных дам, Брюса Ли и группы «Айрон Мейден», черно-белые и довольно паршивого качества, явная кустарщина. Но это все пустяки. Главное оказалось в прекрасной книге Вениамина Каверина «Два капитана». Простой почтовый конверт. Без марок и подписей. А в нем… Хрустящие советские деньги. Шестьсот восемьдесят пять рублей. И еще – двадцать долларов одной купюрой. Брюс Ли и «Айрон Мейден» еще куда ни шло. Тлетворное влияние Запада, конечно, предосудительно, но не ужасно. С каждым может случиться. От прослушивания «Братца Луи» тоже никто не застрахован – музыка, конечно, чуждая, но молодо-зелено, что возьмешь… А вот порнуха (хотя это эротика же, но кто там будет разбираться!), да еще и иностранная валюта… Это, знаете ли, статья уголовного кодекса. И срок заключения. Да еще и приличная сумма советских рублей. У простого (ну ладно, пусть не очень простого) одиннадцатиклассника – откуда дровишки? Нужно еще здесь покопаться. Может у Алёши Петрова здесь где-то «Стечкин» заныкан, а в свободное от уроков время он с корешами выносит сберкассы или грабит подпольных советских миллионеров – нарождающийся класс буржуазии?
– Алёша-а! – раздался призывный голос маменьки. – Алёша-а-а!! Обедать!
Я пошел на зов, тем более, что есть действительно хотелось. На кухне была раскрасневшаяся маменька и приятно сервированный стол, на котором издавала убойные запахи тарелка супа, кажется, харчо. Я опустошил тарелку почти моментально и получил на второе порцию макарон с очень приличной котлетой. Все это было прекрасно, насытившись, я поблагодарил маменьку от всей души.
– На здоровье, сынок! – расплылась в улыбке маменька и поставила передо мною громадную чашку кофе. Без молока. Конечно, есть люди, которые пьют кофе без молока, и делают это с удовольствием. Это, вероятно, какая-то особая порода людей. Им всё ни по чём. Они могут пить чай без сахара. Или томатный сок с солью. Вставать в пять утра, обиваться холодной водой, завтракать овсянкой и летать в космос. Лично я к этой породе людей никогда не принадлежал. И я терпеть не могу кофе без молока. Казалось бы – чего проще – попросить молока у любящей и заботливой маменьки? Но! Откуда я нахрен знаю, какой кофе любит Алёша Петров?! Может у него непереносимость лактозы? Или он в принципе ненавидит молоко в любых его проявлениях – от кефира до мороженного? Вот она, несчастная доля человека, попавшего в чужое время. Приходится пить и терпеть. И изображать удовольствие.